Семенов Юлиан Семенович

Только-только с арены ушел оркестр — поскольку люди здесь собираются загодя, на рассвете, часов в шесть, чтобы занять места получше, памплонцы два часа радуют гостей прекрасными песнями Наварры, танцами Астурии, страны басков, и на Пласа де Торос выскакивают зрители, ибо они не в силах сдержать себя, им надо двигаться, все время двигаться — до тех пор, пока на арену не вбегут люди, а следом за ними, поднимая их на рога и топча копытами, не ворвутся "торос", окруженные волами с колокольчиками на потных шеях. Вот барьер перепрыгнула длинноногая девушка, жеманно пошла, виляя бедрами, задрала юбку, а ведь это не девушка, это парень дурачится: хохот, свист, веселье… Сразу же появляется полиция, "нравственность — превыше всего, что это за французские штучки", сейчас схватят парня… Но — нет… Изменилась Испания. Полицейских освистали так, что казалось, воздух порвется, словно загрунтованный холст. — Фуэрра! Вон! Фуэрра! Пошли прочь! И ведь пошли прочь. Веселье народного праздника продолжалось на арене до тех пор, пока служащие арены — их называют "работяги корриды" — не затолкали всех на трибуны — пришло время "энсьерро". И вот прогремела пушка, и мы услышали шум, и он катился, как лавина прибоя, а потом этот единый шум распался на голоса, но и голоса, в свою очередь, разделились на вопль, тонкий крик, хриплый "а-а-а-ах", а потом на арену вбежали первые "афисионадо", а следом за ними, словно пульсирующая кровь из порванной артерии, втолкнулись следующие, а за этой второй партией, закрыв затылки руками, сталкивая друг друга с ног, ворвались третьи, последние, потому что их преследовали быки, и вся Пласа де Торос повскакивала со своих мест, заохала, закричала, а особенно кричали на трибунах "соль", которые подешевле, и там, в отличие от трибун "сомбра", все были в бело-красных костюмах, и все с бурдюками вина, и все поили друг друга, запрокинув головы, ловя ртом быструю, черную струю тинто, и не проливали ни капли на рубашку, а если и проливали, то что из того? — все равно красный цвет угоден Сан-Фермину и нужен для того, чтобы загодя злить "торос", которые сейчас метались по арене, поддевая рогами тех, кто стоял к ним ближе, а остальные перевалились через деревянную изгородь, и что там прыжки Брумеля и Тер-Ованесяна — сигали с места, без разбега, подгоняемые зримым ощущением гибели — отточенным, холодным и гладким рогом быка, который входит в тело, словно в тесто. Быков, разъяренных, р а с с м о т р е н н ы х зрителями, великолепных быков с финки Миура, что в Андалузии — там отменные травы и мало воды, поэтому они похожи на символы скоростной спортивной мощи, вроде спортивных "ягуаров", — загнали наконец в ворота, откуда их выпустят в шесть часов пополудни, когда начинается коррида, и на арену снова высыпали сотни молодых и пожилых "афисионадо", и даже две толстенные американки выскочили на поле (это не переодетые, это — экзальтированные), но их освистали, и полиция прогнала их обратно, и зрители поддержали полицию в этом, и началась игра "афисионадо" с бычками-двухлетками: их выпускали через те же ворота, куда только что скрылись быки-борцы четырехлетки. Но и эти яростные двухлетки, которых выпустили на поле, начали разметывать толпу, и от них убегали, но не могли убежать, и падали, и закрывали голову руками, и сжимались в комочек, маленький человеческий комочек — словно во чреве матери, и бык-двухлеток бил этот комочек рогами и мял копытами, но "афисионадо", рискуя, дергали быка за хвост и принимали удар на себя, чтобы другие подняли раненого с желтого песка и унесли на трибуны, и на трибунах стоял замирающий, протяжный, тихий, громкий, ликующий, негодующий, непереводимый: — О-о-о-о-о-о-о-л-ле! А потом выпускали трехлеток с одним рогом, завязанным тряпками, и трехлетки тоже били "афисионадо" и разгоняли их, но не могли разогнать, потому что каждый испанец — Дон Кихот (когда он, безоружный, идет на быка, дразнит его газетой, играя ею, словно мулеткой) и Санчо Пансо (когда он сворачивается в комочек, чтобы тугая собранность тела самортизировала удар копытом или рогом), и поэтому нельзя, чтобы тебя, "афисионадо", освистали трибуны, если ты убежишь и струсишь; надо прыгать, манить быка на себя любым способом — все допустимо, одно лишь запретно: пугаться или — как будет точнее — показывать свой испуг зрителю… Когда это опасное и прекрасное веселье кончилось, я спросил Дунечку: — Почему Старик назвал роман о фиесте "И восходит солнце"? — Не знаю, — ответила она. — Наверное, из-за Экклезиаста. — Нет, — сказал я уверенно, не страшась категоричности на этот раз, совсем не поэтому. — А почему же? — спросила Дунечка. — Вон, — сказал я, — посмотри налево. Она обернулась, и в глазах у нее зажглось огромное красное солнце Испании, оно появляется на Пласа де Торос именно в тот миг, когда кончается "энсьерро", и начинается первое утро фиесты Сан-Фермина, и "сан" не очень-то приложимо к Фермину, потому что он прост, добр и открыт, как истый испанец. Писать о корриде невозможно после Старика, лучше попробовать написать о нем самом в Памплоне: в этом мне помогли скульптор Сангине и талантливый журналист Хосе Луис Кастильо Пуче. Я составил распорядок дня, по которому Старик там жил: до "энсьерро" рюмка "перно", потом улица Эстафета и маленький балкончик, один из сотен, забитых людьми с шести утра: лица сонные, смешные, усталые, счастливые, особенно у памплонцев, которые будут помнить этот праздник и жить им весь год — все эти нудные "первые января, вторые февраля, третьи марта, четвертые апреля, пятые мая, шестые июня — о-о-о-о-о-ле! — седьмое июля Сан-Фермин!", самый главный день года. Из окон маленьких ресторанчиков поднимается наверх, по узкому коридору старинной улицы, терпкий запах жареной капусты, вареных креветок, перегорелого оливкового масла — повара готовятся загодя встретить гостей после "энсьерро", когда тысячи ввалятся в ресторанчики и станут много есть, а еще больше пить, но даже то, что эти обыденные запахи кухни поднимаются наверх, и дышать трудно, и нет наваррского воздуха, который спускается с гор, храня в себе запахи близкого Бискайского залива, даже это не мешает ощущению постоянного праздника, который навсегда останется в тебе. Старик наблюдал за тем, как бежали по улице "афисионадо", истинные патриоты Сан-Фермина, люди, умеющие перебороть страх и еще раз анализировал быков: первый раз их можно наблюдать во время вечернего перегона из коралля, куда "торос" привозят на машинах с полей в тот загон, где они будут спать, ожидая "энсьерро", но вечерняя пробежка отличается от утренней тем, что уже темно и нет солнца, а истинная коррида невозможна без солнца. Воображение Сервантеса, Унамуно, Барохи и Бласко Ибаньеса — это воображение, взращенное солнцем, оно билось в них, а когда их лишали солнца, как это сделали с Сервантесом, а позже с Унамуно, оно продолжало биться в их памяти, реализуясь в книге — нет, какое там в книге! — в новые жизни, судьбы, в новые миры, прекрасные миры, где все говорят и думают по-испански, а это значит, открыто, мужественно и добро, ибо таков уж этот народ, право слово… Когда "энсьерро" кончилось и Эстафета снова делалась улицей, а не загоном для быков, заставленным деревянными щитами, предохранявшими окна и витрины от рогов и локтей, Старик шел на Пласа дель Кастильо, и садился на открытой веранде бара "Чокко", и просил официанта принести ему кофе с молоком и свежих, теплых еще, только что испеченных "чуррос" — длинных мягких пряников. Он завтракал как истый испанец, макая теплые, масляные,"чуррос" в стакан "кафэ кон лече", и комментировал "энсьерро", словно истинный знаток корриды, быков, людей и подписывал протянутые ему сотнями рук открытки и книги, и каждую букву выводил тщательно, отдельно одну от другой, и почерк его был очень похож на почерк Горького, я много раз рассматривал его дарственную надпись на книге "Зеленые холмы Африки", которую мне привез Генрих Боровик. (Старик тогда спросил Серго Микояна и Генриха: "А почему Юлиан? Это слишком официально, словно на банкете у американского посла. Как вы называете его?" Ребята ответили: "Мы называем его Юлик". И Старик вывел своим каллиграфическим почерком, чуть заваленным влево: "Юлику Семенову, лучшие пожелания счастья всегда — от его друга Эрнеста Хемингуэя".) Он подписывал открытки, книги, платки очень заботливо и внимательно и фамилию свою выводил по буквочкам, а не ставил какую-нибудь закорючку, как это делают молодые гении, алчущие паблисити, он был уважителен к людям, потому что наивно верил в то, что все они читали его книги. Но когда толпа становилась угрожающе огромной, он говорил: — Все. На сейчас хватит. Остальные я подпишу попозже или завтра, добавлял: — В это же время. И уходил на Пласа де Торос, чтобы снова смотреть быков и говорить с "ганадерос" о том, какой бык особенно силен, что надо ждать от него, каковы рога — не слишком ли коротки, и как сильны мышцы ног, и хорошо ли зрение "торо". Он обсуждал все это не спеша, и "ганадерос" отвечали ему, обдумывая каждое слово, ибо они знали, что этот "инглез" не похож на других, он знает толк в корриде и быках, и это он написал что-то про фиесту, а потом про гражданскую войну, но не так, как о ней писали в Испании, но все равно ему дали Нобелевскую премию, и потом он говорит по-испански как настоящий "мадриленьо" и такие сочные матерные словечки вставляет, какие знает только тот, кто рожден под здешним небом. Тут, на Пласа де Торос, возле загона, где быки жаждали боя, он проводил каждый день два часа — как истинный писатель, он был человеком режима, даже если пил свое любимое розовое "Лас Кампанас", лучшее вино Наварры. И будучи человеком режима (пятьсот слов в день — хоть умри), в час дня, когда полуденное солнце делалось злым и маленьким, а на улицах снова начинали грохотать барабаны, завывать пронзительные, но мелодичные дудки (и такая разность возможна в Памплоне) и площади заполнялись группами "пеньяс и компарсас" — молодыми ребятами и девушками, которые поют и танцуют, увлекая за собой весь город, превращая при этом дырявое ведро в великолепный барабан, а старые медные кастрюли — в мелодичные "тарелки", звук которых долог и звенящ, — Старик .отправлялся к своему другу Марсельяно, который кормил его тридцать лет назад, или же заходил на базар и придирчиво выбирал лучший крестьянский сыр "кампесино", и "тьерно" — сочную кровавую свиную колбасу, и немного "морсия", и очень много "пан" — теплого еще хлеба; брал все это в машину и просил своего шофера Адамо отвезти его за город — на озеро, к Ирати, и там на берегу устраивал пиршество, наслаждаясь каждым глотком "Лас Кампанас" и соленым вкусом "кампесино", который отдает запахом овина, крестьянки, детства, Испании, и каждым куском сочной "тьерно", и подолгу порой рассматривал лицо шофера Адамо, который был итальянцем и во время войны был на стороне тех, кто воевал против Старика. Кастильо Пуче как-то сказал: — Папа был всегда одинаковый и при этом абсолютно разный. Он очень хорошо сказал нам об этом с Дунечкой, и мы переглянулись тогда, и я долго размышлял над его словами, а когда узнал про судьсу Адамо, слова эти показались мне особенно значительными. Я не знаю, отчего я подумал о м е с т и Старика тем, кто был против него, против нас, против республиканцев, тогда, в тридцать седьмом. Не знаю, отчего я подумал об этом. Но, отгоняя от себя эту мысль, я возвращался к ней все чаще и чаще, ибо месть мести рознь. Мерзавец мстит из-за угла, он пишет донос, скрепляя его чужой подписью, или нанимает тех, кто будет бить человека, которого он хочет уничтожить, или похищает детей своего врага — мало ли способов подлости?! Но существует иная, особая месть, и она не противоречит законам, рыцарства. Писатель лишен права на месть Словом — он тогда не писатель, а Фаддей Булгарин или еще кто иной — посовременнее. Месть в мыслях это совершенно иное, тут сокрыто качество особого рода. Помноженная на дисциплину и благородство, такая месть может отлиться в "По ком звонит колокол", а это ведь и не месть, но возмездие, это — от Шекспира и Толстого, который, впрочем, Гамлета не принимал… Особая месть Старика, нанявшего в шоферы бывшего итальянского фашиста, чтобы тот возил по дорогам его, — Старика, — Испании, была местью, про которую знал он один, а может быть, он — так же, как я сейчас, — отгонял от себя эту мысль и старался найти иное определение своему чувству — кто знает? Человек дисциплины, Старик никогда не говорил в Испании про гражданскую войну — он не боялся за себя, он боялся за того, кому он скажет о своей позиции, которая не изменилась с тридцать седьмого года — она может измениться у тех лишь, кто любит Испанию показно, парадно, а не изнутри, как только и можно любить эту замечательную страну. Но если ему навязывали разговор, он резал, бил в лоб, как на ринге, чтобы сразу же повалить противника в нокаут: "Да, м ы тогда п р о и г р а л и". Он выделял два