Кабаков Александр Абрамович

Но пригрозить Мишка тоже собирался — потом. — Под салютом всех вождей честное, сталинское, — бормотал Володька,на всякий случай и перекрестился, обернувшись в сторону спаленной церкви.- Ну, говори, какое дело? — Вчера вечером что на дороге видел? Володька даже подпрыгнул, черпанул чесанком снег, выругался: — Скребена мать! А тебе зачем? — Надо. Володька долго кривлялся, торговался, договаривался, что Мишка будетза него драться, если кто назовет Вовкой-вошкой. Наконец Мишка достал изкармана жужжалку, показал Володьке. Тот сразу согласился — фонарик всяшкола знала. Шептал Мишке в самое ухо, один раз даже потерял равновесие,мазнул сопливыми губами Мишку по щеке: — …на двух легковухах черных. Один, в летчицком пальто, хром первыйсорт, дорогу спросил. А дача, говорит, которую недавно построили, далекоот деревни? Я говорю — недалеко, товарищ командир, на бугор вьете — сразувидно. Они уехали. А утром отец с дежурства пришел, думал, я сплю, материговорит: "Дача-то освободилась". Я лежу. Мать говорит: "Откуда ты всезнаешь? Лучше бы неграмотный был… Молчи, пока тебя не спрашивают". Аотец свое знай докладывает: "Одна машина потом вернулась. Заходит ко мне вдежурку высокий, из-под бобрика хромачи, спрашивает телефон, в Москвузвонить. Мне выйти приказал, набрал номер, а слышно плохо. Он кричал -мол, але, здесь гость оказался, а сам, мол, готов. Он кричит, а по всейстанции слышно. Покричал, потом молчит, слушает. Потом снова кричит -есть, берем обоих и едем. Вышел из дежурки, спасибо мне сказал, посмотрелвнимательно — и все, уехали. А через полчаса снова — обе машины на шоссе,битком набиты, еле ползут по снегу. Развернулись у станции и — ходу наМоскву…" Мать давай реветь: "Чего он на тебя смотрел? Черта ли тебе надобыло слушать под дверью?!" А отец ее послал подальше и спать лег. А якартошки толченой поел и в школу пошел. А картошка с салом, вот столько. Ачего тебя в школе не было? А по географии училка говорила про Польшу -страна… это… выблядок… нет… ублюдок… это чего значит, а? — Ничего не значит, — сказал Мишка, — а в школу я и завтра не приду,у меня ангина и справка есть от фельдшерицы. — Ангина, а сам на лыжах по ночам гоняешь, а у нас проверка повоенному делу, а ты саботируешь, — ухмыльнулся Володька, — и льешь воду намельницу, понял? Фонарь давай. — Слушай, я тебе его в школе отдам, ладно? — Мишка сделал самыечестные глаза. — Как я сейчас в темноте без фонаря побегу? А в школеотдам, честное… — Мое не дело, понял?! — Володька сразу завизжал шепотом. — Давайфонарь, брехун, сука московская! Завтра скажу пионервожатой, что ты залегковухами следил, узнаешь тогда! Яблоко от яблони… Мишка размахнулся палкой, Володька увернулся, палка слабо проехала поспине полушубка. Володька было примерился заорать, но Мишка палки бросил,поймал его за рукав, притянул к себе. — Молчи! Держи фонарь, — сунул жужжалку в потную ладонь. — И попробуйкому раззвони — я тебе… ну, сам знаешь чего. А еще про яблоню скажешь -по башке кирпичом, понял?! А мильтону Криворотову скажу и на станцию матьпошлю — пусть знают, что это ты за дорогой следил, а отец твойподслушивал. Знаешь, чего вам за это будет? Толкнул Володьку от себя, тот запутался в полушубке, шлепнулся обстенку барака. Пробормотал: — Вам с твоей маманей недорезанной никто не поверит… Но бормотал без уверенности, и Мишка понял — будет молчать. Пока, вовсяком случае, а там видно будет. Мишка поднял палки, развернулся, пошел,сильно наклоняясь вперед, в гору. Володька вслед негромко крикнул: — Эй, а как же ночью без фонаря? Страшно?.. И засмеялся. Заскрипела, хлопнула дверь. Мишка лез в гору, стараясьне думать о Володьке и ем смехе. Снег пошел, когда он был уже на половине дороги. Пыхти на подъемах, -обратная дорога со стану вся такая, не разгонишься — Мишка не заметил, какспряталась луна. И вдруг все сразу пропало: потемнел, совсем черным,невидимым стал лес, только лыжня мерцала, а через минуту и лыжни не стало,повалили хлопья, закрутило, загудели ели, сразу похолодел пот на лице подветром… А фонаря у Мишки не было. И хуже всего, что не стало видно леса. Просто сплошная тьма и гул. Ниветок приметных, ни поваленной березы, ни вывороченного из земли корня, накотором висит неведомо кем оставленное дырявое ведро. Ничем. Темно.