Прашкевич Геннадий Мартович

Досет провел указательным пальцем по запылившимся книжным корешкам.Записки Естественного Института. Труды Лайярда, Смита, Крамера,Гротенфенда… Это понятно, Анхела — археолог. Но зачем тут работыЭнгельса, Кортланда, Депере — всех этих политиков и социалистов? Неужелиполковник Клайв, бывая на приемах Анхелы, ни разу не намекнул ей нанеуместность столь тенденциозной литературы? Народный президент — куда нишло. Он сам был социалистом. Но и его могли смутить кое-какие из книг,собранных Анхелой Аус. Например, коричневые романы Ганса Цимберлейна… — Что это? — спросил майор, останавливаясь перед широкой нишей, вкоторой аккуратно, как плоские сигаретные коробки, стояли в ряд глиняныетаблички. — Клинопись, — заметил Витольд, — Анхела Аус гордилась своимсобранием древних шумерских текстов. Я наводил справки в университетеЭльжбеты — работы Аус не пользовались широкой известностью, но ни одинспециалист не отзывался о них с пренебрежением. — Чем она, собственно, занималась? — Мифологией древнего Шумера, в частности — разработкой эпоса оГильгамеше. — Гильгамеш — это человек? — Даже царь. — Чем же он так известен? — Он правил доисторическим городок Уруком. Очень давно. Тысячи за трилет до нашей эры. Я внимательно просмотрел книгу о Гильгамеше, выпущеннуюу нас несколько лет назад. Кстати, ее иллюстратором был Этуш, тюремныйхудожник. В свое время он имел неплохой доход, дружил с археологомШмайзом, был вхож в дом Анхелы Аус… — Я запомню, — кивнул Досет. — Расскажите о царе. — Этот Гильгамеш был большой оригинал. Подружившись сполузверем-получеловеком по имени Энкиду, он разорил не только врагов, нои собственный город. А потом сумел поссориться и с богами. — А в чем важность подобных сказок? — удивился Досет. — Стоит литратить время и средства на их изучение? — Традиции, — пожал плечами эксперт. — Это не нами заведено…Гильгамеш отверг любовные притязания богини, а когда умер от неизвестнойболезни его друг Энкиду, отправился искать секрет бессмертия, надеясьнаградить им всех живущих. — И нашел? — Да… чтобы тут же потерять. Утомленный переездом через море,Гильгамеш прилег отдохнуть, и змея выкрала у него бесценную траву, настойиз которой давал бессмертие. Глина и книги… Тщательно, дюйм за дюймом, Досет осматривал библиотеку. В толстыхпапках Анхела Аус хранила бесчисленные вырезки из газет, журналов,разрозненные записи, оттиски статей, непонятные майору расчеты. — Пусть наши люди просмотрят все это, — приказал Досет эксперту. -Меня интересуют личные записи Анхелы Аус. Ее дневники, письма, заметки,рукописи, запись расходов. Я пришлю в помощь сотрудников Нуньеса. Пустьстарый лис не думает, что отвечать за все будем только мы. Совместнаяработа пойдет ему на пользу. Не правда ли, Еугенио? — Это так! — согласно подтвердил лейтенант. Все трое — Досет, эксперт, лейтенант — поднялись в спальню. В небольшой, оскверненной моряками, комнате валялось порванное белье.Рубашка, повисшая на расщепленной дверце вскрытого шкафа, была явнофранцузская… — А взгляните на обогреватели! — восхищенно заметил Чолло. — Плитка кплитке! Доктор Шмайз вывез эту глазурь из Ирака. Ей, наверное, тысячилет… Бешеные деньги, майор! — Оставьте! Чем не понравился морякам портрет? Портрет, о котором говорил Досет, висел в простенке. Волевое лицо, окруженное седым облаком клубящихся, будто поднятыхпорывом ветра, волос; огромный выпуклый лоб; квадратная, как учеловекобыков, борода; странные, по-женски нежные, необычайной голубизныглаза… Портрет с трудом вмещался в раму. Она была ему тесна. Духовнотесна. Видимо, это и возмутило моряков — над властно поднятой бровьючернело звездчатое, как в стекле, пулевое отверстие. — Кто изображен на портрете? Эксперт пожал плечами. — Но какую-то привязку отыскать можно? Родственник? Историческоелицо? Друг дома? — Пока я могу сказать одно: не таниец. — Но написал-то портрет таниец! — усмехнулся майор. — Видитезавитушку в нижнем левом углу? _Э_т_у_ш_! Наш старый знакомец! — ивыразительно взглянул на лейтенанта. — Не забудьте позвонить в госпиталь.