слова — "мы" и "проиграли". Как истинный художник, который сформулировал теорию "айсберга", он не педалировал на слове "т о г д а" — десять процентов должно быть написано, остальное сокрыто, ибо декларация губит искусство, талантливость всегда недосказанна и поэтому понятна тем, кто хочет понять. (Я напишу о том, что происходит в политике и экономике Испании, но сделаю это особым образом привлеку моих французских и американских коллег, которые работают в буржуазной прессе, — сие, надеюсь, оградит меня от визовых трудностей. Впрочем, я свою позицию никогда не скрывал и считаю унизительным скрывать ее, и я очень гордился, когда в Испании меня называли "рохо" — "красный". Это, кстати, тоже симптомы — дружить, открыто дружить с "рохо" из Москвы: года два-три назад такое каралось.) …Старик мог подолгу, задумчиво рассматривать лицо Адамо, и он, верно, жалел шофера, ибо понимал, что мстит. И тогда он переводил взгляд на Мэри, и лицо его смягчилось, и расходились морщинки вокруг глаз. Я понимаю, отчего такое случилось с ним, хотя провел с Мэри всего один день в Нью-Йорке, неделю в Москве и два дня на охоте, на Волге, куда я ночью отвез ее прямо с читательской конференции в Библиотеке иностранной литературы. Кто-то из великих испанцев утверждал, что, познав одну женщину, ты познаешь их всех — причем в это вкладывается отнюдь не плотский смысл, не тот, который так импонирует животным мужского рода, пылкокровным и тупым кретинам, не скрывающим своего снисходительного превосходства над женщиной только потому, что ему дано заниматься дзю-до; отнюдь нет. Унамуно считал, что женщины похожи одна на другую значительно больше, чем мужчины, — все они мечтают об одном и том же: семья, дети и любовь — обязательно до старости. В мужчинах значительно в большей мере заключено начало "личностного", тогда как природа распределила между женщинами мира одну-единственную душу — с небольшими коррективами за счет уровня развития государства, климатических условий, национальных обрядов и привычек. (Тезис невозможен без антитезиса, разность рождает истину — возражая и Унамуно и себе самому, я вспоминаю Гризодубову, Терешкову и Плисецкую… Одна душа? Впрочем, можно выносить определенное суждение обо всем — это неприложимо лишь к женщине. Такая антитеза, думаю, не вызовет гнева представительниц прекрасного пола.) Всякое познание — бесконечно, и коррективы в этот необратимый процесс вносит не догма — жизнь. Этим утверждением я не пытаюсь опровергнуть мудрость великих испанцев. Оспаривать их — трудное дело, и "коллективная душа" женщин трезвое, хоть и горькое соображение, но, видимо, из каждого правила следует делать исключение. К таким исключениям должна быть отнесена Мэри. Я не могу писать о том, что она мне рассказывала о Старике — это слишком личное, что знали только два человека, но то, о чем говорит Кастильо Пуче, знали в Памплоне многие: это история, когда Старик "похитил" двух молодых американок, а потом одну "ирландскую девушку", и как над ним подшучивали, разбирая вопрос, отчего это у Папы такие синяки под глазами, и Мэри тоже подшучивала над ним, продолжая быть ему д р у г о м. Жене художника отпущена великая мера трудных испытаний; выдержать их дано не каждой. В чеховском определении "жена есть жена" заложен библейский смысл, но без того пафоса, который порой присущ великой литературе древности: в высшей истине всегда необходим допуск юмора. Жена — в распространенном понимании — это женщина, которой з а к о н о м дано п р а в о отвести ото рта мужа рюмку, устроить скандал, если он увлечен другой, подать на развод, когда "глава семьи" проводит долгие недели на охоте или на рыбной ловле или молчит, угрюмо молчит, не произнося ни слова целые дни напролет. Мы подчас лжем самим себе, когда говорим о жене как о друге, потому что никогда мы не рассказываем ей того, что рассказываем Санечке, Хажисмелу, Семену, Толе, Феликсасу — у костра, в лесу, ожидая начала глухариного тока, когда смех наш приглушен лапами тяжелых елей, в низине бормочет ручей, и все мы ждем того часа, когда первый глухарь "щелкнет", возвестив миру начало его "песни песен".1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

— Он говорил по-испански очень медленно, — заметил Кастильо Пуче, когда мы остановились напротив дома 32 на улице Сан Эронимо, где он жил в первые приезды, — и не совсем правильно, но в этой неправильности "кастильяно" была своя особая прелесть, потому что он говорил на очень сочном языке народа, который обычно не в ладах с грамматикой, но зато всегда в ладах со здравым смыслом и юмором. И еще он здорово чувствовал новое, он впитывал наше н о в о е с языком. …Не ради красного словца, а воистину — говорливый интеллектуал от литературоведения, даже самый утонченный, подобен базарному жулику, ибо новое — это хорошо забытое старое, а настоящее новое ныне появляется лишь в науке и технике, а в литературе это новое редкостно и тогда лишь является воистину н о в ы м, когда писатель выворачивает себя наизнанку, и не стыдится этого и отдает всего себя читателю: ведь Александр Фадеев был и Левинсоном, и Метелицей, и Мечиком одновременно, как Шолохов — Мелиховым и Нагульным, Твардовский — Теркиным, Пастернак — лейтенантом Шмидтом, а Хемингуэй — Педро Ромеро, Роберто Джорданом и Пилар, и только поэтому свершалось чудо, а не унылое описательство, именовавшееся ранее беллетристикой, а сейчас — прозой. Но вывернуть себя дано не каждому, и это выворачивание обязано быть подтверждено з н а н и е м предмета, а предмет литературы — человек, но вне конкретики, вне правды окружающего, правды узнаваемой, доступной каждому, человек оказывается схемой, и не спасает ни порнография, ни былинный эпос, ни головоломный сюжет. Во всех романах Старика, связанных с Испанией, торжествует поразительное знание этого замечательного народа, его городов, праздников, обычаев, литературы. Это, однако, не помешало неким "вещателям" от критики напечатать в газетах в день его похорон: "Дон Эрнесто никогда по-настоящему не понимал Испании. Он слышал колокола, которые звонят, но не понял, где они звонят и по ком". Или в другой газете: "По ком звонит колокол" построен на любви к красной Испании. Несколько образов националистов написано неточно, и в то же время он позволял себе оправдывать и прославлять тех испанцев, на стороне которых он был… Если он и понимал нас, то лишь наполовину…" — Может быть, он понимал нас вполовину, — заметил Кастильо Пуче, — но во всяком случае он понимал нас лучше, чем мы его, и уж несравнимо лучше, чем мы — себя. Старик вновь приехал в Испанию лишь в 1953 году, когда было выполнено его условие: "Я никогда не посещу Мадрид до тех пор, пока из тюрем и концлагерей не освободят моих товарищей-республиканцев, всех тех, кого я знал и любил и с кем вместе сражался". Последний его друг был выпущен в пятьдесят третьем году, весной, просидев в концлагере четырнадцать лет. Тем же летом Старик пересек границу и прибыл на фиесту и снова начал изучать Испанию, испанцев, корриду, матадоров, молодых писателей, музей Прадо и Эскориал, Наварру, лов форели на Ирати, мужество Ордоньеса и достоинство Домингина. В Мадриде он останавливался в отеле "Швеция" на калье Маркиз де Кубас. Он занимал на четвертом этаже три номера: для себя, где он работал, когда писал "Опасное лето", для Мэри и для Хотчера. Журналисты знали, что он останавливается в этом трехзвездочном отеле ("мог и в пятизвездочном, с его-то деньгами" — вопрос престижа для испанцев вопрос особый, а все отели разделены на пять категорий: от одной звезды до пяти звезд, и все знаменитости обязательно живут в роскошных пяти "эстреллас", а Папа позволяет себе и в этом оригинальничать. Старик не любил говорить о своих денежных делах, но однажды объяснил Кастильо Пуче, что из 150000 долларов, которые ему уплатили за право экранизации "По ком звонит колокол", он получил третью часть — все остальное взяло себе управление по налогам.) Журналисты, американские туристы и молодые испанцы подолгу ждали Старика в холле, а он выходил через тайную дверь на калье де лос Мадрасос и шел прямехонько в Прадо: когда ему не работалось, он ходил туда два раза в день, а когда пятьсот слов ложились на машинку и он облегченно вздыхал, выполнив свою дневную норму, а выполнять ее становилось все труднее и труднее, он ходил в Прадо только один раз — вместо зарядки рано утром. Вообще-то мне бы следовало написать не "вместо зарядки", а "для зарядки", потому что больше всех художников мира он ценил испанских, а из всех испанских Гойю, ибо тот, по его словам, брался писать то, что никто до него не решался — не костюм, сюжет или портрет — он брался писать человеческие состояния. Разность возрастов не есть с о с т о я н и е, это всего лишь приближение к состоянию, а в наше время эта возрастная разность все больше и больше стирается. Я наблюдал за тем, как Дунечка шла вдоль полотен Гойи, Веласкеса, Тициана и Рафаэля. Сдержанность нового поколения — предмет мало изученный социологами, и мне сдается, что молодые копают главный смысл и держат себя — в себе, и это далеко не нигилизм, это нечто новое, ибо мир за последние десять лет решительным образом изменился, его распирает от "заряда информации", мир приблизился к крайним рубежам знания, он, мир наш, похож сейчас на бегуна, вышедшего на финишную прямую. Когда я впервые смотрел Гойю, Эль Греко и Веласкеса, я испытывал особое состояние, я волновался, как волнуются, когда договариваются по телефону о встрече с очень мудрым человеком, про которого много, слыхал, но не разу не видел. А Дуня шла, сосредоточенно рассматривая р а б о т у великих так, как она рассматривает работы своих коллег по училищу живописи. И только когда Хуан Гарригес привел нас в зал Иеронима Босха, я увидел в глазах дочери изумление и открытый, нескрываемый восторг. Босх написал триптих: мир — от его создания до Апокалипсиса. Если прошлое в шестнадцатом веке можно было писать гениально, то писать будущее, угадывая подводные лодки, атомные взрывы, межконтинентальные катаклизмы, — это удел провидца от искусства, это дар — в определенном роде — апостольский. Информация, заложенная в поразительной живописи Босха, настолько современна в своей манере, настолько молода, что можно только диву даваться, откуда т а к о е пришло к великому Гению. — А как тебе Гойя? — спросил я Дуню. — Гойя это Гойя, — ответила она, не отрывая глаз от Босха. — Им все восторгаются, и так много о нем написано… — А Босх? — Для меня — это больше, чем Гойя. — Почему? — Потому, что раньше я не знала, что это возможно. (Не в этом ли ответ на то, отчего молодежь стремится поступать в институты, связанные с тем, "что раньше было невозможно" — электроника, атом, революционная — в новом своем состоянии — математика? Я убежден, что форма преподавания гуманитарных дисциплин сейчас сугубо устарела, ибо преподаватели не стремятся по-новому н а й т и в поразительных по своему интересу предметах истории, экономики, географии то, что "раньше было невозможно".) …А потом мы пошли на уютную, тихую Санту-Анну и сели за столик пивной "Алемания". — Здесь определен распорядок дня раз и навсегда, — продолжал Кастильо Пуче, — в десять часов пьют пиво журналисты, которые пишут о корриде, — их Папа не очень-то слушал, они слишком традиционны и не ищут н е в о з м о ж н о г о. В час дня сюда приходят "ганадерос", а к ним Папа прислушивался, потому что они знали истинный толк в быках. …Он сидел у окна, много пил и очень быстро писал свои отчеты для "Лайфа", которые потом стали "Опасным летом". Вечером, часов в десять, когда сюда приходят после корриды все, и матадоры в том числе, — он не любил здесь бывать, потому что шум становился другим, в нем появлялось иное качество, в нем было много лишнего, того, чего не было в дневном шуме, который, наоборот, помогал Старику работать, ибо то был шум не показной, наигранный, вечерний, когда много туристов, а шум, сопутствующий делу: такое бывает на съемочной прощадке перед началом работы, и это не мешает актеру заново перепроверять образ, который ему предстоит играть, но зато ему очень мешает стайка любопытных, которых водят по студии громкоголосые гиды. — Пойдем в "Кальехон", — сказал Кастильо Пуче, — там Старик любил обедать. И мы пошли в "Кальехон", и это было похоже чем-то на памплонскую "Каса Марсельяно" — такое же маленькое, укромное, с в о е место, где нет высоких потолков, вощеных паркетов и громадных колонн. Когда вы войдете в укромный, тихий "Кальехон", на вас с осторожным прищуром сразу же глянет Хемингуэй: его портрет укреплен на деревянной стене, прямо напротив двери. Все стены здесь (как и во многих других ресторанчиках Испании) увешаны портретами матадоров с дарственными надписями. Когда мы поднимались на второй этаж, я обратил внимание на свежую огромную фотографию: это был Ниньо де ля Капеа, самый молодой и — отныне самый известный матадор Испании. — Возмем себе то, что обычно брал