Холодно. Ветер. Метель в зеленом лунном луче-нитке. Мишка сообразил минут через пять: идти надо все время в гору, чтобычувствовался подъем, тогда обязательно выйдешь к деревне. И он старалсяидти в гору, налегая на палки, оскальзываясь лыжами, плюясь снегом,отогревая по очереди за пазухой руки. Потом он попробовал бежать в тру безотдыха — и задохнулся, но быстро согрелся. Потом снова пошел шагом и сновазамерз. Снова побежал — замерзли нот — оказалось, что они по-настоящему и неотогрелись с тех пор, как ходил в носках по холодной даче. "Неужели этосегодня было?" — удивился Мишка. Теперь он шел в тру машинально, совсем недумая о снеге, о холоде, о темноте. Так же машинально вытащил из карманаоба колькиных куска хлеба и сжевал их. Из другого кармана вытащил взятыйдля матери сыр, съел и его. И тут же испугался по-настоящему: какой жедурак съедает все запасы в первые часы? Но было уже поздно. Кроме того,Мишка уже начал думать о деле, это сразу отвлекло от страха. Он разгадывалпервое дело Майка Кристи, он мог уже вот-вот разгадать его… Мишка уже совсем замерз, руки болели, щеки стали неметь, и пальцы наногах больно упирались в ремни креплений, когда он почувствовал, сначаласовсем слабый, запах тухлого яйца. Он вышел к болоту. И тут же разошлись тучи, снег пошел реже, почти совсем стих, и ветеругомонился, и зеленый луч луны — нитка с нанизанными на ней хлопьями снега- превратился в ясный и сильный свет. Мишка увидел, что он не просто вышелк болоту, а лишь чуть правее обычного места, отклонившись от лыжни всегометров на триста. Тогда он снял варежки, надел их на концы воткнутых вснег палок, вытер руками мокрое от снега лицо, подышал в ладони — изаплакал почти в голос. Он плакал минуты три, хотя все уже было в порядке,и даже хорошо — он оказался достоин самом Сайруса Смита, сумев в полнойтьме найти дорогу по небольшому подъему и определившись по запаху болота.Но теперь он стоял и плакал — минуты три, а то и больше. Через болото и поле он бежал на скорость, а пробегая мимо дачи,приостановился. В верхнем окне по-прежнему был виден неяркий свет, и Мишкепоказалось, что он услышал, как постукивает незапертая рама. Мишкаприслушался. Рама скрипнула и тихонько стукнула еще раз. В это время сзади громко хрустнул снег, и чьи-то руки легли Мишке наплечи. Мишка резко присел, вырвался и рванул с места, не оглядываясь. Онпонесся, затаив дыхание, да так и не вздохнул, пока — метров уже с пяти -ем не окликнули. Остановился, оглянулся из-под локтя. Тяжело переваливаясь в снегу бурками, в длинном тулупе нараспашкуповерх шинели шел к нему районный уполномоченный милиции Федор СтепановичКриворотов, с которым отношения у Мишки были самые лучшие. Мишка началдышать уже почти нормально. Федор Степаныч подошел, покашлял, обратился кМишке нелепо громким в ночной тишине износом: — Чего поздно гуляешь, Михаил Батькович? — На станцию бегал, к Володьке Ильичеву, уроки узнавать, — быстро, ноудачно не совсем даже соврал Мышка. Может Криворотов видел его сВолодькой… — Ага, — непонятно, но безразлично сказал Криворотов. И сновапокашлял. — Вот такие дела, дорогой камарадо Михаил. Чего-нибудь новенькомпочитать не дашь? — Дам, Федор Степаныч. Вы "Таинственный остров" Жюль Верна не читали? — Не приходилось. А из какой жизни книга? Не из итальянской? — Нет, что вы… Это приключения американцев на необитаемом острове.