Пусть напичкают художника каким-нибудь стимулирующим дерьмом. Вечером онмне понадобится. — Можно исполнять? — Да, Еугенио!.. И скажите Дуайту — беседу с Анхелой я буду вести в"камере разговоров". Пусть подготовит туземца, этого Этуша и… "Лору".Она нам тоже понадобится! 3. В "КАМЕРЕ РАЗГОВОРОВ" Досет не сомневался в успехе, но глоток скотча был, пожалуй, нелишним. Он, этот глоток, как бы отмечал переход к действиям. К действиям,конечным итогом которых являлось выяснение истины. Люди умеют скрыватьсвои истины, они нашли много способов их скрывать. Но способов вырватьистину ничуть не меньше. И все же Досету было нелегко. Длинный узкий конверт с личной печатьюбанкира Ауса, доставленный десять минут назад вернувшимся из столицыкапитаном Орбано, вызывал неприятный холодок в груди. "Родина переживает трудные времена, — писал Аус. — Дух наживы, духхищничества, коррупция, царившие в кабинете Народного президента, привелистрану к экономическому развалу… Мы, свободные танийцы, всеми силамидуши веруем в успех великого дела, начатого полковником Клайвом и Вамилично, майор… Прошу принять скромные пожертвования… Уверен, онипозволят Вам улучшить работу вверенного Вам отдела…" В конверте находился и чек. Выписан он был на предъявителя. Досет хмыкнул. Антонио Аус знал, что делал. Он не звонил полковникуКлайву, он не упрекал Ставку. Даже в письме к Досету он ни словом ненамекнул на положение дочери, заключенной во Внутреннюю тюрьму. Чувство, охватившее майора, было сложным. Он должен был выполнитьприказ ставки, должен был выяснить степень мнимой или действительной виныдочери Ауса. И в то же время оказаться полезным банкиру… Над этим стоило подумать. Как бы то ни было, Досет понимал Ауса. Об Отделе национальнойразведки ходили по стране разные слухи. Мрачные подземелья, каменныемешки, кишащие голодными крысами, пытки током, бессонницей, химическаяобработка. У Ауса были причины для тревоги, хотя Досет не верил всерьезность дела. Самолет — да! С этим следует повозиться! Но Анхела…Это тот подарок, который шлет ему, Досету, Бог. Избалованная, капризная,начитавшаяся своих книжек, она могла вообразить что угодно; в концеконцов, она даже туземцу могла помочь… Почему бы и нет? Ведь у нее былид_е_н_ь_г_и_… По узкой каменной лестнице майор спустился в "камеру для разговоров".В этой бетонной клетке всегда пахло крысами. И — ничего лишнего!Деревянный стол, в углу — ржавая раковина. Кресло для Досета, второе -неудобное — для допрашиваемого. Наконец, "Лора" — голая металлическаякровать, снабженная системой замков и электропроводки. Повинуясь знаку Досета, дежурный сержант передвинул кресло. Онодолжно стоять так, чтобы, подняв глаза, он, майор Досет, сразу мог впитьсявзглядом в глаза допрашиваемого. О, нет! Он, Досет, не собирался ломатьребра дочери банкира! Но ведь, кроме нее, предстояло говорить еще и стуземцем. А из таких, как он, слова вытягивают плетью. Впрочем, и Анхелуследовало припугнуть… Никаких сантиментов! Спокойно и деловито майор ожидал женщину, о которой так много слышали с которой никогда не думал увидеться. Сколько еще? Около пяти минут… Пользуясь этим, майор просмотрел доставленную из виллы "Урук"телеграмму. "_Н_а_ш_е_л_!" — сообщал из Ирака доктор Шмайз. Дата на бланкетрехнедельной давности, о чем шла речь — неизвестно, но Досет знал, чтосамыми сильными аргументами в борьбе за скрытую истину бывают иногдааргументы случайные… Майор слышал, как лязгнула дверь, как громыхнули на каменной плитетяжелые башмаки морских пехотинцев. Потом он услышал почти потерявшиеся вэтом шуме шаги Анхелы Аус, грохот затворившейся за моряками двери, и то,как Анхела Аус легкими, почти неслышными шагами приблизилась к столу и, неожидая приглашения, опустилась в неудобное кресло. Досет