Папа, — сказал Кастильо Пуче. Нам принесли "гаспачо андалус" — холодный томатный суп в глиняных блюдцах. Сюда, в эту холодную, такую вкусную во время жары похлебку, надо положить мелко нарезанные огурцы и поджаренный хлеб и перемешать все это, и получится некое подобие нашей окрошки или болгарского "таратора", несмотря на то, что наша окрошка рождена квасом, а "таратор" — кефиром. Потом Старик заказывал "гуадис колорадос" — крестьянскую еду, мясо с бобами, в остром, чуть не грузинском соусе, а после "арочелес" — рис с курицей. Доктор Мединаветтиа, старый друг Старика, который наблюдал его в Испании, запретил ему острую пищу и сказал, что можно выпивать только один стакан виски с лимонным соком и не более двух стаканов вина, и Старик очень огорчился и долго молчал, когда пришел сюда, и выпил пять виски, а потом взял вино "вальдепеньяс" из Ла Манчи и заказал много еды, так много, что вокруг него столпились официанты: было им жутко смотреть, как Папа работает ложкой, ножом и вилкой — "неистовый инглез этот Папа"… — Отсюда мы пошли к Дону Пио, — продолжал Каста -льо Пуче, — к великому писателю Барохе, который умирал, и кровать его была окружена родственниками, приживалками, журналистами, фотографами; Папа купил бутылку виски, а Мэри передала свитер — "это настоящий мохер", добавила она, и это был бы очень хороший подарок, потому что Пио Бароха боялся холода, но подарок Мэри не пригодился, потому что через два дня Бароха умер. Старик надписал ему свою книгу и поставил на столик возле кровати бутылку виски и сказал Барохе, как он нужен ему, как много он получил от Дона Пио, от его великих и скорбных книг, а Бароха рассеянно слушал его, осторожно глотая ртом воздух… После, когда Старик вышел от Барохи, он задумчиво сказал: — Я никому не доставлю такой радости: умирать, как на сцене, когда вокруг тебя полно статистов, и все на тебя смотрят, дожидаясь последнего акта… Именно в тот день, когда он был у Барохи, Старик зашел в те два барана Гран Виа, куда обычно он не любил заходить: в "Эль Абра" и "Чикоте". Он не любил заходить туда потому, что именно в этих барах он проводил многие часы с Кольцовым, Сыроежкиным, Мансуровым, Карменом, Цесарцем, Малиновским, Серовым, когда он писал "Пятую колонну" и "Землю Испании", когда вынашивался "По ком звонит колокол", когда он был молод, и не посещал доктора Мединаветтиа, и безбоязненно приникал губами к фляжке с русской водкой, не думая о том, что завтра будет болеть голова, и будет тяжесть в затылке, и будет ощущение страха перед листом чистой бумаги, а нет ничего ужаснее, чем такой страх для писателя… Когда мы назавтра возвращались на Толедо, погода внезапно сломалась, небо затянуло низкими лохматыми тучами, а потом поднялся ветер, а после посыпало белым, крупным, русским градом, и это было диковинно в июльской Испании, и я вцепился в руль, оттого что шоссе стало скользким и ехать было опасно, а Дунечка безучастно смотрела в окно, но это только казалось, что она безучастно смотрит, потому что она вдруг сказала: — Остановись, пожалуйста. Я остановился, и Дунечка достала из багажника этюдник и сделала углем набросок, а в номере отеля достала краски, и запахло р а б о т о й скипидаром и холстом, и она долго работала, а потом я увидел картину огромное, синее дерево, согнувшееся от урагана, и черное небо, в котором угадывалось солнце, и бесконечная, красно-желтая земля Испании. Символ только тогда делается символом, если в нем сокрыта правда, понятная тебе. Для меня эта картина сразу же обрела название: "Старик в Испании, 1960". В шестьдесят первом году он прислал телеграмму в Памплону с просьбой забронировать его обычное место на корриду. За день перед вылетом он застрелился. Его отпевали в то утро, когда начался Сан-Фермин, фиеста, вечный его праздник. Он не решался прилететь в Испанию сломленным, он решил уйти, чтобы сохранить себя навечно. Здесь, за Пиренеями, надо обязательно быть сильным, бесстрашным и уверенным в том, что скоро взойдет солнце… Одна из главных метаморфоз современной Испании яснее всего просматривается не столько в шумном экономическом буме, не в степени его риска неуправляемость подъема чревата внезапной катастрофой спада, не в размахе оппозиционности разных слоев населения (об этом доказательно пишет не только коммунистическая пресса, но и буржуазная, "иносказательно"), но в позиции церкви, которая прошла за последние годы поразительную — с точки зрения скоростей эпохи — эволюцию. Помимо причин объективных, сегодняшних, социальных, я то и дело в рассуждениях своих обращаюсь к прошлому, к истории. Не стану повторять древних, которые утверждали, что "там, где процветают пороки, грешным оказывается праведник" — к современной испанской ситуации это может быть приложимо в прямом смысле. Скорее всего нынешнюю позицию испанской церкви следует объяснить как некое раскаяние, которым сплошь и рядом является поздно приходящее осознание. Нужно признать, что слова Гейне о том, что "с тех пор, как религия стала домогаться помощи философии, гибель ее неотвратима", перестали быть абсолютом: второй Вселенский собор, проведенный Ватиканом, проходил под знаком сращивания теологии и современной философии. Мне пришлось слышать в Риме энциклику папы: он говорил о нормах эстетики в период научно-технических революций — это показатель, и показатель серьезный религия не хочет "отстать от поезда". Позиция Ватикана в период войны во Вьетнаме, во время израильской агрессии, в дни кипрских событий свидетельствует о том, что Церковь все более поворачивается к социальной, а не догматической философии, и не только, видимо, потому, что кардиналы перечитывают Марка Твена, который писал: "Все, что церковь проклинает, живет; все, чему она противится, — расцветает". Резон поворота к более гибким формам общения со светским миром значительно глубже: средства массовой информации заставляют служителей Христовых искать компромисса со знанием и п о л и т и ч е с к о й р е а л ь н о с т ь ю, сложившейся ныне в мире. В Италии, где гарантированы буржуазно-демократические свободы, это проще; в Испании — значительно труднее. …Без анализа инквизиции, расцветшей на Пиренеях, понять нынешнюю ситуацию "в мятежных епископатах" Мадрида, Гранады и Барселоны попросту невозможно. …Комплекс вины социальной, общественной, классовой — если оный все же существует — складывается из комплекса, присущего личности, вырвавшейся к праву познания. Таким можно, в частности, назвать преподобного отца Алегрия (брата бывшего начальника генштаба Испании), который восстал против режима и ныне практически лишен сана и своего епископата. Комплекс передается генами, ибо тот или иной комплекс является одним из свойств человеческого характера. Я бы начал отсчитывать накопление генов вины у испанского духовенства с двенадцатого века, когда народы Европы осознали со всей трагической и безысходной ясностью, что святые отцы никак не способствуют их счастью. Озабоченный этим всеобщим брожением, Ватикан считал, что отсутствие "дисциплины духа" на Западе и провал крестовых походов на Востоке пошатнули власть церкви и ввергли ее в состояние глубочайшего кризиса. Надо было искать выход из тупика: слово "священник" сделалось ругательным, служители культа опасались показываться на улицах в своих одеяниях, предпочитая парчовой сутане — потрепанный камзол ремесленника. Двенадцатый век мог бы стать Возрождением, если бы папа Иннокентий III не отправил на юг Франции к мятежным и дерзким альбигойцам своих эмиссаров с чрезвычайными полномочиями: уничтожить ересь, наказать виновных, подавить очаги неверия, вернуть слугам церкви их прежнее положение — всемогущих пастырей духовных, которые отвечают и за мысли прихожан и за их деяния. Европейцы были готовы воспрять; неизвестные миру Леонардо и Галилей были близки к торжеству; свобода, которая есть проявление независимости духа, рвалась наружу. Но именно тогда в Экс-де-Прованс, Арль и Нарбонну явились эмиссары "Особой комиссии" папы — Пьер де Кастельно и монах Руис, и началась травля свободы.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

— спросил он. — А что будут показывать? Фарс или драму? — Мы все свыклись с мыслью, что исход возможен лишь один — трагический. — Трагедия рождена для ее преодоления. Если человек п р и в ы к к трагедии, начал считать ее некоей постоянно существующей константой, он неверно понимает самую сущность трагического. — То есть? — приятель удивленно взглянул на меня. — Трагедия — это нарушение точек равновесия, неустойчивость, которая всегда — временна. Всякое развитие предполагает надежность точек опоры, которые станут ориентирами движения: от кризиса, трагедийного кризиса, к оптимальному решению в схватке добра и зла. — Ты оптимист? — Стараюсь. — А я считаю оптимизм прерогативой незнания. — Значит, ты не ждешь ничего хорошего? — Нет. Или случится чудо. Ласковый, даже, сказал бы я, приторный голос диктора (они все в аэропортах актерствуют) развел нас к разным дверям: приятель летел в Бонн, я — в Мадрид. П е р в ы й с о с е д: Интересно, сколько они продержатся? В т о р о й: Падение нового кабинета — вопрос дней. Т р е т и й: Кабальеро, не надо оббегать события: армия, полиция, "гвардия сивиль" служат тем, кому небезразлично будущее нации. В т о р о й: Вы не правы — забастовки сотрясают Испанию. Такого раньше не было. Термин "неуправляемости" знаете? Ну так вот: положение в стране неконтролируемо, первое — после франкистского — монархическое правительство, не успев толком "начаться", фактически отсутствует. П е р в ы й: Скажите об этом полицейскому, когда приземлимся в Мадриде. Хотел бы полюбопытствовать, кто вам принесет передачу в камеру тюрьмы Карабанчель. Т р е т и й: Кабальеро, вы, верно, давно из Испании. Вас там не было месяц, со времен Франко? Я прав? Вот видите. Сейчас в Испании можно говорить все, что угодно, — вас, к сожалению, не посадят. А ведь нашей горячей, склонной к словесам нации, надобен кнут; неконтролируемая демократия чревата для нас хаосом. В т о р о й: Знакомые слова! "Старый борец"? Принадлежите к "фаланге"? Т р е т и й: Принадлежу Испании. В отличие от красных, которые продались Москве. …Спор между моими соседями, начавшийся в "Боинге", когда мы пересекали Пиренеи, грозил перейти в рукопашную. Однако зажегшееся табло (самолет шел на посадку) все поставило на свои места: НТР — она везде НТР; "привяжите ремни" непререкаемо. …Утренний декабрьский Мадрид (как, впрочем, и январский) двуцветен: тяжелая синева уходящей ввысь холодной (бр-р-р, градус ниже нуля) ночи, и легкая, высвечивающая самое себя изнутри, постепенная, акварельная розовость, которая часами к двенадцати исчезнет, как исчезнет и ночная синева, и сделается пронзительно-желто-солнечно, а потом воздух станет теплым, и до сумерек будет хранить в себе постоянную константу красного — таков цвет здешней земли. Первое, что бросится в глаза каждому, кто бывал в Испании раньше, — это отсутствие портретов Франко. Второе: почти полное отсутствие эмблем фаланги их заменили на королевские стяги. Третье: обложки журналов пестрят злыми карикатурами на министров — такое раньше было немыслимо здесь; свобода слова в Испанию пришла без декрета, но пришла, сие — данность. Четвертое: терпимость полиции — не поигрывают дубиночкой, не буравят каждого тупым, подозревающим жандармским взором, а силятся быть учтивыми — от новой власти получение указание, что теперь нельзя грубо, за это бранят, надо, чтоб все было "культурно и в рамках". (В демонстрантов можно стрелять, но лишь резиновыми пулями.) Бросится в глаза еще большее количество машин — здесь ныне производят уже более миллиона автомобилей в год (развитие автоиндустрии властно диктует свою волю: ранее вдоль всех дорог стояли страшные плакаты — разбитая машина на обочине и крик ребенка — "Папа, езди на поезде!" Теперь нет, сняли). Бросится в глаза еще более ускорившийся ритм жизни; множество иностранцев, толпящихся в международном аэропорту Баррахас; бросится в глаза, что в Мадриде нет баррикад, что люди — как и раньше — деловито спешат на работу, а ведь всего три часа назад вы читали во французских и английских газетах, что столицу Испании сотрясают забастовки, что полиция разгоняет манифестации с требованием амнистии и демократических реформ. Что ж, нет всего этого? Если согласиться с тем, что архитектура — зеркало национального характера, тогда особость Испании станет понятной, когда вы заглянете в старом районе в махонькую, тяжелую, кованую дверь крошечного, белого (словно у нас на Украине) домика. Вы поразитесь громадному двору и диковинному саду… А ведь сначала этот крошечный домик казался таким неинтересным и однозначным. Испания страна неожиданностей, и судить о ней с фасада — недальновидно. (Писательская недальновидность чревата презрением читателя, недальновидность пахаря грозит голодом; опаснее всего в наш век недальновидность политика, ибо такого рода недальновидность у п у с к а е т в о