Это о торжестве человека над природой, — вспомнил Мишка из журнала "Вокругсвета". — Ага, — снова безразлично сказы Криворотов. — Американцев, значит…Ну, зайду на неделе, дашь про торжество. Он развернул Мишку лицом кдеревне, легонько подтолкнул и довольно громко пробормотал, когда Мишкауже встал на лыжню: — Торжество… Приехали в гости, бахнул из маузера друга… Самого направеж, а тут случай. Хоть и не на мне числится, а все одно -неприятности… Торжество… Тогда Мишка снова обернулся, милиционер смотрел на него в упор синтересом, даже рот открыл, как парнишка. — Что скажешь, Михаил? — вопрос прозвучал резко, будто не было доэтого никаких неопределенно-безразличных вздохов и пустых "ага". — Думаю, что вы неверно представляете себе происшедшее на даче, — также резко ответил Мишка. — Думаю, что вы ошибаетесь, так же, как и те, ктозанимаются этим делом. Криворотов смотрел на Мишку все с тем же выражением откровенногоинтереса. Вдруг сказал: — Ты на дачу не лазил. Именно сказал. Не спросил у Мишки — мол, не лазил ли ты на дачу,Михаил Батькович, а просто уверенно сказал. Мишка промолчал, даже несообразил кивнуть в ответ. Криворотов усмехнулся: — "Те, кто занимаются этим делом, ошибаются"… Ошибаются… И строго повторил: — Не лазил ты, а другим малым лазить отсоветуй — добра от этого небудет, понял? Теперь Мишка наконец кивнул. Оба постояли молча. Мишка решил, что ужеможно идти, но не удержался — спросил, уже толкаясь палками: — Федор Степаныч, а ведь для вас все это не имеет значения,правильно? — и, не дожидаясь ответа, помчался к дому. Уже издали, на ходу,оглянулся в последний раз. Криворотов стоял на том же месте, на бугре,неподалеку от дачи. На фоне снега четко вырисовывалась его огромная фигурав широченном тулупе. И Мишке показалось, что милиционер утвердительнокивнул — и на последний Мишкин вопрос, и будто одобряя все Мишкиныдействия и догадки. Через десять минут Мишка уже спал, забравшись на кровать под ватноеодеяло, заняв материно место. Первый день расследования Майк Кристи провелс толком. Влажный конверт и слегка растрепавшаяся книга лежали подподушкой. Поработать с конвертом Мишка собирался рано утром. С книгой жеприходилось ждать, пока мать вернется с дежурства и отоспится.Расследование шло отлично, и можно было многого ожидать от книг иконверта. Возможно, что уже завтра Майк Кристи поставит заключительнуюточку в этом сложном и чертовски интересном деле, господа. Мишка лежал под одеялом мокрый, как мышь. Он заснул раньше, чемполностью высох пот. Мать вернулась с дежурства, как обычно, в восемь утра. Мишкина матьвыделялась в деревне не столько пообносившейся городской одеждой, скольковысоким ростом. Модные жакеты с меховой отделкой были давно большей частьюпроданы, оставшиеся как-то так налоснились от дров и коромысла, чтосравнялись с ватниками и телогреями, ботинки и туфли изорвались, аподшитые валенки мать, как и Мишка, не снимала с ноября до апреля. Но рост- рост никуда не девался. Мать была выше не только всех баб, но ибольшинства мужиков. Соответственно и прозвище она получила мгновенно -верста высланная. Под стать росту были у матери руки и ноги: обувь ее досих пор была Мишке велика, а варежки и подавно. Вообще, мать была всемкрупна: в бедрах широка, темно-русые волосы — толстеннейшей косой, зубы -как у лошади, и один в один — с голубым блеском. И если б не ростнесуразный, не слишком большие, по здешним понятиям, водянисто-голубыеглаза — пучеглазая, не слишком тонкие пальцы и запястья — гляди,переломятся, да, главное, не Мишка — вдовье приданое, то была б мать вдеревне невеста не из последних, для вдовых, конечно. И еще — если б негородская, грамотная до невероятия. Этого добра никому не надо. Все это Мишке, с хозяйских слов, не раз пересказывал Колька, да и приМишке бабы не однажды говорили. Мишка вспомнил, что и отец, в хорошемнастроении, называл мать "ваше высоченное превосходительство" и,почему-то, "графиня Коломенская". А вернувшись из последней своейкомандировки, на все ее расспросы, кем он там был и что делал, спел: "Онбыл