Панарин Александр Сергеевич

Как писал французскийисторик Л.Февр, "она (история) перестает быть надсмотрщицей над ра-бами, стремящейся к одной убийственной (во всех смыслах слова) меч-те: диктовать живым свою волю, будто бы переданную ей мертвыми"3 .Однако в нашей стране освоение современной стохастической кар-тины мира в социально-гуманитарной сфере затянулось до настоящего1 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 157.2 См.: Пригожим И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 101.3 Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 37.13времени. Правящая бюрократия, вздумавшая обуздать все стихии приро-ды и истории, тяготела к лапласовскому детерминизму как философиивсеобщего авторитарного "порядка". В такой Вселенной долго не нахо-дилось места теории относительности (преследуемой до 40-х гг.), теориирезонанса в химии, квантовой механике, математической логике, пси-хоанализу… Везде, где .речь шла о сложности и нелинейности, о плюра-лизме и разнообразии, в движение тут же приходила цензура "великогоучения", изгоняющая свободу из природы и истории. В данном случаепринципиальную важность имеет уяснение значения стохастическихпредставлений для политической науки, вне которых она вообще теряетсвой предмет. "Нормальная" политика появляется там, где естественное(непреодолимое в принципе) разнообразие групповых интересов реали-зуется в системе партийно-политического представительства, соревнова-тельности и соперничества. Политики нет там, где действуют "непре-ложные закономерности" и линейные зависимости, где исход группово-го соперничества заранее предрешен, а монополией на историческоетворчество пользуются классы "гегемонов", безраздельно присваиваю-щие себе историческое будущее.В стахостической вселенной, где нередупируемыми оказываются не-определенность и нелинейность, политика выступает как рисковая(негарантированная в своих результатах) деятельность. Риск в полити-ческой науке понимается не только в социальном и социально-психологическом (как особенность, сопутствующая опасным занятиям),но и в онтологическом смысле, связанном с эффектами неопределенно-сти. В самом деле, например, политические выборы обретают смысллишь тогда, когда их исход непредопределен заранее. Неслучайно длядемократического процесса требуется не менее двух партий или коали-ций сопоставимой силы. В истории стран социализма многопартийностьвыступала только в форме системы, где партия "гегемон" окружена по-слушными сателлитами — проводниками ее воли. Такой "плюрализм"ничего общего не имел с действительными демократическими процеду-рами, с наличием реального политического выбора.Здесь уместно упомянуть еще об одной проблеме теории полигаки,связанной с коллизией номинализма и "реализма". В истории филосо-фии она известна как спор о природе универсалий — общих понятий.Номиналисты полагают, что общее — всего лишь сумма отдельного, ча-стного, оно не имеет реального онтологического содержания. В соци-альной философии при этом речь идет об индивиде как автономномсуверенном субъекте, принимающем решения исходя исключительно изсвоих индивидуальных интересов или личных представлений о сущем идолжном. Кредо номинализма: не человек для общества, а общество длячеловека. Можно по-разному относиться к основным номиналистиче-14ским презумпциям, но одно приходится признать: процедура демократи-ческих выборов имеет смысл лишь в том случае, когда индивиды участ-вуют в электоральном процессе не как выразители той или иной кол-лективной (классовой) воли — тогда распределение голосов было быпредопределено численным соотношением основных групп общества, акак носители автономной воли. В этом смысле демократия — номинали-стическая система, в которой ожидания и ценности единой коллектив-ной судьбы, как и принципы подчинения частного общему, индивиду-ального здравомыслия коллективной вере, являются неуместными.Неслучайно демократические ценности с трудом прививаются в техкультурах, где прочно укоренены "соборные" идеалы и этика "самоот-верженного служения". Демократиям не противопоказаны героика ижертвенность, но там они стоят под знаком индивидуального выбора, ане слепой преданности и веры.