з м о ж н о с т и.) Да, идут забастовки, да, страну сотрясают манифестации рабочих, студентов, домохозяек, юристов, писателей, священников, которые требуют амнистии и демократии, да, народ требует положить конец стремительному росту цен, инфляции, экономическому хаосу, но при этом на площади Колон вырос новый небоскреб, дымят заводские трубы, светятся диковинно-дымчато-розовые блоки стеклянных кубов — новые банки, компании, оффисы хотят выглядеть эффектно, ультрасовременно; в кафе и ресторанчиках — не протолкнуться; на улицах — смех и шутки, и одеты люди красиво, и лица их кажутся беззаботными, и витрины магазинов забиты товарами. …Для того чтобы поставить сруб, надо понять высший смысл "золотой середины". Так же, видимо, следует относиться и к многоэтажному дому, к городу, стране — исходя из основополагающей препозиции правды, а правда — это не то, когда выдаешь желаемое за действительное, это не то, когда, наоборот, закрываешь глаза на то, что не нравится; правда — по старой русской плотницкой присказке — это "пять к семи", то есть срез от конька к фундаменту, с точным обозначением всех "за" и "против", ибо только в этом случае можно вывести более менее объективную перспективу и оценить вероятие тех или иных возможностей. Воистину пресса — зеркало страны! Утром, отоспавшись после перелета, вышел из "Сентра Колон", где я обычно останавливаюсь, и купил все газеты и журналы, какие только были у киоскера. Бумагу здесь не экономят: какая-нибудь спортивная газетка выходит на шестнадцати полосах. Я называл издания, киоскер хмуро подбирал мне огромную пачку. Но, услышав, что я прошу и "Фуэрса нуэва", не смог (или не захотел) скрыть усмешки: "Фуэрса нуэва" — фашистское издание депутата кортесов Бласа Пиньяра. Дома начал неторопливо, со словарем, просматривать номер за номером. Выписал основные темы, которым посвящены наиболее броские материалы: 1. Министр иностранных дел Ареильса (я встречался с ним, когда еще он был известен как граф Мотрико, лидер умеренной оппозиции) заявил во время своего визита в Париж, что коммунисты, живущие в эмиграции, имеют право на испанский паспорт, как и все другие испанцы. "Вопрос их идеологии — это уже другое дело". 2. Блас Пиньяр сказал, что любого коммуниста, которого "впустят в страну безответственные элементы (кто? Ареильса? Ничего себе времена пошли, ежели эдак-то о королевском министре!), встретят пулеметные очереди тех, кто верен заветам великого каудильо". 3. На первой полосе "Информасьонес": "Вилли Брандт принял нелегального лидера Социалистической рабочей партии Испании Филипе Гонсалеса" и имел с ним дружескую двухчасовую беседу. (В Испании, да чтоб о нелегальном на первой полосе столичной газеты?! Мыслимое ли это раньше дело?!) 4. В газете "Йа" — одной из крупнейших в стране — дана карикатура на Ареильсу: тот, словно портной, прикалывает этикетку к платьицу, которое еле-еле прикрывает срам девицы весьма фривольного вида: "Новая модель Испании". 5. "Арриба", газета фаланги, сообщает о мессе, которую отслужили по Франко, дает портреты короля Хуана Карлоса и его министров, нанесших визит вдове генералиссимуса. 6. "Фуэрса нуэва" печатает громадный фоторепортаж: "Франко будет жить вечно!" Огромная толпа фашистов на митинге, руки вытянуты в гитлеровском приветствии. Показательна обложка журнала: фотографии министров нового кабинета перечеркнуты лозунгом: "Боже, спаси короля!" (не заслуживают доверия?). 7. Журнал "Гуадиана" дает интересный материал: "Хаос урбанизма". Разбираются, причем зло, бескомпромиссно — проблемы жилищного строительства, дают фотографии унылых домов-коробок. Рост урбанизации страны — если пустить это на самотек — через десять-пятнадцать лет может изуродовать, непоправимо изуродовать страну. (Когда летишь над Японией, невозможно увидеть зеленое пространство: всюду дома, дороги, люди. Конформизм начинается с сутолоки помимо социальных причин, естественно). 8. Журнал "Мундо". На всю обложку — портрет коммуниста Марселино Камачо. Такое — это надо отметить — ранее было совершенно невозможно в Испании. 9. "АБС", самая влиятельная испанская газета, сообщает о забастовочном движении в стране. Это — тоже в новинку мне. Раньше о забастовкам не писали, а ежели и приходилось (шум был слишком уж большой), находили какие-то особые слова, которые изобретены для того, чтобы ничего не сказать. Диктатура Франко учила прессу змейству и витиеватости; называть вещи своими именами считалось плохим тоном, "неверным пониманием комплекса национальных проблем", "неумением мыслить конструктивно". Режим личной власти построен на неверии в народ, а поскольку Слово — отправной символ веры, к нему было соответствующе настороженное отношение. 10. "Пуэбло" сообщает о работе "Института Испании". Вообще заметно, что ныне испанскоговорящему миру уделяется большое внимание всеми газетами. Порой, рассуждая об Испании с позиций политического репортерства, исследуя (а чаще не исследуя, а лишь передавая) новости, журналисты забывают о том, что именно с Иберрийского полуострова отплывали в неведомые дотоле миры Колумб, Магеллан, Америго Веспуччи, Васко да Гама. Именно отсюда, из "Пенинсулы", как говорят об Иберии сами испанцы, их культура распространилась на Аргентину и Чили, Перу и Панаму, Филиппины и Эквадор. Это не может и поныне не накладывать отпечатка на народ. Ощущение собственного величия только у индивида приводит к психическим аномалиям. Величие народа — категория совершенно иная, мало, причем, изученная. В условиях испанской инквизиции, награбленного золота, застоя политической и духовной жизни величие выродилось в "прекрасное ничегонеделание" — кажется, так писал кто-то из умных путешественников о людях, живших за Пиренеями. (Ныне, однако, ритм жизни в городах это "ничегонеделание" крепко поломал. Стоит зайти в маленький бар, где собираются люди на обеденный перерыв, и вас поразит ритм работы тех, кто служит сервису, — прямо-таки атакующая деловитость. Видимо, это пришло в сервис от конвейера, от ритмики машинной индустрии. Выматывает? Видимо. Но стоит еще подумать, что больше выматывает — когда тебе суют одну тарелку за другой или когда приходится ждать супа в течение получаса.) Обращение к величию испанской культуры — одна из форм подачи себя дяде Сэму в н о в о м качестве. Мол, только мы, испанцы, можем удержать Латинскую Америку от резкого сдвига влево, мы же ее открыли, мы дали ей свой язык и свою культуру — кому, как не нам, с нею работать? С другой с т о р о н ы — это обращение к достоинству и престижу своей н а ц и и. А то, что к нации приходится обращаться, свидетельствуют материалы во всех газетах: "угроза сепаратизма" столь же актуальна для Испании, как и забастовочная борьба, как и движение за амнистию и реформы. В газетах ныне звучит открытая тревога по поводу того, что происходит в Каталонии, с ее мятежной Барселоной, и в Бильбао, индустриальной столице басков. Так что же там происходит? Сразу же после смерти каудильо в Каталонии вспыхнуло открытое движение за автономию. Французы, внимательно наблюдающие за развитием событий за Пиренеями, тут же отметили в "Монд": "Руководители Социалистической партии национального освобождения Каталонии (ПСАН) уже составили карту, на которой "каталонские районы" охватывают Валенсию, Балеарские острова, часть Арагонской провинции и "Северную Каталонию", простираясь по ту сторону Пиренеев". Для создания "каталонского социалистического государства" ПСАН предлагает удалить "оккупационные силы испанской олигархии". В социальной и политической области, в экономике Каталония всегда намного опережала другие районы Испании. "В дискуссии о демократии, развернувшейся после смерти Франко, Каталония решительно идет впереди. Коммунисты и консерваторы выдвигают одинаковые требования". Многолетний запрет на каталонский язык, гонения на Слово, музыку, обычаи родили встречную тенденцию — взрыв национализма. Каталонский язык остался жив: на нем говорят более половины населения — дома, на службе, на заводе. "Авуи" ("Сегодня") — первая газета на каталонском языке, которая начала выходить после гражданской войны. Лозунг новой газеты: "Нужно слушать народ, а не королей". Способствовало ли этому принятое в декабре правительством Хуана Карл оса решение признать каталонский, баскский и галисийский языки "официальными языками"? В Барселоне предпочитают считать эту меру "последним поражением Франко". В одном из документов Каталонской ассамблеи говорится: "Никто, кроме народа, не может даровать право на "п р и м е н е н и е" языка". Пропасть между Мадридом и каталонской периферией, видимо, не уничтожена. Каталония утверждает, что она дает 25 процентов испанского национального дохода, а получает из бюджета только 8. Поэтому в Барселоне отнеслись очень скептически к сообщению о создании комиссии, которой поручено изучить вопрос об особом административном статусе для четырех каталонских провинций. В Барселоне начали создаваться квартальные объединения каталонских жителей. По словам руководителей, эти объединения охватывают 50000 человек и в состоянии немедленно мобилизовать десятки тысяч людей. Эти организации ведут решительную борьбу со спекуляцией, бесхозяйственностью и бюрократией. Рассказывают, что они направили послание Хуану Карлосу, требуя "амнистии, свободы и статуса 1932 года для Каталонии". Хорди Пухоль, который считает себя "мелким буржуа", провел четыре года в тюремном заключении за антифранкизм. Этот "мелкий буржуа" — яростный каталонец, основатель Каталонского банка (восьмой по значению в испанской финансовой группе) и член Совета политических сил Каталонии, действующего совместно с коммунистами. Хорди Пухоль говорит: "Мы жили 30 лет в изоляции. Смерть Франко все меняет. Режим встал на путь, с которого нет возврата. Хотя правила игры еще не уточнены, двери, которые открыли, больше не закроются". Стремление к политической ясности привело к созданию Совета политических сил, объединяющего одиннадцать правых и левых организаций. По мнению барселонской печати, создание этого совета — "самый важный акт после гражданской войны". "До гражданской войны, — заявляет Хорди Пухоль, Коммунистическая партия, рабочая социалистическая партия и христианско-демократическая партия не имела своих организаций в Каталонии. Но сейчас уже наблюдаются тенденции к политическому противоборству, появляется соперничество, возникают личные конфликты. Крайне левые революционеры и социал-демократы стремятся отмежеваться от Коммунистической партии, с которой они сотрудничали без всяких "проблем" во времена "сопротивления", но теперь это кажется им "опасным". Левые и правые социалисты обмениваются первыми ударами. Все признают необходимость перегруппировки, но избирательные перспективы требуют точного выбора". Левые умеренные партии, эти подлинные представители мелкой и средней буржуазии, признательны Объединенной социалистической партии Каталонии за то, что она способствовала объединению пролетариата андалузского происхождения и "каталонизировала" его. Они считают, что "традиционные" социалисты никогда не понимали Каталонию. За исключением Коммунистической партии, которая сохраняет свое каталонское лицо, другие "испанские" политические организации, начиная с Социалистической рабочей партии Испании (ПСОЭ) Филипе Гонсалеса, пока еще занимают слабые позиции. Но все они против "вассализации" и "зависимости" от Мадрида. Определила свою позицию также и церковь. "В Мадриде я чувствую себя как бы в другом мире", — заявил прессе Хубани, который никогда не скрывал своей привязанности к Каталонии. Архиепископ Барселоны Хубани стоит во главе каталонской церкви, занявшей либеральные позиции. Со свойственным ему спокойствием и упорством подвижник церкви Луис Мария Ксиринакс возрождает традицию тех сельских священников, которые еще в прошлом веке поддерживали стремления народа.