незаметно потянул ноздрями душный и сырой воздух. Емупоказалось? Нет… От Анхелы Аус и впрямь пахло не то травой, не толесными цветами… Непонятно пахло, тревожно. Майор ждал. Он не спешил поднять голову. Пусть, думал он, присмотрится Анхела к голым стенам, к "Лоре", кржавой раковине. Пусть хоть на секунду почувствует она отчаяние, наконец,страх. Пусть этот страх холодом сведет ее мышцы, тошнотворно уйдет к ногами так же тошнотворно вернется к сердцу. Он знал, _к_о_г_д_а_ наступает такой момент. И дождавшись, поднялголову. Увиденное его поразило. Дочь Ауса, кутаясь в руану, сшитую из тончайшего, прохладного даже навзгляд, шелка, чуть недоуменно, но без особого интереса разглядывалалейтенанта Чолло — тот, каменно застыв у входа, ошеломленно выкатил наАнхелу круглые поблескивающие глаза. Меньше всего, казалось, Анхелузанимал Досет, и все же каким-то внутренним чувством майор понял: Анхелавидит его, воспринимает каждое движение и… не испытывает ни смятения, нистраха! Досет сразу сменил тактику. — Вас что-нибудь удивляет? — Нет, — мягко ответила дочь Ауса и, поправив длинными пальцамисползающую с плеча руану, обернулась. Продолжить допрос Досету помешал Чолло. — Витольд просил разрешения войти, майор! — Пусть войдет, — как ни странно, Досет обрадовался неожиданнойоттяжке. Витольд боком, по-старчески, вошел в камеру, проворчал под нос что-тообидное и вызывающе прочно утвердил штатив посреди "камеры разговоров". Затвор щелкнул. Витольд буркнул: — Благодарю! Он мог не заботиться о вежливости, но так уж у старика получилось.Досет промолчал. Бог с ним, с Витольдом… Ткнув пальцем в кнопку магнитофона, он холодно спросил: — Имя? Она улыбнулась. — Анхела Аус. — Место рождения? — Я никогда не знала ни своих настоящих родителей, ни своего местарождения. Меня нашли в Мемфисе, и до семнадцати лет я воспитывалась примонастыре Святой Анны. — Сколько вам лет? — Двадцать шесть. — Образование? — Школа при том же монастыре, затем университет Эльжбеты. — Где проживали последние пять лет? — В Ниданго. Но часто выезжала в столицу. — Ваши знакомства? — Кто именно вас интересует? — Самые близкие друзья. Она без колебания назвала известную модистку; двух художников, осудьбе которых Досет ничего не знал; семью социолога, публичнорасстрелянного еще в марте — за связь с либертозо; семью Народногопрезидента, высланную в Уетте; доктора Курта Шмайза, еще не вернувшегося вТанию; наконец, жену генерала Нуньеса и, не без милой улыбки, полковникаЙорга Клайва. Пока Анхела говорила, Досет внимательно ее изучал. Восхитительная, ввысшей степени восхитительная женщина! Хотелось улыбнуться, прикоснуться кее рукам, которые она прятала под руаной… Досет поймал себя на том, что откровенно любуется дочерью Ауса, ихолодно заметил: — Простительно ли истинной танийке иметь столь пеструю,предосудительно пеструю библиотеку? Я говорю о книгах, собранных вами встенах виллы "Урук". — Специалист должен знать все, что делается в смежных с его наукойобластях. — Вы хороший специалист? — Да, — сказала она без колебаний. — Я хорошо знаю историю. — Но зачем изучать заведомо ложные теории? Вы понимаете, о какихтеориях я говорю? — Досет намеренно не произнес вслух любимое словоНародного президента — социализм. — Специалист должен быть беспристрастен. — А если под этим термином прячется сознательная ложь? Анхела не успела ответить. В камеру, не обращая внимания налейтенанта, вошел эксперт Витольд. Его узкие старые щеки густо расцвели -старик был раздражен, даже взбешен. Но Досет почувствовал удовлетворение. Эксперт не лгал — эта чушь с самозасвечивающимися пленкамиподтвердилась! Пластинки, принесенные Витольдом, были сырые, и их забивалабеспросветная чернота! Знаком отпустив Витольда, Досет молча раскурил сигару. Клуб сизогодыма доплыл до Анхелы, и Досет отметил, как уклончиво, как неуловимодрогнули ее ресницы… Усмехнувшись, Досет предложил сигару лейтенанту.