Иными словами, в этой вселенной индивиды играют роль "свободныхэлектронов", жестко не связанных со своей социальной средой, меняю-щих свою групповую принадлежность в зависимости от своих личныхпредставлений о выгодном и достойном.ТАЙНЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИЦентральное место в политике занимает проблема власти.Говоря о власти, нельзя преувеличивать значение исторических де-терминант в ее происхождении. В марксизме принято считать, чтовласть появилась вместе с классовым неравенством, эксплуатацией игосударством. Но неравенство — категория не столько социологическая,сколько онтологическая и антропологическая. Люди индивидуальны ипотому изначально не равны друг другу. Неравенство нельзя пониматькак историческое грехопадение человека, преодолимое в перспективетого или иного "земного рая". Там, где поборники полного равенствавидят отклонения, философия плюрализма видит шанс личности, исто-рии и культуры. Люди интересны друг другу своей неодинаковостью, ихнеравенство является источником социальной и исторической динами-ки. Продуктивность взаимного обмена людей базируется на их разли-чии. В экономической сфере неравенство проявляется в имущественнойсфере, в неодинаковости усилий и отдачи.Но человек в большей степени политическое животное, т.е. относя-щееся к полису, к гражданскому состоянию, чем экономическое. Вэтом смысле аристотелевское понимание человека нам кажется болееадекватным, чем марксистский экономический редукционизм. И нера-венство людей в этой "полисной" сфере проявляется как неравенство15влияния и власти. Неравенство статусов известно и в животном мире -у этологов, изучающих поведение животных, есть убедительные свиде-тельства этого. Вероятно, такое неравенство есть средство борьбы сэнтропией в живом мире, с хаосом, который, как известно из теорииВинера, наиболее вероятное, т.е. постоянно нас подстерегающее, со-стояние.Что означает выражение "А имеет власть над Б"? Это значит, во-первых, что влияние А на Б выше, чем влияние Б на А, во-вторых, чтоповедение Б для А более предсказуемо, чем поведение А для Б. Как мыувидим ниже, властные отношения между А и Б при этом увеличиваютих взаимную предсказуемость и упорядоченность поведения. Таким об-разом, власть есть средство борьбы с неопределенностью и хаосом, естьодин из ответов человека на "космический вызов" хаоса.Асимметрия влияний всюду сопутствует нам: в семье, в отношенияхмежду друзьями и между возлюбленными, не говоря уже о служебных исобственно политических отношениях. Более того, человеку необходи-ма и власть над самим собой. Благодаря достижениям психоанализа,структурной антропологии, философии постструктуализма давно ужеразвенчан миф эпохи Просвещения, раннего романтизма и сентимента-лизма о благостной природе человека, которую портит несправедливоустроенное общество. В современных изысканиях человек выступаеткак существо амбивалентное, носящее в себе разнородные начала, спо-собное устремиться как к Добру, так и ко Злу. В свое время, отвечаяЧехову ("Человек рожден для счастья, как птица — для полета"), Бердя-ев заметил, что человек — существо трагическое, стремящееся к страда-нию, к самоценной драматургии бытия. В частности, социологи, зани-мающиеся проблемой суицида, установили, что наиболее высок процентсамоубийств в высокоразвитых странах, отличающихся высоким уров-нем жизни. И часто причиной оказывается "скука бытия" — дефицитсмысла, сниженный уровень мотивации. Человек несет в своей душеиррациональные импульсы, для обуздания которых нужна соответст-вующая культура, мобилизация ценностей (в частности, религиозных).Великие мировые религии стали для человечества незаменимымсредством перехода от личности, ориентированной извне, к личности,ориентированной изнутри, посредством ценностей и убеждений. Какзамечает А.Н.Уайтхед, "божественный элемент в мире должен быть по-нят как убеждающая, а не как принуждающая деятельность"1.