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Начиная с декабря 1975 года он ежедневно расхаживает с 9 часов утра до 9 часов вечера перед тюрьмой Модело, требуя освобождения политических заключенных. Вот прошлое этого глашатая отказа от насильственных действий: восемь голодовок — в общей сложности 147 дней, два года заключения в тюрьмах Барселоны и Мадрида (Карабанчель). Полиция пыталась отговорить его от этой новой формы протеста. Каждый вечер наряд вооруженных полицейских отвозил его из Барселоны и оставлял на пустынной дороге. "Но они поняли, что это бесполезно. Я останавливаю какую-нибудь автомашину и завтра я уже на своем посту, перед ними"… Рабочие руководители более не озабочены тем, где они будут проводить свои "провинциальные" или "национальные" собрания. Двери церквей, монастырей, приходских помещений широко открыты. "Раньше, — говорят они, — нам приходилось собираться под соснами". Теперь о басках. Хосе Антонио де Агирре сформировал первое правительство Страны Басков в составе социал-христиан, социалистов, либералов и коммунистов в Гернике, 7 октября 1936 года, когда Республика сражалась с фашистами. Правительство Агирре выпускало свои деньги, ввело свой флаг, выдавало паспорта, организовало демократическую власть. Его народная армия в течение года мужественно сражалась на фронте от Сан-Себастьяна до Сантандера. Существование первого правительства Страны Басков прекратилось через год. Баски-республиканцы потеряли более пятидесяти тысяч человек, четверть миллиона басков эмигрировали. "Французское сопротивление нацистской оккупации длилось четыре года, говорит бывший министр внутренних дел Баскского правительства Телесфоро де Монсон. — Наше сопротивление продолжается сорок лет. Мы боролись на территории нашей родины и за границей — во французских партизанских отрядах или в рядах французской армии. Мы продолжаем бороться против режима, который пришел на смену режиму Франко. Я, как христианин и демократ, веду борьбу в сфере идей. Однако многие наши молодые соотечественники, не знавшие войны, примкнули к баскской военной социал-революционной организации национального освобождения "Эускади Та Аскатасуна" ("Страна Басков и свобода"), иначе говоря, ЭТА". В 1963 году во Франции рождается "Эмбата" ("Ветер, предвещающий бурю"). Это начало исторического процесса, вскоре дополненного присоединением к баскскому движению карликов, сторонников принца Бурбона Пармского, которые отмежевались от франкизма. Как умеренные республиканцы из Баскской националистической партии", так и карлисты ныне считают себя "ирландцами" Иберийского полуострова. Они считают, что Страна Басков может быть только свободной республикой, подобно Эйре, и что три другие "французские" провинции ни в коем случае не должны стать "Ольстером" баскской нации. Согласно документам "Эмбата" (запрещенная, но менее подпольная, чем "испанская" ЭТА, "французская" автономистская организация) Страна Басков является целым экономическим районом, население ее — почти три миллиона, и она может встать в один ряд с 30 суверенными государствами, менее населенными, чем она, и с 10 суверенными, территория каждой из которых меньше ее территории. Баскская нация сосредоточена в пяти городах: Сан-Себастьяне, Памплоне, Баракальдо, Витории и Бильбао. Основными экономическими ресурсами являются железные рудники, металлургическая, электронная и химическая промышленность Бискайи, сельское хозяйство провинций севера и юга (пшеница, вино, молоко и мясо) и рыболовство — на двухкилометровом, богатейшем побережье Бискайского залива вылавливается половина всего европейского улова тунца. Значительный источник доходов — туризм в районе Биаррица и Сан-Себастьяна. Все усилия "испанских" басков со времен гражданской войны направлены на изменение формы мадридского авторитарного правления, чтобы добиться средств для достижения независимости. Федерализм, которого требует наше национально-освободительное движение, говорят баски, — представляет собой форму современной, прямой, глобальной демократии, которая зиждется на интернационализме и самоуправлении. Сейчас мы лишены права учить детей родному языку, петь свои песни, иметь свою литературу и поднимать свой флаг. Определенная часть ЭТА ныне отвергает методы политической борьбы и прибегает к террору, что усложняет ситуацию. ЭТА лишила себя многих сторонников, когда ее члены убили пожилого бизнесмена Берасади, похищенного ими, чтобы получить выкуп в двести миллионов песет. Берасади был найден мертвым у обочины шоссе неподалеку от Сан-Себастьяна спустя три недели после того, как был похищен. Правительство запретило его семье уплатить за него выкуп или вступать в какие-либо контакты с похитителями. Группировка молодых активистов, которые борются за баскскую автономию, оказалась в центре внимания всего мира, когда в 1973 году ее члены убили в Мадриде премьер-министра Луиса Карреро Бланке. Баски отнеслись к этой дерзкой операции ЭТА, сорвавшей тщательно вынашиваемые генералом Франко планы обеспечения структуры власти после своей смерти, с восхищением. Но убийство Берасади, владельца фабрики швейных машин, вызвало возмущение, говоря мягко. Даже "Баскская националистическая партия", сочувствующая ЭТА, осудила это убийство. Она опубликовала заявление, в котором указала, что до сих пор она никогда не осуждала насильственных действий баскских активистов, потому что считала, что они спровоцированы репрессиями режима Франко. Но даже война имеет свою этику, и убийство Берасади не может быть оправдано. Галисийские националисты пока молчат. Впрочем, не зря в Испании считают, что среди галисийцев много людей, "которые слышат, как растет трава": тишина в Испании сплошь и рядом обманчива. Национализм в Каталонии и Стране Басков оказался неким детонатором тотального взрыва националистических тенденций в стране. — Поразительно, как эта болезнь заразна, — говорил мне испанский приятель, трезво думающий финансист, тяготеющий к "центру", к стабильной "демократии западногерманского образца". — Я недавно был в Андалузии. И там сейчас появились организации, в которых говорят о необходимости предоставления автономии Андалузии. Я спросил собеседников: "Автономию от кого? От самих себя?" — "Нет, — ответили мне, — от урбанистического, американизированного Мадрида, который легко отдал всю тяжелую индустрию баскам, а издательства, кораблестроение, точную механику безумным каталонцам. Мы хотим сохранить свою духовную независимость. Севилья, как столица, может спасти нас. Мадрид никогда!" Главным борцом против "сепаратизма" испанские газеты в один голос называют министра внутренних дел и заместителя премьера Фрагу Ирибарне. Ему пятьдесят три года. "Галисиец, — шутят в Испании, — он маскирует свой сепаратизм мадридским патриотизмом". В отличие от спокойных и медлительных галисийцев, Фрага вспыльчив и стремителен. Его политическая карьера началась давно, в период экономического и туристского бума Испании. Совсем молодым человеком, — ему тогда не было и тридцати, — юрист и исследователь международных проблем, Фрага стал заведующим кафедрой Мадридского университета; потом рывок в государственную деятельность секретарь комиссии по иностранным делам в кортесах. Затем — директор "Института испанской культуры", того, который сейчас ведет столь широкую пропагандистскую работу, напоминая всем о великой мировой культуре, носителями которой являются испанцы. (Уроки Фраги?!) Получив три политических крещения (университет, кортесы, "Институт Испании"), Фрага был назначен руководителем "Института политических наук". А уже с этого поста, сорокалетним человеком, он сел в кресло министра информации и туризма. Это министерство является ключевым в Испании, и не только потому, что страну посещает ежегодно тридцать пять миллионов туристов (считайте выгоду!), но и потому, что именно это министерство осуществляет цензуру, направляет кинематограф, книгоиздательства, прессу, радио и телевидение. Наплыву туристов (среди которых наверняка многие настроены антифашистски) надо было противопоставить гибкую, но в то же время непререкаемую контрпропаганду: Франко боялся разлагающего влияния "вольнодумцев", но понимал при этом, что туризм — это такая статья национального дохода, пренебрегать которой — безумие. После четырех лет пребывания на министерском посту, Фрага провел свою первую реформу — отменил предварительную цензуру. Это заставило испанцев "центристского толка" заговорить о "перспективной политике". Неважно, что отмена цензуры оказалась чисто формальным актом: закон Франко имеет такое количество толкований, что в любом черном можно найти белое, и доказать, что желтое — на самом деле фиолетовое. Несмотря на все это, Фрага Ирибарне стал одной из наиболее популярных фигур в правительстве: "Он умеет проводить свое и поступает самостоятельно, а не как марионетка". Однако в то же время восходила звезда фаворита Франко, воспитанника технократической религиозной группы "Опус деи", министра иностранных дел Лопеса Браво. Время, с о х р а н е н н о е в архивах, расскажет — рано или поздно — о подлинных перипетиях борьбы между "Опус деи" и его проповедниками Браво и Родо, министром экономики, с атакующим испанским националистом Фрагой. В конце 1968 года в Мадриде поползли слухи о невероятных финансовых аферах акционерного общества МАТЕСА, которое контролировал "Опус деи". Говорили, что МАТЕСА создает в Европе фиктивные компании, которые якобы покупают изделия испанской тяжелой промышленности. Правительство поощряло, естественно, те фирмы, которые вывозили промышленные товары и ввозили золото. Однако в ы в о з и л и бумаги, договоры, контракты; золота не в в о з и л и. А вот получить у правительства золото на "расширение рентабельных отраслей промышленности" — получили. Размеры ссуды на "расширение" были гигантскими, исчислялись они миллиардами песет. И деньги эти шли в карманы людей МАТЕСА. В отличие от других министров каудильо, Фрага Ирибарне был неподкупен. Он делал большую ставку: не на деньги — на лидерство. Он выступал против кредитов МАТЕСА, считая, что этим нанесет такой удар Лопесу Браво, от которого ставленник "Опуса" не оправится. Рассказывают, что когда в 1969 году дело МАТЕСА стало раскручиваться, к Франко пришел генеральный прокурор со списком тех, кого следовало привлечь к ответственности. Первым в этом списке был Лопес Браво. Франко негодовал, читая список, и благодарил прокурора за "государственную зоркость и непреклонность". Когда он вернул подписанный им листок бумаги, прокурор увидел "всего лишь" одну коррективу фамилия Браво была вычеркнута. Лопес Браво пошел вверх. Фрага Ирибарне был подвергнут остракизму: он посмел разгласить "скандал в доме". Заседание совета министров было трудным. Фрага не стерпел: он крикнул Франко — "Да замолчите вы, генерал!" Воцарилась растерянная тишина. Фрага Ирибарне поднялся, поправил галстук и вышел из зала. И — естественно — из правительства. В соответствии с обычной тактикой Франко — держать скандалистов подальше от дома — Фрага был отправлен послом в Лондон. Там он постепенно превратился в "центристского" оппозиционера, "автора политической программы будущего". Во время одного из посещений Испании он утвердил и зарегистрировал в министерстве внутренних дел акционерное общество ФЕДИСА. Почему "акционерное общество?" Дело заключается в том, что всякого рода политические ассоциации не говоря уж о партиях — были категорически запрещены в Испании. Собрание более двадцати человек могло состояться только с санкции полиции. Нарушение каралось заключением в тюрьму. В то же время акционерное общество, то есть "автономную единицу капиталистической системы", запретить нельзя. Этим пользовались и пользуются поныне. Политические единомышленники создают фиктивное акционерное общество с минимальным капиталом и получают право на собрания. Итак, зарегистрировав свое общество, куда вошел граф де Мотрико, ставший ныне министром иностранных дел Ареильсой, Кальво-Сотело, нынешний министр торговли, Мартин-Гамеро, нынешний министр информации и туризма, ведущие политики и экономисты Кабанильяс, Ореха, Ордоньес, посол в Лондоне попросил аудиенцию у Ариаса Наварра, ставшего премьером после убийства боевой группой ЭТА адмирала Кареро Бланко. Беседа длилась долго. Фрага Ирибарне попросил премьера выслушать его программу: он цитировал по памяти десятки страниц, вплоть до сносок на первоисточники. Фрага предложил премьеру Наварра провести реформы, которые бы разрешали легализацию партий, кроме, конечно же, социалистических и коммунистической; гарантировали проведение выборов и давали право рабочим создать профсоюзы, взамен синдикатов, организованных фалангой и каудильо. Ариас Наварра обещал изучить предложения экс-министра к попросил составить ему краткую справку. С этой краткой справкой он немедленно отправился в летнюю резиденцию каудильо. Тот прочитал документ своего посла в Лондоне и сказал: — Реформы хороши, слов нет, но в какой стране их намерены осуществлять? …Когда король поручил человеку Франко — Ариасу Наварра сформировать первое монархическое правительство, тот понял, что без Фраги режим н е у д е р ж а т ь. Видимо, он рассчитывал сделать Фрагу некоего рода тормозом реформ, взвалил на него бремя государственной ломки — буде новый министр решился на это. Ведь одно дело призывать к реформе, находясь в оппозиции, а совсем другое дело, когда их приходится проводить в жизнь, став государственным деятелем. Фрага — тем не менее — провозгласил: "Реформы будут проведены в течение ближайших двух лет. Сепаратизм и терроризм — особенно в эти трудные годы — я считаю самым злейшим преступлением против Испании". Я просчитал: более всего в газетах сейчас пишут о Фраге — премьер упоминается довольно редко, портреты его даются внизу полосы, маленького формата. "Сильная личность — Фрага?" Что ж, посмотрим. Меру силы определяет не слово, но дело. …Несколько дней ушли на встречи с наиболее известными лидерами умеренно-буржуазной оппозиции, с которыми я беседовал, которых читал и слушал, начиная