Пусть курит. Анхеле не нравится дым… Отлично! И, уже обращаясь к ней,произнес: — Анхела Аус! Вы находитесь в Отделе национальной разведки! С вамиразговаривает майор Пол Досет. Чем честнее, чем проще будут ответы навопросы, которые мы сформулируем, тем быстрее вы сможете вернуться к своимпривычным делам, к своему дому. Как правило, люди любят упираться, им нехочется говорить о своих проступках вслух. _В_а_м_ я помогу. Сейчас выуслышите запись некоторых ваших телефонных бесед. Надеюсь, это раскроетвам глаза на характер предстоящей беседы. "Я думал, ты у Октавии… — Только Анхела могла уловить скрытоебеспокойство Антонио Ауса. — В такие дни нехорошо оставаться одной". — "Очем вы, отец?" — "О самолете, который разбился вечером близ Ниданго.Говорят, на его борту были иностранцы. Я видел полковника Клайва: онвсерьез озабочен возможностью иностранного вмешательства во внутренниедела Тании. Ниданго — порт. Вторжение, если оно состоится, несомненнопоследует и через Ниданго." — "Что это за самолет, отец?" — "Не знаюподробностей. Да и зачем это тебе? Кто с тобой, кстати, сейчас в вилле?" -"Пито Перес, отец." — "Пито — хороший парень, но где остальные?" -"Скучают в казармах. Генерал Нуньес готовит добровольцев для очереднойпрочистки лесов Абу…" — "Я пожалуюсь Клайву! Нуньес не имеет праваоставлять тебя одну в незащищенной вилле!" — "Не надо звонить Йоргу, отец.В Ниданго сейчас птиц меньше, чем морских пехотинцев! И еще… Этотсамолет… В нем действительно были иностранцы?" — "Так мне сказал Йорг. Яему верю." — "А кто занимается самолетом, отец?" — "Кажется, генералНуньес…" Майор молча переключил скорость магнитофона. "Анхела, дорогая! — доверительный, хищный голосок принадлежалОктавии, третьей по счету, красивой, но весьма недалекой жене Нуньеса. -Тебя интересует разбившийся на западе Абу самолет? Что за чудачество, моярадость!.. И что я могу знать?.. Ведь он же упал не за моим окном! -Октавия рассмеялась и перешла на трагический шепоток: — Ты постоянноодариваешь меня идеями! Я вдруг поняла, как мне следует начать свой роман!Слушай! — и процитировала: — "…И тогда горизонт яростно раскурил длиннуюалюминиевую сигару самолета!" — Достаточно! — сказал Досет и выключил магнитофон. "Почему он его выключил?" — удивленно и настороженно спросила себяАнхела. Ведь самое главное в разговоре с Октавией было связано не ссамолетом, а с Гильгамешем… Унижение… Именно унижение вновь и вновь переживала Анхела,разговаривая с Октавией. Разве обман не унижает? Разве жизнь Октавии не обман? Отсутствие выездов, яхта, поставленная на прикол, неприятные новостииз лесов Абу, где один за другим погибали знакомые офицеры, — все это,конечно, могло выбить из колеи привыкшую к вниманию, к обществу женщину.Но взяться за литературу, причем литературу историческую!.. Толькоограниченность Октавии мешала ей заметить опасность избранного пути. Это мой пример повлиял на Октавию, — сказала себе Анхела. — А жаднаязависть лишь подлила масла в огонь… Как по-дилетантски обратилась кистории жена Нуньеса! Дешевые популярные работы, альбомы, иллюстрированныекаталоги… Она решила писать о Гильгамеше! Плоско и мелко толкуя плоскиеи мелкие мысли популяризаторов, Октавия мечтала о масштабном полотне,которое объяснило бы человечеству парадокс Гильгамеша. "Как?! — возмущалась Октавия. — Тысячи лет подряд люди восхищаютсяцарьком, заставившим стонать свой собственный горд! Господи правый!.. Аэта его встреча с пьяницей Энкиду!.. Нет, Анхела, что там ни говори,история не имеет права хранить подобные документы! Они пусты! Они,наконец, безнравственны!" "А ты не подумала, Октавия, что странности Гильгамеша моглипроистекать и оттого, что он не встретил в своем времени ни одного вчем-то равного себе человека?" "А другие цари?" "Дело не в титулах..1 2 3 4 5 6 7