Одним из основополагающих принципов великих мировых религий,и сегодня для нас значимых, является принцип отделения духовной вла-сти от политической. Независимость духовных авторитетов открывает1 Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 568.16возможность для проявления критической способности суждения в от-ношении земной власти и одновременного обуздания ее претензий кон-тролировать сокровенные выражения человеческого духа. Неслучайнототалитарный режим у нас так ожесточенно преследовал религию:"смерть Бога" ему была необходима для приобретения ничем не огра-ниченного монопольного влияния не только на тело, но и на душу чело-века. По ряду авторитетных свидетельств, в частности А.Солженицина,в гигантских лабораториях Гулага успешно сопротивлялись эксперимен-ту власти над человеком искренне верующие религиозные люди: онизнали конечное ничтожество земной власти и не вверяли ей душу.Итак, нам необходимо учитывать диалектику внутренней и внешнейвласти: чем меньше мы способны обуздывать свои стихии самостоя-тельно, изнутри, тем ближе для нас перспектива внешнего обуздания иподавления. Причем это касается не только людей, но и целых народов.Если гражданское состояние у народа превращается в хаос, в войнувсех против всех, закономерно оживают массовые чаяния "сильной вла-сти", "твердой руки". Неслучайно, как свидетельствует историческийопыт, столь близкими во временной перспективе оказываются стихияязыческого бунта и обруч диктатуры, ее сковывающий. В этом смыслетоталитаризм выступает как решение, альтернативное философии миро-вых религий. Там, где не действует принцип совести — самообузданиявнешних и внутренних стихий, — там появляется его замещение в видетотального внешнего контроля. Тоталитаризм в XX в. выступает каксудьба деятельных и амбициозных народов, энергетика которых пере-стала регулироваться изнутри, со стороны религии и совести, и потомуперешла в сферу жесткого внешнего регулирования. Мы видим, как исегодня, после краха тоталитарного режима, "беспредел" различногорода языческого бесовства, не знающего внутренних ограничений (ни вказнокрадстве и коррупции, ни в сепаратистских и националистическихамбициях, ни в разгуле преступности), снова искушает и провоцируетдемонологию тоталитаризма.Современная философия власти должна постоянно иметь в виду двеальтернативы, за которыми стоят имена Ницше, с одной стороны, Дос-тоевского — с другой. Первая альтернатива — это ницшеанский"сверхчеловек". "Что есть счастье? Чувство растущей власти, чувствопреодолеваемого противодействия, не удовлетворенность, но стремлениек власти, не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способ-ностей (добродетель в стиле Ренессанса, добродетель, свободная от мо-рали)… Что вреднее всякого порока? — Деятельное сострадание ко всемнеудачникам и слабым — христианство"1.1 Ницше Ф. Соч.: В 2-х т. М., 1990. Т. 2. С. 633.17У Ницше — языческая эстетизация власти. Этот проницательный ана-литик и пророк нигилизма разбирался в человеческих помыслах. Онзнал, что власть не только средство, что она может стать и в опреде-ленных условиях непременно становится самоцелью, высшей страстьючеловека, средоточием его помыслов.Дело в том, что наряду с прагматической перспективой, сосредото-ченной на проблемах благополучия, душой человека владеет и другаяперспектива, относящаяся к его "другому измерению". Эта перспективавнерациональна, здесь Добро и Зло несоизмеримы с требованиями лич-ной пользы. Человека тянет то "влево", к люциферовым искушениям,то, в борьбе с ними, в просветлении, к покаянию и святости, которые вполноте своей для него недостижимы. Словом, менее всего к человекуприменима линейная перспектива, в которой пытались увидеть и рас-крыть его наследники века Просвещения. Аналогичным образом онипытались изобразить и власть — как механику достижения рациональносформулированных целей, как способ удовлетворения "разумного эго-изма" (к которому относится и марксистский "материальный интерес").Но кроме этой механики у власти существуют иные, глубинные под-тексты. В ней сильно иррациональное начало, начало страсти. И в этомсмысле она для многих самоценна. В самоисповедании Печорина уМ.