с конца шестидесятых годов: Они пока еше не до конца открыто высказывают свое политическое кредо; понять их можно — страх перед франкизмом еще очень силен; в "весну либерализма" боятся верить, ибо нет ничего страшнее потерянной надежды. Тем не менее небезынтересно, думаю, будет послушать мнения наиболее известных людей страны — писателей, артистов, режиссеров, юристов, тореро. Предпослать их высказываниям мне хочется несколько выдержек из пресс-конференции Марселино Камачо, которую он дал после того, как вышел из тюрьмы. Небольшого роста, поседевший в карцерах, лучистоглазый, сразу же располагающий к себе какой-то доверчивой детской открытостью, он — без всякой претензии на внешний эффект — рассказывает: — В заключении я провел четырнадцать лет. Сестра моя умерла, когда я был в тюрьме, юношей еще — в сорок первом. Отец умер в шестьдесят восьмом — я снова был в тюрьме. Дети без меня женились — сидел в концлагере. Внук родился, когда я был за решеткой… Поэтому-то нам и надо сейчас создавать будущее — памятуя о прошлом, о том, как жили наши дети и с чем пришли в этот мир внуки… Формулировки рабочего Камачо — литы и точны: университет марксизма он проходил во франкистских застенках. — Любое решение, которое будет принято в стране, без учетов интересов рабочего класса или — что еще хуже — против его интересов, лишено будущего, это — аксиома. Впрочем, — добавляет товарищ Камачо, — новая историческая эпоха Испании есть результат давления снизу, а не изменения сверху. Чтобы развитие шло по пути демократии, чтобы страна избегала новой гражданской войны, чтобы раз и навсегда было покончено с двумя Испаниями, — нужна амнистия, демократия, свобода. — Что такое свобода, товарищ Камачо? Он задумывается, потом негромко отвечает: — Свобода — это, в частности, гарантии самовыражения. Именно исходя из этого последнего утверждения Марселино Камачо я и приведу разного рода мнения. Хосе Мария Хиль Роблес, 1898 года рождения, профессор и адвокат: — Я — демократ христианского толка, чьи идеи, похоже, не находят своего выражения при авторитарном режиме — даже для того, чтобы заявить о своих расхождениях с ним. По-моему, политическая деятельность — это стремление работать на благо нации. Но сейчас я считаю, занятие политикой есть обязанность. Если мне не дают возможности эту обязанность выполнять — я за это не отвечаю; я не испытываю горечи точно так же, как никогда не искал в политике какой-либо выгоды и никогда не буду ее искать. Лоренсо Вильялонга, 1897 года рождения, писатель и врач: — Чувствую себя монархистом. Королям следует любить подданных, ибо только сумасшедшие рубят сук, на котором сидят.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

в) в свою очередь может проявиться чрезмерный национализм, последствия которого враждебны интересам Соединенных Штатов или несовместимы с этими интересами. В силу всего этого, говорится далее в документе, некоторые факты могут породить ситуации, когда интересы Соединенных Штатов потребуют смены правительства в "дружественной" стране с целью извлечения максимальных выгод из помощи со стороны США и практикуемого ими контроля. Среди условий, необходимых для ограждения интересов Соединенных Штатов, в частности, есть следующее: а) не допускать проникновения в воинские части дружественной страны элементов, сочувствующих революции, или, во всяком случае, элементов, враждебных США; б) пресекать возможные контакты военного персонала Дружественной страны с революционерами; в) уменьшить коррупцию и халатность в вооруженных силах дружественной страны до уровня, допустимого с точки зрения интересов Соединенных Штатов; г) внушать офицерам дружественной страны, повышаемым в звании, чувство лояльности по отношению к Соединенным Штатам; д) заботиться о безопасности всех разведывательных ведомств дружественной страны, облегчая проведение операций в сотрудничестве с разведывательной службой Пентагона. В одном из разделов директивы даются следующие указания по вербовке агентов — предпочтение следует отдавать: а) офицерам из зажиточных и культурных семей, имеющих давние связи с Соединенными Штатами; б) офицерам, о которых известно, что у них сложилось благоприятное впечатление об американских концепциях конфронтации, особенно тем, кто проходил обучение в США; в) офицерам, работающим в разведке дружественной страны. Эти люди заслуживают особое внимания. …Генезис американо-испанских отношений поучителен: в годы войны против гитлеризма и Лондон и Вашингтон называли Франко гитлеровским союзником. После войны, на Потсдамской конференции, было подписано современное решение не принимать Испанию в ООН и прервать с нею дипломатические отношения. Однако логика холодной войны привела к тому, что вскоре Вашингтон начал переговоры с человеком Гитлера и Муссолини — "великим каудильо испанской нации, вождем крестового похода против коммунистов, гениальным стратегом и генералиссимусом Франсиско Франко". Эти переговоры кончились тем, что генерал Эйзенхауэр, главком союзных войск во время войны против Гитлера, решил договориться с Франко о строительстве на испанской территории морских и авиационных баз, направленных против своего бывшего союзника по коалиции — против Москвы. Он понимал, что этот шаг не вызовет "большой радости" в США: Франко он и есть Франко — трудно объяснять договор о "взаимопомощи" с фашизмом. Поэтому переговоры велись в обстановке абсолютной секретности; газета публиковала время от времени разносные статьи против кровавого диктатора, комментаторы "Голоса Америки" и "Эн Би Эс" раскладывали на все лопатки террор франкистских "гристаповцев" ("грильос" — так называют полицейских — "серые"; отсюда — "гристапо"; испанцы остры на язык, было у кого учиться — Сервантес). Бум протеста в американской прессе начался после того, как Эйзенхауэр объявил о строительстве военных баз на основании уже подписанного соглашения. Консультировал он это соглашение лишь с несколькими особо доверенными членами конгресса и сената. Государственный департамент успокаивал общественность: "Это — всего лишь техническое соглашение". Ничего подобного. "Техническое соглашение" стало агрессивным военным союзом, более тридцати тысяч американцев передислоцировалось за Пиренеи, около столичного аэропорта Баррахас началось строительство крупнейшего аэродрома для "фантомов", а огромный район возле Роты, что около Кадиса, стал недоступным для испанцев — там базировался подводный флот США. Так сбылась заветная мечта Франко — он снова стал участником "антикоммунистического" блока, но теперь уже с другими союзниками со своими прежними врагами, которые отныне взяли на себя заботу гарантировать стабильность его режима. Французские политические обозреватели, весьма внимательно следящие за американской стратегией в Средиземноморье, считают, что: "интересы Америки не могут измеряться лишь военным мерилом. Испанские базы могут играть другую и, возможно, более значительную роль с точки зрения глобальной стратегии, исходя из которой Соединенные Штаты определяют свои внешнеполитические интересы. Эти базы наглядно свидетельствуют о решимости США сохранить свои стратегические позиции в Средиземном море. Всякий признак слабости в этой области представляется опасным. В этих условиях не может быть и речи о принятии каких-либо решений о базах в Испании, не взвесив их последствия для американской глобальной стратегии. За последние два года Соединенные Штаты были вынуждены закрыть в Турции некоторые базы, служившие для сбора сведений. Эта мера была принята по требованию Анкары. В Италии, где за последние пять лет были созданы новые базы, успехи коммунистов на выборах, если они будут продолжаться, могут очень скоро привести к их участию в правительстве, и эта новая возможность ставит в отдаленной перспективе вопрос о безопасности американских баз. Наконец, в Португалии также возникла опасность того, что левое правительство потребует ухода американцев с баз на Азорских островах. И в этой тревожной для американцев обстановке американские базы в Испании неожиданно стали надежным, внушающим доверие орудием, которое должно служить самым важным стратегическим интересам, определяющим внешнюю политику США. Ставка в этой игре очень велика — больше, чем в Португалии, Чили или Анголе. Возможно, что на карту поставлено нечто большее, чем во Вьетнаме. И безразличие, проявляемое американцами к изменениям в Испании, не следует принимать за политику невмешательства. Совсем наоборот. Именно потому, что соображения безопасности, определяющие американскую стратегию в отношении Испании, считаются жизненно важными для существования Соединенных Штатов, Вашингтон, не колеблясь, вмешается, применив, если понадобится, военную силу". За несколько дней до встречи с людьми, близкими к правительству, я говорил с представителями оппозиции. Это было неким продолжением тех бесед, которые я слышал в самолете, когда летел над Пиренеями: в некоторых кругах царствует убежденность, что падение режима это вопрос дней; на смену вот-вот придет левое правительство. — На чем базируется ваша убежденность? — спросил я собеседника, когда мы вышли из бара на шумную, по летнему теплую, январскую, солнечную авениду Хенералиссимо. — На том, что растет забастовочное движение, во-первых, на том, что все открыто говорят о необходимости реформ, во-вторых, на том, наконец, что даже среди полиции появились недовольные — я уж не говорю об армии, — в-третьих. — Но погодите, год назад забастовки так же сотрясали Испанию — только об этом не писали в газетах. Год назад Фрага уже пробовал предложить реформы только без оповещения в печати. Год назад был убран начальник генштаба Диас Аллегрия — "довольных" с такого поста не убирают. Не выдаете ли вы желаемое за действительное? Собеседник остановился, поглядел на меня с сожалением: — Простите, но в вас говорит оппортунизм. — Это голословно. Так же, как и вы, я хочу демократии для Испании. Но ведь следует исходить из реальности, а не из теоретических схем и догматических умозаключений. Вопрос заключается в том, какими путями надо добиваться демократии в Испании? Вопрос в том, какова должна быть с т р а т е г и я битвы за социальный прогресс. Не сбрасывайте со счетов вашего атлантического контрагента. — Все будем решать мы, испанцы! Америка теперь ничего уже не сможет сделать. (Смогла. Вскоре нашего разговора в Мадрид прилетел Киссинджер и подписал новое военное соглашение. Деньги, которые Белый Дом даст Мадриду, могут быть обращены б е с к о н т р о л ь н ы м правительством на л ю б ы е цели. Борьба за стратегические интересы США в Европе заставила Белый Дом пойти на открытую демонстрацию поддержки монархического кабинета Хуана Карлоса. Я обратил внимание, что испанцы — люди горячие, увлекающиеся — склонны вычленять проблему своей страны из стратегического баланса мира. С одной стороны, в этом сказывается "груз" былого величия, престижность мировой державы, с другой как это ни странно — оторванность от серьезных политических знаний — в стране ведь нет даже начального обязательного обучения!) …Неделю живу в Мадриде, встречаюсь с разными людьми, читаю газеты "скоро начнем реформы, скоро решим вопрос с амнистией, нельзя торопиться…" Видимо, следует — под этим углом зрения — проанализировать "тактику последовательности", которую проводил Франко. Постепенность определяла все его поступки в политике. Стоит пролистать подшивку испанских газет, чтобы убедиться в этом. У меня создается впечатление, что нынешнее правительство следует именно этой "постепенности". Итак, 1940 год. 13 июня немцы заняли Париж. Испанские газеты заполнили первые страницы восторженными фотографиями полков Гитлера. В шапки вынесены сообщения об аресте немцами многих испанских республиканцев, живших в эмиграции. Некоторые видные политики были выданы Испании, этапированы в Мадрид, судимы, приговорены к смерти и расстреляны. На следующий день после падения Парижа испанские войска оккупировали международную зону Танжер: это было воспринято как начало новых испанских завоеваний.) "Институт политических исследований" (тот, который впоследствии возглавил нынешний министр внутренних дел Фрага Ирибарне), издал книгу "Притязания Испании", проникнутую империалистическими устремлениями. В октябре 1940 года Гиммлер посетил Мадрид и был встречен, как "дорогой гость, сподвижник по борьбе". На испано-французской границе состоялась встреча Гитлера и Франко. Их сопровождали министры иностранных дел — Риббентроп и Серрано Суньер. Речь шла о прямом участии Испании в войне на стороне Германии. Франко осторожничал, обещал, но ссылался на экономические трудности. Паек тогда составлял четверть литра масла и горсть риса в неделю. Расцвела спекуляция и контрабанда. 