там какой-то советник, она — генеральская дочь". Встал на одно колено,скорчил жалобную рожу и Мишке подмигнул. Мать засмеялась и сказала: "Самуже генерал или как там, а все тесть покоя не дает". Отец поднес к вискупалец еще плохо двигающейся правой руки, сделал "пах! па-пах!" — иповалился на ковер. Мишка заверещал и полез сверху… Мать разбудила Мишку, обычным своим холодноватым, невыразительнымголосом поинтересовалась, как Мишкино горло. Дня три назад горлодействительно болело, но уже давно прошло. Хозяйка дала стакан горячегомолока с маслом, и одну ночь Мишка спал, завязанный материным теплымплатком — и все. Но идти сегодня в школу противоречило всем Мишкинымпланам, поэтому пришлось сказать, что горло еще болит, хотя уже меньше.Мать спросила, почему же тогда лыжи стоят в сенях еще мокрые да и валенкиу печи сохнут, но пока Мишка придумывал вранье, уже отвлеклась,невразумительный Мишкин ответ выслушала невнимательно. Всегда она так -спросит что-нибудь, а ответ уже не слушает, по сторонам смотрит. Отец этоназывал "салонные манеры", злился. Мишке же это чаще всего бывало на руку- как и сейчас. Мать быстро поела кашу, которая с вечера стояла в печи, быстро снялаваленки и кофту, велела Мишке подвинуться, легла лицом в подушку и сразузаснула. Руками она сверху накрыла голову, будто плакала, но Мишка слышал,что она спит. Руки были красные, на концах пальцев белые пузыри — откипятка. Навозилась за дежурство, намыла мисок. Мишка повернулся на бок, отгородился от холодной стены одеялом,стараясь не стащить его с матери, сунул руку под подушку, нащупал конверт,вытащил его и стал изучать. На конверте был московский адрес. Название улицы Мишке было знакомо,короткая улица эта была в самом центре, и Мишка там бывал — вместе с отцому одного его знакомого. Мишка порадовался, будто известная эта улица сразувсе разъяснила… Но одновременно Мишка и удивился — фамилия адресатапоказалась ему тоже известной! Он стал вспоминать, откуда мог знать этунерусскую фамилию, но не вспомнил, хотя пытался довольно долго.Единственный вывод, к которому пришел — слышал эту фамилию или от отца,или от отцовских друзей. В любом случае оставалось несомненным, что этофамилия того самого комдива, что был на даче в гостях. Вскрыт конверт был неаккуратно — почти весь изорван. В конверте лежалнебольшой лист бумаги, исписанный с одной стороны. Мишка прочел еж,перечитал, спрятал в конверт, конверт под подушку, подремал немного…Вдруг проснулся толчком, снова вытащил письмо, перечитал еще раз:"Женечка! Я решил написать, так как уверен, что почту по утрам достаешьты, когда Валентин уже уезжает на службу. Надеюсь, что письмо не попадетему в руки, хотя… Какая теперь разница? Вот что я хочу тебе сказать…" Тут Мишка прервал чтение — грустно стало ему и даже страшно. Мишкаподжал под одеялом нот и придвинулся к матери. Мать спала крепко, даже непошевелилась. Второй раз за сутки захотелось Мишке заплакать, а ведь доэтого уже почти год не плакал. Но Майк Кристи продолжил изучение письма. "…хочу тебе сказать: я не сетую, что у нас все так получилось. То,что ты выбрала Валентина, оправдано не только любовью — не подумайдурного, я в вашу любовь вполне верю — но и всей лопатой жизни. Слишкомдолго я был в Детройте… Пишу не для того, чтобы сказать, что я на вас необижен, я это уже говорил, да и доказал, по-моему. Теперь же хочу подвестинекоторые итоги. Почему-то мне кажется, что мне следует это сделать, неоткладывая. И сердце в последнее время дает себя знать не по возрасту, тыже знаешь, как меня откачивали в августе, и вообще… Короче, пишу, чтобыпредупредить: у меня есть сведения, что у Валентина в ближайшее времябудут большие неприятности. Он окружил себя чуждыми людьми, неразборчив вдружбе, одни его белые знакомые чем стоят. Да и в целом — среди военныхоказалось много замаскировавшихся врагов. Боюсь, что вас ждут несчастья.