ЮЛермонтова есть поразительное откровение чувства власти:"Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть липервый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудьпричиною страданий и радостей, не имея на то никакогоположительного права, -не самая ли это сладкая пищанашей гордости?"1 (разрядка авт. — А.П.).Традиционная критика видела здесь исповедь русского "лишнего че-ловека". Думается, что Лермонтов предвосхищает иной мотив в культу-ре — мотив ницшеанского "сверхчеловека". Как оказалось, "лишнийчеловек" может перевернуть перспективу: вместо чувства вины и не-полноценности из-за своей отъединенности от общества, его морали итрадиции, он может вооружиться идеологией превосходства над окру-жающими, идеологией "нового человека", миссия которого — безжало-стно переворошить и переделать этот мир "жалких людишек". Вот тогдаего ненасытное чувство власти ему пригодится и получит рациональноеоправдание: ведь для переделки мира, для принудительного осчастлив-ливания людей, по глупости и ничтожеству ими отвергнутому, нужнаогромная, быть может, невиданная в истории власть.Так может быть интерпретирована прерванная ранней гибелью Лер-монтова линия в русской пророческой культуре — линия, ведущая кобразу великого инквизитора Достоевского.1 Лермонтов М.Ю. Соч.: В 2-х т. М., 1990. Т. 2. С. 540.18Разве большевики — эта вечная "партия меньшинства" — не выступи-ли в роли великих инквизиторов в России? Разве не их словами говориттот персонаж у Достоевского? "Мы исправили подвиг твой (Христа,подарившего человеку автономию духа — свободу. — А.П.) и основалиего на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновьповели как стадо и что с сердец их снят, наконец, столь страшный дар,принесший им столько муки… Ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря.Ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: перед кемпреклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться на-конец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потреб-ность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей…Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет снашего позволения. (Сравните ленинское: "Морально все то, что слу-жит делу коммунизма". — А.П.) … Самые мучительные тайны их совести- все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решениюнашему с радостью, потому что оно избавит их от великой заботы истрашных теперешних мук решения личного и свободного. И все будутсчастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющихими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны"1.Дихотомия подвластных и властвующих представляет величайшуюдраму человека с тех пор, как он существует на Земле. И если мы при-знали, что власть часто выступает не только как средство, но и как са-моцель, что она есть одно из величайших вожделений духа, то станетпонятно, что существует процесс самовоспроизводства власти, имеющейсвою логику, свои замыслы.В истории современных обществ наблюдается своеобразная циклич-ность. В периоды стабильного развития политическое измерение обще-ственных процессов нередко остается в тени. Но в переходные этапыоно сразу же выступает на передний план, превращаясь в доминантуобщественной жизни. В эти эпохи люди лишаются привычной возмож-ности жить старым наследием и вынуждены творить новые обществен-ные формы и институты. Политика, собственно, и есть форма социаль-ного творчества в области властных отношений. Власть — центральноезвено политики, она является и главным предметом изучения политиче-ской науки. Власть имеет две стороны, одну — явную, другую болеескрытую. В явном виде власть выступает как возможность для однихлюдей управлять действиями других людей, подчинять их своей воле.Спорность и проблематичность власти связана со спорностью и пробле-матичностью этого неравенства. "Почему мы должны подчинятьсяим?" — вот вопрос, выражающий драматургию и проблематичность вла-сти, выступающие на поверхность в переходные, кризисные эпохи, ко-1 Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. М., 1991. Т. 9. С. 289, 290.19гда стереотипы поведения людей резко ломаются и они начинают ак-тивно переоценивать установившиеся отношения. Однако вскоре вследза этим обнаруживается и другая сторона власти — тот факт, что она нетолько служит одним в ущерб другим, но и служит средством объеди-нения, предотвращая центробежные тенденции и угрозу непрерывногостолкновения соседствующих обпшостей.