1941 год. Нападение Германии на СССР вызвало в Испании взрыв национализма. Министр иностранных дел Серрано Суньер (критикующий ныне правительство за "бездействие") выступил с речью перед фалангистами: "Сейчас не время для слов. Но пробил час, когда фаланга должна огласить свой обвинительный приговор: Россия виновна! Виновна в нашей гражданской войне! Уничтожение России — это требование Истории и будущей Европы!" Была создана "Голубая дивизия". Первый эшелон отправился на фронт 13 июля. Первый бой, в котором приняли участие фалангисты, состоялся 26 октября. Первый погибший — сын алькальда Мадрида. Через несколько месяцев первый командир дивизии Муньос Грандес отозван в Мадрид. За "выдающиеся заслуги в борьбе с коммунизмом" он был награжден Гитлером "Железным крестом". (Через несколько лет его наградит Эйзенхауэр.) 1942-1943 гг. 10 октября 1942 года американцы высадились во Французском Марокко. Армия и флот Испании находились в состоянии боевой готовности. Франко заключил пакт с Салазаром; поскольку Португалия, несмотря на фашистский образ правления, была союзником Англии, этот факт говорил о начале осторожного поворота в политике Мадрида. (Каждый день, кроме воскресенья, на шесть часов по всей Испании отключалось электричество. В домах использовали бензиновые и спиртовые коптилки, "петромакс". Во время отключения электричества трамваи не работали, и это было тяжелой проблемой для рабочих. Во многих городах были ограничения с водой, у колодцев стояли очереди. Из-за ухудшения санитарного состояния началась эпидемия, в частности, затянулась эпидемия тифа, который называли "зеленая вошь". Все это помнят в Испании, поэтому так боятся нестабильности.) Пропагандисты Франко должны были отвлечь народ и от экономических трудностей и от политики — всякий крутой поворот, в условиях фашизма, страшит владык. Для того чтобы не было неожиданностей, необходимо "завернуть гайки". И вот в Испании началась национальная кампания за поддержание "морали". На пляжах было запрещено раздеваться. Появились специальные кремы, которые придавали коже смуглый оттенок без необходимости загорать. Верхом караемой по закону фривольности считалось появление женщины на пляже без чулок. Пляжи патрулировались "полицией нравов" с дубинками. Провинившихся штрафовали безжалостно. Играя в футбол, мальчишки снимали куртки и брюки, но выставляли наблюдателей, которые предупреждали о приближении "морали", — то есть полицейского. В церкви нельзя было заходить в платье с короткими рукавами, и в жару женщины носили в сумочке "приставные" рукава. В газетах портреты Черчилля понемногу стали теснить фотографии Гитлера. В своей речи в Аликанте Франко заявил: "Это две разные вещи — борьба против большевиков и спор на Западе между цивилизованными нациями". Через несколько дней Черчилль похвалил Испанию в палате общин: "Употребляя здесь сегодня благоприятные для Испании выражения, я хотел бы добавить, что, надеюсь, Мадрид окажет большое влияние в деле поддержания мира в Средиземноморье после войны. Внутренние политические проблемы Испании — дело самих испанцев. Нам не следует вмешиваться в эти дела". Генеральное управление по делам печати направило в редакцию газет секретный циркуляр: "Следует в различном тоне освещать события на двух фронтах — на восточном и западном, приглушая резонанс от наступлений русских коммунистов и, напротив, в полной мере подчеркивая наступательные операции англичан и янки. Следует различать то, что есть Россия и "русское", от того, что есть международный коммунизм. Следует подчеркнуть, что союзницей Англии и Соединенных Штатов является "Россия", а не "коммунизм". 1944-1945 гг. В эти годы строгость цензуры была невероятной. Любой человек — гражданский чиновник, военный или священник, — наделенный минимумом власти, брал на себя функции средневекового цензора. Приспособиться к их критериям было невозможно. Например, никто в Испании не мог понять, почему в течение нескольких лет было строжайше запрещено использовать слово "карнавал". По-прежнему шла кампания за "чистоту морали". Епископ города Лас Пальмас обратился в совет министров с требованием убрать или "одеть" установленную на стадионе статую, копию "Дискобола". Заявление епископа было передано на рассмотрение правительства министром просвещения Руис Хименесом (нынешним руководителем демохристианской оппозиции). На фотографии актрисы Аны Марискаль на обложке журнала "Триунфо" цензоры велели ножницами отстричь часть бюста он им показался слишком большим. Примерно то же самое сделали в Севилье с украшающей портал театра фигурой грации "Империя" — архитекторам было приказано "убавить грудь". В журналах ретушеры пририсовывали майки на фотографиях пловцов и боксеров. Боксерам это было особенно обидно, поскольку в Испании лишь боксеры-любители выступают в майках. За несколько недель до высадки в Нормандии было объявлено о ликвидации "Голубой дивизии". 26 августа освобожден Париж. В передовом отряде в Париж вошел испанец, эмигрант Амадо Гранель, боец французского Сопротивления. (Присутствие в войсках союзников многих тысяч испанцев, бывших бойцов республиканской армии, создало напряженную обстановку на границе. Ночью 3 октября 1944 года пять тысяч человек, вооруженных винтовками, пулеметами и ручными гранатами, проникли через долины Ронсваль и Ронкаль и, подавив сопротивление небольших гарнизонов, заняли долину Аран. На помощь "гристаповцам" Франко послал войска. "Маки" были официально объявлены партизанами, что ставило их вне закона и лишало прав военнослужащих, которые предусмотрены международными конвенциями. К 30 октября "маки" отошли во Францию. Однако после первой неудачной попытки они перегруппировались на юге Франции (при благоприятном отношении де Голля) и начали предпринимать новые действия. Последующие операции "маки" носили форму классических партизанских действий. Проникали небольшие группы, которые иногда продвигались далеко в глубь страны. В начале 1945 года "Партизанское соединение Леванте и Арагона" сумело дислоцировать свои отряды в провинциях Теруэль, Куэнка, Валенсия, Кастельо, Таррагона и Гвадалахара. Некоторые отряды достигли даже Андалузии. Они беспокоили населенные пункты, терроризировали полицию и устраивали диверсии. В 1946 году "маки" предприняли 1085 операций, а в 1947 — 1317. Некоторые отряды продержались до 1950 года, а маленькие группы — и того дольше. 26 апреля 1957 года было сообщено о гибели партизанского командира Хуанина, а лишь в 1960 — в Хероне (Каталония) погиб Франсиско Сабатер (по кличке "Эль Трипас").1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

В те времена цензура полностью замалчивала действия "маки"). 19 марта 1945 года дон Хуан де Бурбон — отец нынешнего короля — выпустил манифест, который много лет не был в полном виде известен Испании. В нем, в частности, говорилось, что режим Франко, "столь противоречащий характеру и традициям нашего народа, коренным образом несовместим с условиями, которые создала в мире нынешняя война". После рассмотрения некоторых вопросов испанской политики, автор манифеста обратился к Франко с предложением "признать провал его тоталитарной концепции государства и сложить с себя полномочия". 1 апреля 1945 года Франко принимает парад войск верхом (единственный раз за 35 лет) по поводу годовщины победы в гражданской войне. Был дождь, и кони следующих за Франко генералов поскальзывались на мокром асфальте. Конь Франко — нет. Это произвело впечатление на публику. (Впоследствии выяснилось, что Франко приказал подбить своему коню резинки на подковы). О смерти Гитлера: газета "Информасьонес" вещала — "Грудью встретив большевистского врага на "посту чести", Адольф Гитлер погиб, защищая канцелярию. Громовое "Здесь!" (то есть отзыв солдата на перекличке) прокатилось по Европе, ибо Адольф Гитлер, сын католической церкви, отдал жизнь делу защиты христианства. (Хм-хм! А сожженные священники?) Гитлер родился Вчера, но для вечной жизни в Истории. Над смертными останками фюрера вздымается его победоносная духовная фигура. Рукой мученика Бог вручает Гитлеру лавровый венок победы. Глубокая и всеобъемлющая мистика, которую породила в Европе его смерть, в конце концов овладевает всем человечеством. Секретное оружие Германии, колоссальная бомба, которая должна была принести победу его идеологии, помещалась в сердце Адольфа Гитлера. Она взорвалась. Война против большевизма вступает в победную стадию. Бог — с паладинами. На небесах — праздник". (Никаких комментариев в западной прессе по поводу этого славословия Гитлеру не было.) В Англии победили лейбористы, премьер-министром назначен Эттли, который симпатизировал республиканцам и посещал Испанию во время гражданской войны. 2 августа 1945 года в Потсдаме была принята декларация, обвиняющая правительство Франко в пособничестве Гитлеру, и принято решение, что союзники не поддержат просьбу Испании о принятии ее в ООН. Франко предпринял ответный шаг: декретом от 11 сентября началась игра в "демократию" — отменялся декрет 24 апреля 1937 года, в котором было предписано считать фашистское приветствие официальным национальным приветственным жестом. В декрете писалось, что салютовать поднятием руки — это древний иберийский обычай, "который был принят в городах и деревнях Испании; это салют, который с незапамятных времен национальной истории означал символ мира и дружбы между людьми. Обстоятельства, порожденные войной, привели к тому, что этот знак дружбы и сердечности интерпретируется неправильно и поэтому "в интересах нации" рекомендуется "оставить эту форму приветствия". Этот жест перестали делать на официальных церемониях, перед началом футбольных состязаний, корриды и бокса. Через неделю испанские войска были выведены из Танжера. 1946 год. 27 февраля Франция закрыла границу с Испанией после расстрела Кристино Гарсия и его девяти товарищей "маки". Де Голль посмертно наградил Кристино Гарсия за его героизм в борьбе Сопротивления. Черчилль в Майами выступил в поддержку Франко. Мадридские газеты тут же среагировали: бабахнули о "жестокости" Нюрнбергского процесса. В ООН ставится вопрос о том, чтобы квалифицировать правительство Франко как фашистское. В Мадриде собирают демонстрацию (самую большую за время правления Франко) в поддержку каудильо. В ООН предложение полного разрыва отношений с Испанией не получило большинства: 20 — "за" и 20 "против". Прошло предложение об отзыве послов. В Испании осталось лишь два посла — Ватикана и Португалии. 1947 год. Главное событие года — гибель прославленного тореро Мануэля Родригеса (Манолете). Он был убит быком 28 августа на корриде в Линаресе. В течение нескольких месяцев его смерть была основной темой разговоров Испании. Это был "Год Республики Аргентина", так как Перон помог Испании продовольствием и оказал моральную поддержку — по его словам, организовал "маленький "план Маршалла" по-креольски". 1948 год. Открылась граница с Францией. В Испании стали отменять старые порядки: в ответ на телефонный звонок в учреждениях не отвечали, как раньше, "Арриба, Испания! Я вас слушаю". Отменили обязательные эпиграфы и концовки писем: "Салют Франко, арриба Испания!" и "За Бога, Испанию и ее национал-синдикалистскую революцию!". В Испанию вернулся Сальвадор Дали, которого встретили с энтузиазмом (в 1939 году его называли "декадентом и языческим материалистом"). 25 августа на борту яхты встретились Франко и дон Хуан де Бурбон известие об этом не публиковалось. Договорились, что пятнадцатилетний сын экс-монарха — Хуан Карлос де Бурбон приедет в Испанию учиться. Хуан Карлос, нынешний король, приехал 9 ноября и поселился на уединенной вилле "Лас Харильяс" около Мадрида. Его воспитателями стали дон Хосе Гарридо и священник, философ, архитектор Игнасио Сулуэта. Принц любил литературу и спорт. Пресса написала о приезде очень кратко. Публика этому факту вообще не придала значения. 1949 год. Поток антисоветских статей. Восторженные комментарии о "твердости" курса США в борьбе против коммунизма. Издана книга о Федерико Гарсии Лорке, имя которого до этого было подвержено табу. Пресса тем не менее никак на это не откликнулась боялась, чтобы не посчитали "розовой". В театре "Мария Герреро" в Мадриде поставлена "фантастико-религиозная драма" Соррильи "Дерзкий поклонник" с декорациями и оформлением Сальвадора Дали. Имела большой успех. 1950 год. 10 апреля состоялось бракосочетание дочери Франко, Кармен Франко Поло с Кристобалем Мартинесем Бордью, маркизом Вильяверде. Церемония происходила в церкви дворца "Пардо", благословил кардинал-примат Пла-и-Дениель. Франко был в парадной форме. Пресса осветила это событие с чувством, но — до странного умеренно. О быках писали больше. (Коррида — такое событие в Испании, которое уравнивается с актом рождения и смерти. Поэтому огромный, воистину общенациональный скандал разразился в связи с разоблачениями, сделанными в газете "Хорнада" в Валенсии. Был помещен снабженный фотографиями репортаж о том, как перед корридой быкам спиливают кончик рога до пульпы. Затем закрашивают и затачивают, придавая рогу нормальный вид. Но кончик становится чувствительным, и бык начинает бояться бить матадора рогом). 