Сегодня я постараюсь разыскать его, встретиться, кое-что объяснить.Возможно, что он заночует у меня на даче, так что не волнуйся. К утру всебудет ясно. Прощай. Я люблю тебя, как и всегда любил. И по-прежнемууверен, что со мной ты была бы счастливей". Больше в письме не было ничего — даже подписи. Мишка закрыл глаза истал заканчивать — переводить в точные слова те мысли, которые пришлипосле трех чтений письма. Он даже не столько думал, сколько вспоминал одноместо из "Графа Монте-Кристо" — собственно, теперь он уже был уверен, чтовся тайна этого дела в двух книгах — в "Графе Монте-Кристо" и в той, чтоон нашел в снегу. Ее содержание теперь он уже тоже представлял себе болееили менее ясно, но все же это была только догадка, а Мишке необходима былауверенность и, следовательно, помощь матери… Мишка думал, лежал сзакрытыми глазами и постепенно заснул. А когда проснулся, то увидел, что и мать уже не спит, а искоса, отподушки, смотрит на него. — Ну, рассказывай о лыжах, — сказала мать. Мишка вытащил из-подподушки и молча протянул ей книгу. Мать перевернулась, села, привычноподпихнув под спину лежавшую на табуретке рядом с кроватью кофту,взглянула на обложку, быстро перелистала книгу и только после этогоспросила: — Где взял? — Нашел, — Мишка ответил, глядя на мать прямо и серьезно, и она нестала сомневаться, что он действительно нашел английский детектив на улицеподмосковной деревни. Несмотря на свою невнимательность, она прекрасноразбиралась, когда Мишка врет, а когда нет. Так же коротко она спросила: — Где? — Возле дачи, в снегу. Мать дернулась, книга задрожала в ее руках, и Мишка испугался, носообразил, что надо сказать: — Никто не видел, ни один человек. Кроме Кольки. Он не скажет, небойся. Я все понимаю, я же все понимаю, мам… А откуда ты уже знаешь продачу? — Федор Степаныч сказал, — тут Мишка опять испугался, но мать ужепочти успокоилась или взяла себя в руки, а Мишка понял, что мильтон словосдержал — не произнесенное вслух свое обещание — и не сказал об их встречедаже матери. — Я встретила его на дороге, он сказал, что… дачаосвободилась, так он сказал… Ну, и что ты от меня хочешь? — Я хочу, чтобы ты мне прочитала ее. Вслух. — Немедленно? — мать пощекотала своей ногой Мишкину голую ступню пододеялом, Мишка визгнул, дернулся, одеяло поехало на пол. Мать встала,оделась, принялась готовить щи на обед. Она чистила картошку, ходила всени за капустой из бочки и салом, Мишка принес воду — а книжка лежала настоле, и ее яркая обложка странно выглядела в утреннем свете, идущем черезсильно замерзшее окно ровным потоком. Наконец мать сунула чугунок врастопленную Мишкой печь, снова скинула валенки и полезла под одеяло,захватив книгу. Мишка немедленно влез следом. Под одеялом было лютохолодно сначала, но вдвоем они быстро нагрели это малое ледяноепространство. Читала мать ровно, без выражения и почти без пауз — только иногдапроизносила слова сначала тихонько по-английски, а потом по-русски — вголос. Когда жестяная кукушка высунулась из ходиков и, истерическизакидываясь, проскрипела пять раз, мать начала читать последнюю страницу: "…Замысел сэра Джоффри был прост, — сказал сержант. Все, ктонаходился в гостиной, молчали. Лишь спицы, которые уронила старая миссБоунти, коротко звякнули, нарушив на мгновение тишину. Сержант продолжал:- Дело в том, что сэр Джоффри был совсем не тем человеком, которого вы всезнали, господа. Безумная любовь к леди Эстер и под стать ей безумнаяревность к мужу этой прелестной дамы — вот две страсти, снедавшие егонеобузданную и мрачную душу, — стиль, которым изъяснялся сержант, говорило его увлечении викторианскими романами. — И он решил отомстить обоим, ивам, леди Эстер, которая в свое время… префэйрд… предпочла уважаемогомистера Браунуолла, и вам, мистер Браунуолл, который, по своемублагородству, склонен считать благородными всех. Он написал слишкомоткровенное письмо леди, будучи уверенным, что мистер Браунуолл