По-видимому, одна из первых задач, которую решала политическаявласть со времен своего зарождения, было объединение людей не породоплеменному, а по территориальному принципу. Вместо естествен-ного стремления людей замкнуться в изолированные локусы, властьнасаждала центростремительные тенденции, подчиняя действия чуждыхпо крови людей единым коллективным целям. Неслучайно первые госу-дарства возникли там, где требовалась кооперация усилий великогомножества людей для создания ирригационных систем и выполнениядругих коллективных работ колоссального по тем временам масштаба.Для создания центростремительных тенденций власть намеренно ослаб-ляла местные (в том числе родовые связи), заменяя естественную(кровнородственную) связь искусственной — безличной. Эта стратегиявласти с тех пор прослеживается во все эпохи: все основатели новыхгосударств и империй занимались "национализацией" людей (в первуюочередь молодых мужчин) — присвоением их государством путем изы-мания из привычной среды и прямого подчинения верховной власти.Исконное дело государства — противопоставление естественным, не-формальным тяготениям людей, связанным с родством, традицией иливзаимными симпатиями, обезличенной, формально-бюрократическойорганизации. Таков был самый ранний из способов превращения мест-ных индивидов, живущих изолированными микрогруппами, в индивидовисторических, помещенных в ритмику большого мира. С этим связанавторая проблема власти: ее несовпадение с естественным, неформаль-ным лидерством, которое люди признают добровольно, как признаетсявласть старших в семье или власть наиболее уважаемых лиц в роде иобщине.Со времен появления отчужденно-принудительной связи людей в го-сударстве их преследует ностальгический миф о золотом веке — буду-щем возвращении к неотчужденным общественным связям, напоминаю-щим естественные кровнородственные братства или неформальные то-варищества. Вероятно, марксистская критика государства в своеобраз-ной форме воплощала этот ностальгический мотив. Однако встречаю-щиеся в истории реставрации догосударственных состояний, проявляю-щихся либо в сознательных проектах революционеров либо в стихий-ных смутах и кризисах власти, обнажали любопытную истину постоб-щинного, постпатриархального человека. Во-первых, неизменно оказы-20валюсь, что наиболее мобильные элементы социума, в первую очередьмолодежь, уже никогда не смогут довольствоваться жизнью в изолиро-ванных общинах — локусах: искушения большого мира и большой исто-рии глубоко проникли в самую душу политического человека — ничемменьшим он уже никогда не сможет довольствоваться. Цивилизованныйчеловек любит играть в возвращение в малый мир — обычно он делаетэто на досуге. Но жить им всерьез он уже не в состоянии.Во-вторых, обнаруживается, что вожделенное безвластие неизменнооказывается худшим злом — оно неминуемо ведет к перманентнымстычкам между людьми, к войне "всех против всех". В период, предше-ствующий революционной ломке, люди, страдающие от общественногозла, приписывают его в основном порочности режима и своекорыстиювластей предержащих. Но когда режим рушится, обнажается более глу-бинная, "метафизическая" природа общественного зла. Кризису властиобычно сопутствует активизация социальных стихий, отражающих тем-ную сторону человеческой натуры. Насилие, в обычные периоды моно-полизированное властью, теперь становится "всеобщим достоянием" ипровоцируется по любому поводу.Долгое время мы разделяли прекраснодушную иллюзию французскихпросветителей (Руссо, Дидро, Д^Аламбера) по поводу того, что человекпо природе добр, но его портит несправедливое общественное устройст-во. Однако те, кто пережил опыт смутных эпох, вправе в этом усом-ниться. Обнаруживается правота учителей и пророков мировых религий:зло имеет не только внешние, но и внутренние источники, его демоныгнездятся в нас и ждут случая вырваться наружу. Подтверждается пра-вота основателя кибернетики Н.