Почему именно они чистоинтуитивно угадывают то, до чего не доходит логика?" Она вспомнила вечер, проведенный Шмайзом, художником и ею года четыреназад. Был спор, вызванный неудачной фразой Шмайза. Он хотел сказать, чтоне настоящая, не цветущая _с_е_й_ч_а_с_ жизнь имеет определяющее значениедля археолога, но фраза не получилась. Вышло так, будто ему, Шмайзу,древняя стена дороже живого города. Этуш фыркнул презрительно: — Курт, если помнишь, портрет Моны Лизы, жены Франческо дельДжокондо, остался незавершенным. И все же, по словам Вазари, "этопроизведение написано так, что повергает в смятение и страх любогосамонадеянного художника, кто бы он ни был!" Так что же важнее, по-твоему?Портрет Джоконды или его оригинал? — Ты не понял меня, — рассердился археолог. — Искусство всегдавторично! Этуш ухмыльнулся. — Тогда почему люди вот уже четыреста лет восхищаются портретом МоныЛизы и ничуть не тоскуют по утраченному оригиналу? Шмайз растерялся. — Если уж мы заговорили о Джоконде, — махнул короткой рукой Этуш, — уменя найдется еще одно замечание… Моне Лизе, когда Леонардо взялся ееписать, было около двадцати лет. Так утверждает ученик Леонардо ФранческоМельци. Мона Лиза позировала художнику в костюме Весны, в левой рукедержала цветок коломбины… Почему же, Курт, на знаменитом холсте мы видимне цветущую женщину, а… вдову? — Вдову? — неприятно удивился Шмайз. — Ты просто много выпил! — Именно вдову! — шумно рассмеялся Этуш. — Да, я пьян. Но Леонардонаписал именно вдову! Или он большой шутник, или я… большой невежа! — К правде ближе второе, — проворчал Шмайз. Но Этуш не слушал археолога. Расплескав вино, он налил себе полнуючашу и пьяно уставился на Анхелу: — Леонардо написал вдову! Не просто вдову, а символ вдовы. Символнашего горького мира! И не знай я тебя, Анхела, я бы сказал — Леонардонаписал тебя! — Не льсти, Этуш. Мне далеко до Джоконды! — Не ищи в моих словах буквализма. Да, у вас все иное — руки, волосы,уши. Но вы идентичны в своей загадке. — В какой загадке, Этуш? — насторожилась Анхела. — Ладно, — отмахнулся художник. — Я попробую написать вдову. Это небудет портретом новой Джоконды. Нет! Но это будет все тот же символ, ибосимволы в нашем мире следует подновлять… Этуш не написал портрета Анхелы. Он не выдержал шумного успеха,выпавшего на долю первых его картин, не выдержал непонимания, пришедшеговслед за успехом. Он стал много пить, ему резко изменил вкус. После выхода в свет роскошного издания эпоса о Гильгамеше,иллюстрированного стилизованными печатями, Этуш поссорился с археологом иперестал бывать у Анхелы. Он быстро опускался. Вечно пьяный, хватался тоза одно, то за другое, но нигде не мог обрести себя. Вместо обещаннойсимволической вдовы он написал в приступе пьяного безумия портретассирийца, наградив его глазами Анхелы. А затем наркотики и, наконец,тюрьма… "И все же именно Этуш, — подумала Анхела, — сумел, пусть иподсознательно, угадать мое тайное тайных…" — Я никогда не писал ее! — вопил Этуш. — Тебе не надо умирать! — убеждал Досет. — Тебе нужно работать,спать, пить скотч, пользоваться плодами успеха… Подойди! Разве ты неписал ее? — майор резким движением, испугавшим художника, сорвал тряпку спринесенного из лаборатории портрета. Лоб, борода, щеки ассирийца были заклеены пластырем. Тем яснее былиглаза, глянувшие на Этуша. — Вдова! — потрясенно отступил художник. Странно закатив глаза, он вздрогнул, пошатнулся, по его короткимрукам пробежала дрожь, — и вдруг, сразу, Этуш упал, ударившись головой обетонный выступ. — Унесите его! — брезгливо приказал Досет. Ни на кого не глядя, чувствуя, что еще один вариант отработанвпустую, майор бросил недокуренную сигару в пепельницу. Металлическийбраслет попался ему под руку, звякнул. И как ни был легок этот звук,Анхела его уловила. Майор вздрогнул. Дочь Ауса смотрела на браслет так, будто в "камере разговоров",наполненной флюидами ненависти и страха, присутствовало с некоторых пореще одно, невидимое, но строгое существо — все понимающее, ни на что незакрывающее глаза… 