егоперехватит. И он оказался прав. Леди Эстер стала свидетельницей небывалойвспышки ревности со стороны своего мужа, не так ли, мистер Браунуолл? Выбыли несдержанны… В таком состоянии, обидев и обеспокоив леди Эстер, выи уехали к пригласившему вас сэру Джоффри. А тут еще начался снегопад,прервавший телефонную связь и, таким образом, отрезавший дом сэра Джоффриот всего мира. И ваши худшие предчувствия оправдались, не правда ли, ледиЭстер? Леди Эстер Браунуолл едва заметно кивнула. Сержант обратился к еемужу: — Что вы пили с сэром Джоффри, мистер Браунуолл? — Бренди, немного бренди и шампанское, — едва слышно ответил молодойчеловек. Он ломал пальцы, не обращая внимания на врезавшиеся в запястьянаручники. — Не следует пить шампанское с человеком, который пишет такие письмавашей жене, сэр, в доме из которого отпущены слуги, — назидательно сказалсержант. — Более того, сэр. Я бы не стал вообще принимать приглашения длябеседы о каких-то финансовых делах, даже очень важных, от человека,который находился с вами и леди Эстер в таких сложных отношениях, — ледиЭстер спрятала лицо в ладонях, и ее плечи затряслись от рыданий. Сержантвстал, вынул из кармана ключи и, снимая с еще более побледневшегоБраунуолла наручники, закончил: — Этот вечер с шампанским в пустом домедал возможность сэру Джоффри одним выстрелом в свой висок из револьверазадремавшего мистера Браунуолла свести счеты со всеми сразу. И со своейнесчастной жизнью, и со счастливым соперником, и с возлюбленной…префэйрд… а, да, предпочевшей… предпочтившей… ну, которая предпочладругого. Теперь тишину в гостиной не могло нарушить ничто. Сержант подошел кокну и, не оборачиваясь к присутствующим, заметил: — А снег уже не идет, господа". Мать закрыла книгу. Мишка немедленно протянул ей конверт. Мать вынулаписьмо, прочитала, взглянула на адрес. Помолчав, спросила: — И что ты теперь думаешь делать, частный детектив мистер Глупс? — Майк Кристи, с вашего позволения, миссис, — ответил Мишка. Мать невесело улыбнулась: — "Миссис" не говорят без имени… И теперь не до игры, Миша. — Я понимаю, — сказал Мишка, — я не играюсь. Он вылез из постели, взял тетрадь, на обложке которой было написано:"По физике ученика шестом класса Кристаповича Михаила", вырвал из неедвойной лист, достал из пенала ручку и отцову медную чернильницу сзавинчивающейся крышкой. Через полчаса он показал матери, которая все также сидела на постели, спрятав ноги под одеяло, короткое письмо. "Уважаемая Женя! Простите, что не знаю вашего отчества. Я хочу вамсообщить, что ваш муж Валентин не виновен в убийстве своего друга, именикоторого я не знаю, он ходил с палкой. Это человек самоубился, пригласиввашего мужа Валентина к себе на дачу, чтобы подозрение пало на Валентина ичтобы отомстить вам обоим. Он был плохой человек и довольно хитрый. Ксожалению, его планы сбылись с ошеломляющей и не предусмотренной даже имбыстротой. Ваш муж не убивал его, вы жена жертвы, а не преступника". Мать прочитала письмо, взяла ручку и исправила "самоубился" на"покончил с собой", а "вы" всюду написала с большой буквы. Потом оназачеркнула "Он был плохой человек…", заметив: "Он умер, Мишка, не надотак". Снова усмехнулась: — Про ошеломляющую непредусмотренную быстроту и жертву где вычитал? — Кажется, в "Союзе рыжих", — сказал Мишка. Мать погладила его по голове и, улыбаясь не так, как обычно, сказала: — Что ж, отправляй свое письмо, неведомый добрый гений. Толькополучит ли его адресат… А как же ты догадался? Мишка улыбнулся сдержанной, но уверенной улыбкой Майка Кристи: — Если зимой открывают окно, то вполне вероятно, чтобы выброситьчто-нибудь. Если выбрасывают книгу, значит, она может иметь отношение ковсему случившемуся, особенно если книга — о преступлении. Если убитый спална втором этаже, а предполагаемый убийца на первом, и между ними быласкрипучая лестница — значит, это не убийство, а самоубийство. Книга