Винера: хаос — наиболее вероятноесостояние и чтобы сделать его менее вероятным, требуются целенаправ-ленные усилия. В этом контексте мы должны оценить и феномен вла-сти: она не только олицетворяет порядок, угодный правящим верхам;наряду с этим она олицетворяет и порядок вообще, обуздывая опасныестихии социального хаоса. В переходные, революционные эпохи, харак-теризующиеся более или менее длительными кризисами власти, эту ис-тину постигают все, в том числе и инициаторы смены власти, выра-жающие справедливое недовольство ее своекорыстием.Итак, политическая власть есть способ установления регулируемыхобщественных отношений путем централизации функций принуждения.Весьма вероятно предположить, что энергия насилия в обществе естьвеличина постоянная: в период ослабления власти она приобретаетдиффузный характер, распространяясь неконтролируемым образом, впериод ее укрепления она концентрируется в руках государства, стано-вясь его монополией. Поскольку насилие выступает в двух основныхформах: диффузионном и централизованном, то и обретение гарантий21против насилия, как важнейшая политическая задача, также выступаетв двух формах. Гарантией от стихийного (диффузионного) насилия вы-ступает государство; гарантией от государственного насилия — злоупот-ребления властью служит правовой конституционный порядок, вклю-чающий неотчуждаемые права человека.В переходные исторические эпохи обнажается еще одна сторона по-литики — ее силовая доминанта. В политике по-настоящему все решает-ся соотношением сил. Здесь кроется источник многих недоразумений.Рационалистически ориентированное сознание ищет в политике смысли целесообразность, но то и дело сталкивается с ситуациями, когда об-щественно необходимое не осуществляется; реализуют себя лишь тесубъекты (социальные роли, интересы), за которыми стоит реальнаясила. Вопреки гегелевскому тезису ("все действительное разумно, всеразумное действительно") в политике сила часто противостоит целесо-образности и самоосуществляется, невзирая ни на что. Причем это на-блюдается не только в катастрофические эпохи, когда слабеет и рушит-ся конституционно-правовой порядок, и не только в деспотиях, этого,порядка вообще не знающих, но и в демократических государствах.Действует одно и то же правило: в политике принимаются во вниманиелишь те интересы и позиции, которые достаточно организованы и влия-тельны, чтобы успешно лоббировать в свою пользу.Ясно поэтому, что между социальной логикой, имеющей в виду сло-жившееся общественное разделение труда и социально необходимыероли, и политической логикой, имеющей в виду преимущественно сило-вые соотношения, имеет место противоречие. Необходимые социальныероли могут оказаться недостаточно политически защищенными, и де-градировать в ущерб интересам всего общества, а всякого рода парази-тические интересы осуществятся, если за ними стоит реальная сила.Сегодня мы видим множество примеров этого. Недостаточно политиче-ски защищенные интересы сельскохозяйственных производителей сис-тематически ущемляются; мафия организовала настоящий "государст-венный бойкот" отечественной сельхозпродукции, так как ей выгоденмассовый импорт, на котором она наживается. Это в конечном счетеугрожает развалом всего аграрного сектора страны и ведет к опаснойзависимости от Запада в важнейшем вопросе жизнеобеспечения. Тем неменее, пока что именно эта абсурдная политика осуществляется, потомучто за ней стоит сила. Иной оптимист скажет, что в конечном счете всестанет на свое место и социальная целесообразность (или справедли-вость) восторжествует. Может быть, это и так, но науке пока что несовсем ясны механизмы, с помощью которых политическая логика силы"в конечном счете" подчиняется логике социальной целесообразности, и22временные масштабы, в рамках которых происходит взаимная адаптацияэтих двух логик.