6. ПРОВЕРКА НА ЧЕЛОВЕКА Кайо потерял сознание. Дуайт, наклонившись над "Лорой", равнодушнопоправил впившиеся в запястья журналиста наручники. Голый бетон… Мертвая, сырая тишь… С нервным, почти болезненным интересом Досет принял из рук лейтенантабумагу, исписанную мелким почерком Витольда. Что написал эксперт? "…По преступной небрежности капитана Орбано в личном деле А2отсутствуют отпечатки пальцев. Лингвисты отдела полагают, что великолепное знание А2 всех танийскихнаречий не является подтверждением ее действительно танийскогопроисхождения. Никто не знает, кем она была брошена семнадцать лет назад увхода в монастырь Святой Анны. Мы нигде не нашли фотографий А2, а наши попытки получить такиефотографии в тюрьме результатов не дали. В первые же часы пребывания А2 в спецкамере Внутреннюю тюрьму Нидангопокинули крысы. Это может быть случайным совпадением, но я все же рискнусвязать случившееся с радиошумами, отмеченными мной при появлении А2 в"камере разговоров". А2 — женщина волевая, крайне уравновешенная. Исходя из всеговышесказанного, я бы рекомендовал, майор, совместить допрос А2 с проверкойее на человека". Он многого хочет! — подумал майор. Проверка на человека… Запугать, сломать допрашиваемого убийством,совершаемым на его глазах, — такое делалось не часто… Майор, не торопясь, вынул из нагрудного кармана письмо, перехваченноесотрудниками Витольда, и положил его на стол так, чтобы Анхела со своегоместа не смогла прочесть в нем ни строчки. "Анхела! — писал доктор Шмайз. — Я нашел то, что вам хотелось найти! Археология полна неразгаданных тайн. В 1844 году английскийестествоиспытатель Дэвид Брюстер нашел в Кингудском карьере стальнойгвоздь, внедренный в кусок твердого песчаника. В 1869 году в штате Невадав полевом шпате, добытом со значительной глубины, обнаружен металлическийвинт. Восемнадцатью годами раньше некто Хайрэм Уитт вынул аналогичнуюнаходку из обломка золотоносного кварца. Странные находки, не правда ли?Но они ничто перед тем, что нашел я! Самые разные чувства владеют мною сегодня, но среди них нет, ксожалению, удовлетворения. Может быть, это от усталости, а может, оттого,что я перестал понимать смысл собственных находок. Да, я знаю, за семьдесят лет работ в Ираке археологи вряд лираскопали более одного процента всех погребенных в его земле историческихбогатств; среди остающихся в неизвестности девяноста девяти процентов явнонайдется много удивительного. Но я — ученый. Я знаю, что даже самоеудивительное следует рассматривать с позиций логики. Как рассматриваем мы,например, темные места "Уриа…" или "Ангальта кигальше…" ["Днисотворения…", "От великого верха к великому низу…" — фрагментыдревнейших шумерских мифов.] Вскрыв пески над стенами найденного нами Ларака, я сразу наткнулся наруины древнего эккура [эккур (шумерское) — храм]. Термический ударневероятной силы размягчил, расплавил каменные стены семиэтажной башни, иони застыли бесформенной массой, которую не брала никакая кирка. Что за небесный огонь поразил обитель жрецов? Какая неведомая силаобрушилась на несчастный город? В недоумении взирал я на загадочные руины. Сырой кирпич можнорасплавить лишь в очень сильном огне в специальных печах. Что расплавилосырой кирпич на открытом воздухе? Я подумал о молниях. Здесь, в Ираке, воздух настолько насыщенэлектричеством, что хвосты лошадей перед грозой торчат вверх, как щетки…Но удар молнии не мог сжечь целый город! Я обратился к вашей работе, посвященной мифическому оружию шумеров -оружию Замамы, абубу, "потоку пламени". И сразу вспомнил из столь любимоговами эпоса: "Небеса возопили, земля мычала. Света не стало, вышли мраки.