Дубчак Анна

! Представь: голубой парик, шелковый камзол, кружево, взбитое на груди, узкие атласные панталоны, белоснежные чулки с вышивкой, башмаки из сафьяна с серебряными пряжками! Весельчак и выпивоха, но гений, ты понимаешь, гений. Вот он, в отличие от обыкновенных людей, во всем видел лишь красоту, поэтому и музыка у него потрясающая, гениальная! А ты, чтобы сыграть, должна влюбиться в него, понять его! Забудь наконец, что вас с ним разъединяют столетия, постарайся постичь его, прочувствовать его и умом и сердцем, да хоть кожей, как все вы, бабы!Родька раскраснелся, злился и собирал флейту; они бились над концертом уже добрых два часа.— Кать, а Кать, ну я тебя умоляю, еще разок, а? Ты начни тихо-тихо, а я вступлю чуть громче… Вот так… — И он набрал побольше воздуха в легкие.…В антракте они остались на местах, потрясенные, онемевшие.— И все-таки ни к чему это соседство, — сказала Катя. — Разве можно в один вечер слушать Моцарта и Гартмана, ведь последний останется в дураках, как бы ни пыжился…Я грубо сказала, но это так.— Ты обещала рассказать…— А, да. Только кому все это надо? Я же все равно не поступила в консерваторию, кто теперь меня услышит?— Ты мне поиграешь свое?— Конечно, когда настроение будет. Из зала была видна очередь в буфет.— Знаешь, — сказала Катя, — ведь некоторые приходят сюда из-за пива. Не веришь?Правда-правда, я не шучу! Я еще когда училась в школе, встретилась здесь со своим учителем рисования, вот он мне и сказал.Пиво, говорит, здесь классное и кресла мягкие, удобные…На сцену вышла женщина в серебристом платье и села за рояль. Следом показался высокий бородатый мужчина, и зал зааплодировал.— Это он, — сказала Катя с бьющимся сердцем.«…В основном произведения камерного плана… небольшой цикл под названием „Настроения“. Сочинение программное, навеянное воспоминаниями…»Катя сидела, широко раскрыв глаза, и не верила услышанному. Она не могла и предположить, каких размеров удивление ожидало ее с первых же тактов пьесы.— Что с тобой? — Никита нашел ее руку и крепко сжал.— Мне нужны очки, слышишь? — Она нервно выдернула руку и принялась искать в сумке. — А то не видно, кто за роялем.И она увидела.— Это же Лорка! Лорка Лохман, моя подруга по училищу А ты слышишь, что они играют? Ты слышишь?— Кажется, «Настроения»…— Чьи настроения? Это его, что ли, настроения? Его?!… — Тук-тук, Катька! — Он вошел, как всегда, тихо, сел на свой стул. — Опять икра?— Сало, сыр, чай. Будешь?— Буду, еще как буду. Я женюсь, зайчонок.— Женись-женись, тебе налить чаю?— Я не шучу. Ты не представляешь, сколько перспектив открывается сразу!— Давай чашку, чего сидишь?Он посадил ее на колени и крепко обнял.— Помнишь, я ездил в Москву? Мне нужно быть там, там мое место, и она оттуда. Она любит меня. Родители — Крезы. Прости меня.Ты знаешь, что я всегда любил только тебя, и сейчас тоже, и что никакая другая женщина мне не заменит тебя… Но я хочу учиться, да и муж из меня никакой…— Уходи. — Она высвободилась из его рук, встала. Хотелось расцарапать, разбить это красивое, лживое лицо, эти руки, эти губы, способные преданно целовать лишь флейту.— Я уезжаю завтра, зайчонок. А сейчас я никуда не уйду от тебя.— Тогда уйду я. — Она, как слепая, подошла к столу, взяла карандаш, резинку, тетрадь.В тот вечер родилась первая пьеса цикла «Мое настроение». В высоком регистре, жалобно, как птичий крик, дрожат и трепещут шестнадцатые, им вторят осторожные басы, глубокие и глухие. Пьеса называлась «Разочарование»……Гартман назвал пьесу «Одиночество» и главную тему поручил скрипкам. Бархатные басы извлекала из черноты рояля Лора. Она не знала этого Катиного цикла и любила слушать только ее песни. В училище мало кто знал, что Катя сочиняет, а кто знал, частенько приходил в ее класс попеть, послушать, некоторые приносили скрипки, фаготы и подыгрывали ей. На последнем курсе устроили даже небольшой концерт, прямо в общежитии. Погасили свет, зажгли свечи и до глубокой ночи, завороженные, слушали, потом подарили ей корзину цветов. Не было только Родьки. Он прислал письмо, в котором сообщал о своей учебе в Московской консерватории и о том, что у него родился сын. Кате он писал: «Я скоро приеду, зайчонок, не вешай носа и готовься к диплому…»По-разному были использованы Гартманом темы цикла, задуманные Катей как одно целое. Несвязные, разорванные, они представляли собою теперь отдельные, законченные произведения и были, надо отдать ему должное, хорошо оркестрованы.— Если бы не он, никто бы и никогда их не услышал, — сказала Катя вслух то, что думала. — Это же непросто добиться таких высот, а у него уже имя.— Я ничего не понимаю, объясни, чего ты там бормочешь и что вообще с тобой сегодня?