могладать ключ, и дала его. Но еще раньше, чем ты прочла мне ее, у меня вызвалоподозрение письмо хозяина дачи жене комдива, которое я нашел в прихожей -те его не заметили в углу… Тут мать наконец сообразила: — Так ты посмел еще и залезть в дачу!.. Боже мой!.. Отпираться было невозможно. — Я не оставил следов, — сказал Мишка, умолчав про сыр. — А тыуверена, что она… ну, эта Женя… уже не получит письмо? Мать отвернулась к стене, Мишке показалось — плачет. Но в голосе слезслышно не было: — Не знаю… Может, и получит… Может, ее не возьмут сразу. — Если она успеет узнать, что Валентин не виноват, это будет важнодля нее, — сказал Мишка. Мать кивнула. — Ты прав. Ты стал уже почти взрослым… По дороге к почтовому ящику, висевшему на стене магазина, Мишкаразмышлял о том, что сказала мать, и не мог понять, почему мать назвала емвзрослым за эту игру в Майка Кристи. Теперь уже и ему самому вся затеяказалась довольно глупой и опасной. Потом они ели сильно перестоявшиеся щи, потом мать мыла тарелки, аМишка в сотый раз перечитывал опись вещей, подброшенных капитаном Немоколонистам. Когда утром, по дороге в школу Мишка проходил мимо дачи, он виделпо-прежнему полуоткрытое окно на втором этаже. В окно летел снег. Мимо посольства, на котором по поводу какого-то праздника был вывешеногромный красный флаг с кривым крестом в черном круге, почтальон всегдапроходил быстро — и милиционер косился на сумку, и самому почему-то бывалоне по себе. Иногда дорогу ему преграждала выезжающая огромная машина,милиционер делал левой рукой предупреждающий жест перед почтальоном -погоди, мол — правую же ловко вскидывал к шлему, отдавая честь сидящемуглубоко на заднем сиденье человеку в серой шляпе, со стеклышком, мерцающимпод правой бровью… Сегодня же милиционеров было двое, машина выехаласначала одна, потом другая, и во второй почтальон разглядел какого-тостранного: с кривоватой челюстью, с глубоко запавшими глазами. Второймилиционер, незнакомый, подтолкнул зазевавшегося письмоносца, чтобы тот незадерживался, а тем более не присматривался… Настроение у служащегововсе испортилось, а тут еще и в первом же доме, в который он сунулся сосвоей сумкой, ждала неприятная, всякий раз пугающая новость. Только онпримерился сунуть конверт, надписанный прямым и крупным детским почерком,в ящик на двери правой квартиры второго этажа, как заметил проклятуюбумажку с печатью, веревочки, будь они трижды неладны, от косяка подбумажку, и даже показалось ему, что запах какой-то особый пошел отквартиры — какой-то такой душок, как от всех этих, опечатанных, к которымвремя от времени, да чуть ли не каждый день, приводила его чертоваслужба… Почтальон воровато оглянулся, мелко изорвал конверт, а обрывкисунул в карман — потом в канализацию спустить. Может, какому-нибудьмальчишке или девочке недоставка на пользу будет… А Вовка-вошка молчал, как убитый, до самых каникул, а после каникулеще много всякого было, и Мишка сам почти мбыл о даче и черных легковухах. В сорок третьем же Вовку-вошку и вправду убили. Гдето на Украине, очем Мишка, конечно, не узнал никогда, хотя и сам в это же время где-то втех краях налетел на второе проникающее в бедро… Тем все и кончилось. Да, вот еще что: дача сгорела — совсем недавно,в начале семидесятых. 2. ЛИНДА С ХЛОПКАМИ За соседним столиком зазвенело стекло, Кристапович обернулся. Поскатерти плыло рыжее коньячное пятно, погасшая настольная лампа лежала набоку, а рядом с ней таким же недвижимым предметом лежала голова, которуюон узнал сразу же — будто не было десяти с лишним лет, и войны, и прочемвсем, и будто не была эта голова наполовину седой, и не врезался вналившуюся пьяной кровью шею воротник дряхлого уже офицерского кителя, ибудто не шумело вокруг знаменитое кафе, не подсаживались в углу к поэту сдьявольским профилем прихлебатели — кто теша душу, с угощениями, кто,наоборот, выпить задарма.1 2 3 4 5 6 7 8 9

 духи том форд нуар