Политическая наука формулирует свое правило: для того чтобы теили иные социальные интересы принимались во внимание системойпринятия политических решений, они должны быть представлены какорганизованная сила. В этом и состоит логика взаимоотношений граж-данского общества и государства. Гражданское общество — это различ-ные социальные группы, дифференциация которых отражает сложив-шееся разделение общественного труда. Государство представлено такназываемым "политическим классом" — различными группами, осуще-ствляющими организацию, управление и контроль в национальном мас-штабе. Когда говорят о государственных приоритетах, обычно имеют ввиду наиболее важные национальные интересы. Но здесь следует сде-лать поправку: приоритетными всегда оказываются те интересы, за ко-торыми стоит максимум организованной силы и влияния. Когда, напри-мер, утверждают, что интересы национальной обороны являются при-оритетными, надо еще разобраться, не лежит ли в основе данного при-оритета соответствующий статус сил, представляющих военно-промышленный комплекс. Другой пример: в течение десятилетий в на-шей экономике утверждался приоритет тяжелой промышленности, хотябольшинство ее предприятий были нерентабельны и вместо удовлетво-рения интересов потребителей работали в режиме "производства радипроизводства". Однако с тяжелой промышленностью у нас были связа-ны интересы наиболее организованных и влиятельных групп общества —и потому ее приоритетный статус утверждался вопреки экономическойи социальной (если иметь в виду объективные интересы общества) це-лесообразности. Более всего страдал от этой искусственной приоритет-ности рядовой потребитель, но он у нас никогда не представлял органи-зованной влиятельной силы.Вероятно, это не означает, что какая-либо обратная связь междуэкономически разорительными "приоритетами" тоталитарного государ-ства и его будущей судьбой отсутствовала. Разорительная политика вугоду силовым инстанциям (в широком смысле слова) в конечном счетепривела к резкому отставанию страны от передовых держав мира и ос-лаблению экономики до такой степени, что она уже не могла носить насебе тяжелый панцирь сверхвооруженности и другие атрибуты сверх-державы. Режим, следовательно, сам разрушил свою социально-экономическую базу. Таким образом, "логика силы" в конечном счетенатолкнулась на препятствия, связанные с логикой социальной целесо-образности. Но не будем спешить с оптимистическими выводами. Развесегодня, в постсоветском пространстве, не торжествует вновь логика23силы вопреки логике социально-экономической целесообразности? Раз-ве партноменклатура, пользуясь своими властными возможностями вкачестве единственной организованной общественной силы, не узурпи-ровала реформационный процесс, не установила монологаю мафиозно-спекулятивного капитала, разрушающего все производительные силыстраны в угоду своим интересам? Следовательно, для того чтобы логикасилы была уравновешена логикой социальной целесообразности, надочтобы основные группы, из которых состоит гражданское общество,сумели сорганизоваться для эффективной защиты своих социальныхинтересов, не уповая на отдаленное вмешательство "исторического ра-зума" и торжество справедливости "в конечном счете".В этой связи напрашивается один важный в теоретическом и прак-тическом отношении вопрос: действует ли в политике, и если да, токаким образом, принцип "невидимой руки", который Адам Смит обна-ружил в экономической сфере. В рыночной экономике истинным зако-нодателем выступает потребитель, который поощряет угодное себе по-ведение товаропроизводителей (покупает нужные товары требуемогокачества) и наказует неугодное (своим бойкотом приводит их к разоре-нию). В настоящей рыночной экономике сила оказывается бессильной,если она действует вопреки экономической целесообразности. Самыемощные предприятия, беспредельно наращивая объемы производствауже освоенной ими продукции, неминуемо сталкиваются с тем, что из-быток этой продукции на рынке приводит к резкому падению цены испроса, что делает дальнейшее производство невыгодным.В политике наличие подобного механизма означало бы, что сверх-защищенные социальные интересы со временем каким-то образом обес-ценивались бы, а недостаточно защищенные и ущемленные, напротив,со временем, оценивались бы как дефицитные — их статус и значимостьначинали бы автоматически расти до достижения некоторого порога"социальной рентабельности".1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36