— День сегодня какой-то бешеный, ненормальный! — Катя шептала, но шепот ее был громкий, возбужденный. Она говорила, и губы ее почти касались уха Никиты. — Я скажу тебе, но только тебе; это мои темы, понимаешь? Я их записала и принесла ему показать, он взял мою тетрадь, а вскоре уволился и уехал. У меня дома кассета есть, перед дипломом записывали, размножали, копии увозили на память, а оригинал у меня… Хотя сейчас уже никому и ничего не докажешь, а главное — это никому не нужно. На что они мне?Что мне их солить, что ли?— Так он украл твои мелодии?— Не украл, а хорошо оркестровал и сделал так, что их теперь услышат сотни людей.— Это свинство.— Зато какая оркестровка! Он и правда хороший композитор.— Гартман — вор, — сказал Никита. Когда кончился концерт, они вышли на улицу.— Ты подожди меня здесь, — попросил Никита, и не успела Катя оглянуться, чтобы посмотреть, в какую сторону он пошел, как он уже исчез.Несмотря на поздний час, на улице было много людей и окна консерватории еще светились. Из открытых окон доносились звуки разучиваемых гамм, старческим, надтреснутым голосом выводил свою мелодию фагот.Сквозь стекло первого этажа хорошо просматривался гардероб, и Катя подошла поближе, надеясь увидеть Никиту. «Может, он что забыл?» И вдруг она увидела Лору. Та металась по опустевшему гардеробу, что-то спрашивала у вахтерши, потом исчезла в темном лестничном пролете, выбежала оттуда и, сверкая серебряным платьем, направилась к выходу. Она находилась в двух шагах от Кати и не видела ее, она тяжело дышала, щеки покрылись темным румянцем, волосы, рассыпанные по плечам, сливались с блеском платья — она была, как всегда, неотразима, эффектна, и Катя почувствовала интуитивно, что Лора не видит не только ее, Катю, но и ничего вокруг; она явно кого-то искала, и нетрудно было догадаться кого.— Привет, Лохман. — Катя шла ей навстречу.— Катька? Ты? Какими судьбами? Ты была на концерте?— Конечно…— Ну и как? Мы страшно волновались…Катя развела руками.— Меня до сих пор трясет… Слушай, ты Артура не видела?— Только на сцене. Слушай, ты что, консерваторию закончила?— А ты что, не знала? Все, Катька, получилось так, как ты мне напророчила. И консу закончила, и Гартманшей стала. Так-то вот.— Он твой муж?— Муж объелся груш. Это наказание какое-то, а не муж. Только и делаю, что кормлю его да смазливых учениц из класса после десяти выгоняю, но это уже отдельный разговор…А ты-то как? Тоже кого ждешь? Вечно мы их ждем.— Ушел куда-то, — нерешительно проговорила Катя.— Вот-вот. И мой тоже ушел. Смотри, на улице почти никого не осталось.Они поднялись почти одновременно: Лора, увидев Гартмана в гардеробе. Катя — Никиту, показавшегося со стороны консерваторских ворот, со двора.— Подождите, не уходите! — крикнула Лора, прежде чем захлопнуть за собой дверь. — Сейчас поедем к нам пить шампанское, Кать!Никита шел быстро, он улыбался, а потом и совсем расхохотался. Он сел на скамейку и, когда наконец успокоился, поцеловал Катю.— Ты что, с ума сошел?— Да, сошел. — И он опять рассмеялся. — Посмотри во-о-н туда, — он показал на окно, и Катя увидела Лору. Трудно было определить, что она делает. Она сидела перед Артуром Яновичем почти на коленях и промокала ему платком нос. Рядом суетилась вахтерша с аптечкой.— Хочешь посмотреть на умирающего композитора? Совершенно бесплатно, один раз в сезоне! — куражился Никита, подзывая Катю поближе к окну. — Знаешь, я решил его проучить…— Как? — Катя не дала ему договорить. — Так это ты его так отделал? Тебя же в тюрьму посадят! Как, как ты объяснил ему, за что его бьешь? Ты сумасшедший! — Она оттащила его в сторону, в тень.— Ничего я ему не объяснял, ты же сама говорила, что это никому не нужно. Просто я встретил его, сказал, что хочу ему выразить свое восхищение.— И выразил?— Выразил.— Кулаком?— А чем же еще?— А что он, хоть защищался?— Катенька, это же не мужик — композитор!!! Если бы ты видела его испуганные глаза, это лицо без единой кровинки! Да на него невозможно было смотреть без смеха… — Никита многозначительно поднял палец кверху. — Но он все же сказал мне на прощание: «Мы с Еленой друзья, не больше, как это глупо с вашей стороны…» И все такое прочее.— Бедняга, он принял тебя за ревнивого мужа одной из своих поклонниц. Но зачем же бить? Вот не ожидала от тебя… Он ведь так и не узнает, за что его избили. — Катя вздохнула. — Кстати, ты не желаешь шампанского?В обществе Гартмана? Нас пригласили…— Нет, пойдем лучше к тебе. Ты поиграешь мне свои песни… К тому же пора уходить, ты же не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму?..Она вдруг замерла, притянула Никиту к себе и нежно поцеловала.— Знаешь, — зашептала она с ноткой неизъяснимой, едва зародившейся гордости, — а здорово ты его…1 2