Вспыхнула молния, гром раздался. Смерть упала с дождем на камни". Анхела! В тех же оплавленных руинах, под сводами эккура, я обнаружилчеловеческий скелет, радиоактивность которого превышала обычную впятьдесят раз! Скелет находился в грубом каменном саркофаге. И на левом запястье былбраслет, выполненный из неизвестного мне сплава — тяжелого и почтипрозрачного. Я не знаю, Анхела, как следует оценивать мою находку, но догадываюсь,что об этом _з_н_а_е_т_е_ вы. Рискну утверждать, что вас никогда неинтересовала история нашей цивилизации сама по себе; вас интересовал этотпотерянный в дымке тысячелетний браслет. Вы о нем _з_н_а_л_и_. Кем был несчастный, пораженный радиоактивностью? Уж не самим лискитальцем Гильгамешем? Или его другом Энкиду, погибшем в борьбе снебесным быком?.. Я растерян, Анхела. Я знал о шумерах многое. Знал, что в темных своих веках они возводилибашни, выращивали ячмень, строили сложные ирригационные системы,пользовались письменностью и гальваностегией. Но трудно поверить, что детиШумера могли видеть и такое апокалипсическое действо: "Из глубин небесподнялась туча. Адад в ней ревел, Набу и Лугаль вперед выступали. Факелыпринесли Аннунаки, их огнем осветили землю. Грохот Адада наполнил небо,все блестящее обратилось в сумрак!" А ведь эти слова приводятся в древних шумерски мифах! Кроме того, передо мной лежат оплавленные руины Ларака. И этотскелет… Все мы, Анхела, в той или иной мере злоупотребляем правом историкасудить о предыдущем на основании более известного нам последующего. Ногде, скажите, истина, если о ней можно делать столь взаимоисключающиевыводы?.. Атомный взрыв в Шумере! Боже правый! Я жалею, что не умер вболотах Ирака год, два года назад, когда прошлое не казалось мне такимпоистине непостижимым! И еще, Анхела… Я теперь знаю, что для вас человеческая историяпрактически не имеет тайн. Но мне хочется знать больше. К_т_о _в_ы_? Я задаю этот вопрос с горечью. Я не разглядел, не понял вас. Я толькопугался вас, когда находился рядом. А теперь, когда нашел мужествоспрашивать, боюсь — вы не дождетесь меня… И если я вас и вправду неувижу, помните: мы, люди, как бы ни был еще жесток и темен наш мир, давноспособны отличать добро человеческое от добра божественного!.. ЕСЛИ ВЫ НЕЧЕЛОВЕК, ТО КТО ВЫ?" Что она, — хмыкнул про себя Досет, — и впрямь святая? И перевел взгляд на Анхелу. Браслет на ее руке и его двойник, найденный Шмайзом, — они, конечно,не тайный знак, не пароль либертозо… Что бы это ни было, — сказал себе майор, — я не дам Анхеле водитьсебя за нос. Слишком много чудес! Я предпочитаю ясность и простые решения.И займусь не браслетом, а главным. Это главное — самолет! Но с этой минуты странная нерешительность, которой майор никогдараньше не чувствовал, стала явственно вмешиваться во все его планы. — Анхела! — сказал он, подавляя в себе эту нерешительность. — Припытке током самое страшное — язык. Он влажный и воспринимает удар сразу.Нет людей, способных вынести такую боль. Вот почему в вашем молчании нетсмысла. Туземец заговорит!.. А если он все же окажется исключением, яброшу на "Лору"… вас! Вы слушаете меня? — Да. — Тогда ответьте, — Досет не спускал с нее глаз, — почему вы нескрыли следов пребывания Кайо в вашей вилле? Даже кровь с подоконника несмыли! Не спрятали испачканный бинт… Вы что, впрямь жаждалипознакомиться с "камерой разговоров"? Вас интересовал этот браслет? Ведьон, кажется, двойник вашего? Анхела улыбнулась. Два дня назад браслет на ее руке засветился. Это значило — станцияперехода запущена, энергия, необходимая для переброски, собрана, времяпребывания Анхелы в Тании подошло к концу. Удивленная вопросом Досета, Анхела сосредоточилась — и мысли майораоткрылись ей: "Она не человек… Зачем она вмешивается в наши дела?..Проверка на человека…" Откуда, удивилась она, это странное желание отторгнуть меня от людей?И ту же прочла в мыслях майора: "Ларак… Небесный бык… Радиоактивныйскелет… Оружие Замамы…" Они перехватили не только спрайс, поняла Анхела. В их руки попало иписьмо Курта. Бедный Курт! Она снова почувствовала боль под сердцем, но на этот раз больпринадлежала только ей. И боль усилилась, когда Анхела представила, какстрашно было Шмайзу бежать по лесной поляне, как страшно было ему видетьпрыгающую перед ним собственную черную тень, отброшенную пламенем горящегосамолета!.. Погружаясь в прямые, как выстрелы, мысли Досета, Анхела слово засловом восстановила письмо Шмайза. И, может быть, впервые за много лет,проведенных ею в Тании, она испытала чувство нежного облегчения — Куртошибся!.. Он слишком близко стоял к тому, что могло ослепить и болеесмелого человека! — Если туземец не скажет, — повторил Досет, — скажете вы! И приказал: — Дуайт, напряжение! Дуайт замкнул контакты. Судорога свела тело журналиста, но это былане боль, это был лишь рефлекс, реакция на уже узнанное! — Что у вас, Дуайт? — Видимо, отошли контакты, — Дуайт наклонился к проводам. — Живее! — Ищите ниже, — подсказала Анхела. — У левой клеммы, под изоляцией,обрыв. — Точно! — удивился Дуайт. — Придется сменить провод. — Не стоит, — произнесла Анхела, поднимая с пола руану. — Вы нетронете больше Кайо. А что касается самолета, майор, эту тайну вампридется оставить для либертозо. Она не принадлежит вам. — Я потому и облечен властью перераспределять информацию, — хмыкнулДосет, — что меня не устраивают чужие тайны… Не будете же вы утверждать,что нам трудно сменить перетершийся провод? — Я порву его снова! — Порвете? — поразился Досет. — Да, — повторила Анхела. — Порву. И, если понадобится, повторю этомного раз. Я не ленива. — Но вы и не сумасшедшая! — взорвался майор. — Это меня поддерживает. — Тогда, может быть, начнем все сначала? — Досет едко ухмыльнулся. -Где вы все-таки родились? — Мемфис-центр… — Я уже слышал об этом! — Не до конца… МЕМФИС-ЦЕНТР ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОГО ВЕКА! Она разыгрывает комедию или впрямь свихнулась? — окончательнорастерялся майор. "Самое трудное, — сказала себе Анхела, — это убеждать. Там, дома, вдвадцать четвертом веке, достаточно было кивнуть, и этот кивок не мог небыть правдой. Они же, — подумала она о Дуайте, Досете, Чолло, — давноразочаровались в словах. Им не нужна правда, ибо чаще всего онаоборачивается против них. Им нужны фокусы, им нужны трюки. И чем эти трюкиэффективнее, тем легче они в них верят". Она вспомнила гранитные скалы, нависшие над могучей северной рекой.Лиственницы пожелтели, под каждой был очерчен круг опавших осенних игл. Надругом берегу высоко поднимались над скалами и деревьями длинные корпусаИнститута Времени. Собирая редкие ягоды костяники, Анхела нетерпеливосмотрела на реку. Она ожидала Риала. Она ошиблась — Риал не воспользовался катером, он просто переплылреку. Он вылез на розовый гранит совершенной мокрый, с широких плечстекала вода, волосы прилипли ко лбу. И, прижавшись щекой к мокрому плечуРиала, Анхела разблокировала сознание. Самые тайные мысли свободно текли вмозг Риала и, отраженные, усиленные его чувством, так же свободновозвращались к ней. Они _ч_у_в_с_т_в_о_в_а_л_и_ друг друга, они были однимсуществом, и Анхела не сразу поняла, почему Риал смеется. А Риал, правда,смеялся. Смеялся беззвучно, скрыто. Смеялся словами, считанными с древнейклинописной таблицы. И в бесконечно счастливом, добром и нежном смехеАнхела, наконец, различила слова. "Сохрани для себя свои молитвы, — смеялся Риал. — Сохрани для себяпитье и пищу, пищу твою, что достойна Бога. Ведь любовь твоя буре подобна,двери, пропускающей дождь и ветер, дворцу, в котором гибнут герои!.. Гделюбовник, — смеялся Риал, — где герой, приятный тебе и в грядущем?..Птичку пеструю ты полюбила; ты избила ее, ты ей крылья сломала, и живетона в чаще, и кричит: крылья! крылья!.. Полюбила коня, знаменитого вбитве, и дала ему бич, удила и шпоры… И отцовский садовник был тебе мил- Ишуланну. На него подняла ты глаза и к нему потянулась: "Мой Ишуланну,исполненный силы, упьемся любовью!" Но едва ты услышала его речи, ты егопревратила в крысу, ты велела ему пребывать в доме, не взойдет он накрышу, не опустится в поле.1 2 3 4 5 6 7