1951 год. Как невероятный факт, описывают первые после войны забастовки — они начались в Барселоне. Приводят слова Франко: "Забастовка — это преступление". (На конкурсе сценариев первую премию получило произведение Хосе Луиса Колины и Луиса Г.Берланги "Временная семья". Берланга и Хосе Антонио Бардем поставили фильм "Эта счастливая пара", который имел большой успех и был важным шагом в развитии испанского кино.) Все газеты со скорбью пишут о "постыдном процессе над героем Вердена маршалом Петэном". Новый посол США обещает экономическую помощь и заявляет, что ни одна страна, включая Испанию, не является более антикоммунистической, чем США. 1952 год. Хосе Мария де Ареильса, граф Мотрико, написал в фалангистской "Аррибе" статью "Хосе Антонио или постоянство" в защиту фаланги как носителя и защитника национального духа. (Сейчас, впрочем, его позиция изменилась кардинально.) Великий испанский виолончелист Казальс отказался сотрудничать с ЮНЕСКО в знак протеста против приема Испании в ее члены. 1953 год. В Каннах с большим успехом показан фильм Бардема и Берланги "Добро пожаловать, мистер Маршалл!". 26 сентября подписаны соглашения с США об экономической помощи, обороне против "опасности, которая угрожает запасному миру", и о сотрудничестве в военной области. …Так, медленно, постепенно, шаг за шагом, Франко поворачивал Испанию от Гитлера, от классического национал-социализма к устойчивому, постоянному антикоммунизму, припудренному смешными уступками: отменено гитлеровское "хайль" — какая демократизация! На коньке демократического" антикоммунизма Франко "въехал" в западный мир; был прощен его фашизм, ибо он смог явно продемонстрировать зоологический бескомпромиссный антикоммунизм как "альфу и омегу" своей политики. Я убежден, что выводить прогнозы в политике — довольно рискованное занятие. А уж если при этом игнорируется прошлое — тогда всякая попытка предугадать будущее окажется гаданьем на кофейной гуще. Именно поэтому и была необходима эта ретроспектива. "Мадрид. Семенов: Литгазета. Приняла по телефону Рыболова. …Три дня сотни тысяч испанцев шли прощаться с телом Франко — это правда. Когда я прилетел в Мадрид, еще не кончился "траурный месяц" — почтальоны и шоферы, продавцы и чиновники носили на рукавах черный креп; множество женщин были в черном (что, впрочем, не мешало им из этого траурно-черного сделать платья в высшей мере завлекательные — испанки и есть испанки). Я видел, как в Долину Павших, к могиле Франко каждое воскресенье приезжали тысячи людей с венками — были среди посетителей и молодые люди, их было не мало: франкизм возник не на пустом месте. Если бы Франко, как Гитлер и Муссолини, не представлял интересы определенных слоев общества, он бы не смог потопить в крови Республику, несмотря даже на поддержку международного фашизма. Гражданская война началась, когда над Испанией "чистого неба не было" — шла ломка феодализма, страна переходила на рельсы капиталистического развития. Франко — в соответствии с лозунгами гитлеровского национал-социализма рекламировал себя, как "фермент порядка" в период острейшей политической борьбы, в период идеологических схваток между коммунистами, монархистами, социалистами. Именно как "фермент нового порядка" он уничтожил республику, растоптал демократию, создал авторитарное фашистское государство. На кого Франко опирался в своей борьбе? На феодалов и феодальчиков; на националистическую буржуазию, связанную с феодализмом деревни, на армию. Кто был "инструментом" борьбы? Армия? Армия в Испании была многочисленной; малыми силами "не удержишь". Армия была "двухслойной". Следует объяснить, что представляют эти слои. Первый рожден во время "африканских войн" 1909-1927 годов (именно тогда выдвинулся Франко). Амбиции феодального Мадрида нашли свое выражение в кровопролитии, принесшем былой монархии богатые колонии. Пропаганда трубила: "армия восстановила былой престиж нации". Первый "слой" оказал сильнейшее влияние на подрастающее поколение армии, на "второй слой": они-то, двадцатилетние офицеры, и стали ударной силой Франко под Гвадарамой и Эбро в трагичные дни испанской республики. Армия после разгрома демократии поддерживала "новый порядок" Франко; сотни тысяч обмундированных, вооруженных и н а к о р м л е н н ы х испанцев были гарантами режима. Миллионы детей националистов, получив "лавры победителей", составили "третий слой" — костяк государственного аппарата, сросшегося с частным предпринимательством и главарями так называемых "профсоюзов". По приблизительным подсчетам, такого рода люди и члены их семей составили ныне десять процентов населения, то есть примерно три миллиона. Реакция этих людей на то, что хотя новый кабинет был представлен королю прежним франкистским премьером Карлосом Ариасом Наваррой, но состоял на три четверти из министров новых, в определенной мере т е н д е н ц и о з н ы х (министра иностранных дел Ареильса франкисты даже лишали паспорта) — была затаенной, выжидающей. Они, эти "три миллиона каудильо", хотели, чтобы "все было по-старому". Они надеялись на Ариаса Наварру, который безутешно плакал на похоронах Франко. Реакция испанцев открыто левых убеждений, — а их не менее пятидесяти процентов, — так же была выжидающей. Когда первое монархическое правительство освободило из тюрьмы Марселино Камачо, вождя "рабочих комиссий", одного из лидеров трудовой Испании, мастодонты "первого слоя" стареющие генералы "второго слоя", "ребята с челюстями" из слоя третьего заулюлюкали. Именно они добились повторного, провокационного ареста Камачо, именно они, после вторичного освобождения "компаньеро Марселино", продолжая открыто улюлюкать, начали проводить тайные собрания, чтобы выработать конкретную, действенную линию по отношению к правительству. Что же представляет из себя новый кабинет? Некоторые испанские газеты иронизируют: "кабинет послов". Действительно, три ключевых поста в правительстве принадлежат дипломатам: министр иностранных дел Х.Ареильса бывший посол в США, министр внутренних дел Фрага Ирибарне — бывший посол в Лондоне и министр юстиции Антонио Гарригес — бывший посол в США и Ватикане. Именно он, Гарригес, выступил год назад в прессе с обращением к Франко, предлагая генералиссимусу отказаться от "абсолютной власти во имя блага испанцев". (Первый раз я встретился с А.Гарригесом четыре года назад в Мадриде он был одним из немногих, выступавших за развитие экономических отношений между СССР и Испанией. Встречался я с ним два года назад, когда он выступал со статьей в испанской прессе о том, что Советский Союз хочет мира, что Москве чужды какие-либо "агрессивные устремления", встречался и во время нынешней поездки.) Придя к власти, новое правительство публично пообещало определенные либеральные реформы: "Мы пойдем к демократии шаг за шагом. Через год мы разрешим легализацию четырех-пяти партий, кроме, естественно, коммунистической. Через год-полтора мы разрешим полную свободу слова, манифестаций, узаконим право на забастовки; через какое-то время мы проведем прямые, тайные, равные выборы. Мы постепенно превратимся в настоящее западноевропейское государство. Но мы не будем предпринимать необдуманных шагов. Мы будем жить по закону". И сразу же возник вопрос: по какому закону? По новому? Где он? По закону Франко? Это немыслимо. В посулах нового кабинета человек, мало-мальски подготовленный политически, увидит "перепихивание", то есть: Фрага обещает демократию, но постепенную; Ареильса сулит "вхождение" в Западную Европу, то есть в "общий рынок", но жмет при этом на Фрагу — "давай реформы, без них не примут". Действительно, Лондон и Рим, отказываясь принять Испанию в "общий рынок", играют на "демократической неподготовленности Мадрида", хотя всем понятно, что Париж и Рим в первую очередь беспокоят конкурентные цены на испанское вино, а никак не "демократизация" страны; при этом новые министры подчеркивают, что реформы должны быть конституционными, то есть проведенными через "Королевский совет" и кортесы. Через несколько недель после сформирования первого монархического кабинета агентство "Франс Пресс" привело слова представителя "Демократического союза Испании" (находящегося в Париже, куда входят самые разные политические деятели — от монархистов до коммунистов) известного адвоката Алехандро Рохаса Маркоса, однозначно определившего правительство Ариаса Наварры: — Те же собаки в тех же ошейниках. Оппоненты, однако, немедленно отметили, что из девятнадцати членов кабинета шестнадцать — новые люди, не входившие ранее в "упряжку" диктатора. Вообще, другие члены "Демократического союза Испании" были значительно более сдержаны в оценке кабинета; его называли слишком "разнородным", но добавили при этом, что будущая либерализация, если новое правительство хочет ее наделе, а не в декларациях, зависит тем не менее от "группировок, являющихся составной частью режима". Такого рода заявления оппозиции сразу же вызвали реакцию фашистов. Блас Пиньяр разразился яростным выступлением: — Не успел еще остыть Франко, а всякая сволочь, всякие социалистические группки уже стали собираться открыто! Камачо выступает перед народом! Министр Фрага Ирибарне позволяет себе дружеские беседы с социалистическими оппозиционерами! Министр, отвечающий за внешнюю политику, берет на себя смелость говорить, что коммунисты являются такими же испанцами, как и все мы! Все это свидетельствует, что враги христианской цивилизации пытаются разрушить то, что сорок лет создавал наш незабвенный каудильо. Поэтому наша задача заключается в том, чтобы объединяться и действовать! Фрага Ирибарне утверждает, что "у нас не будет иных врагов", кроме врагов государства. Но врагами государства, как общественного института, являются лишь анархисты. Значит, Фрага считает нашими врагами одних анархистов? А как же быть с марксистами и прочими либералами, которые выступают против великих идей Франко?! Фрага предлагает нам научиться отличать врагов от оппозиционно мыслящих людей, он считает, что оппозиция несет в себе позитивный заряд, нужный для демократического развития страны.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Последний опрос показал, что профессия кадрового военного в Испании стоит на пятом месте. Невероятно высокое место! Объяснять это лишь тем, что сие связано с технизацией армии, — не серьезно. Армия всегда была оплотом франкизма, которому была нужна сила, чтобы в л а с т в о в а т ь. Осенью 1975 года в Испании были арестованы несколько офицеров — участников подпольного "демократического союза офицеров". Кто они? Откуда? Это сохраняется в тайне. Известно лишь, что демократические офицеры выступают как противники "политизации армии" — в том смысле, чтобы не позволить войскам выступить против народа. Но если в Португалии армия заявила себя, как общенациональная сила после многих лет колониальных войн, когда стали явнымипротиворечия между армией и народом, то в Испании такого рода ситуации нет: видимо, учитывая португальский опыт, Франко приказал своим войскам уйти из последней колонии, из богатейшей Испанской Сахары, только бы не ввергнуть страну в конфликт. Еще одно любопытное соображение: третья часть испанских вооруженных сил составлена из летчиков, танкистов и артиллеристов. Люди, связанные с техникой, они прошли американскую школу. Тенденции "зеленых беретов" — очевидны. (Ведущим, кстати говоря, членом королевского совета от армии является главком авиации Анхел Ларсабал, "герой Голубой дивизии", воевавший против нас под. Ленинградом и Волховом. Симптоматично, нет? Был, естественно, бит. Обозлен и, соответственно, обижен.) …Прошло всего три недели со времени прилета в Мадрид, а как многое изменилось! То, о чем раньше шептались, сейчас начали говорить открыто — для всего мира. Филипе Гонсалес, генеральный секретарь Социалистической рабочей партии Испании (ПСОЭ) впервые дал интервью. Он отвечал на вопросы резко и точно. В о п р о с: Министр Фрага надеется, что вскоре социалистические партии будут узаконены. Как бы ваша партия изменила конституцию, став легальной? Ф. Г о н с а л е с: Нынешняя конституция исключает возможность существования легальных партий. Значит, чтобы легализовать партии, надо изменить конституцию. В о п р о с: Вы верите в то, что нынешнее правительство сможет провести реформы? Ф. Г о н с а л е с: Говоря откровенно, — нет. Хиль Роблес, представитель демохристианской оппозиции (помните его первые выступления в декабре, приведенные выше? Послушайте, как изменилась его позиция за эти недели). В о п р о с: Существуют ли внутренние расхождения между демохристианами так же, как и между социалистами? Х и л ь Р о б л е с: Богу хотелось бы, чтобы социалисты были так же едины, как мы. (Для справки: ныне в Испании уже существуют около двухсот партий, из них только в одной провинции, в Каталонии, более двенадцати социалистических.) В о п р о с: Как вы относитесь к первому правительству короля? Х и л ь Р о б л е с: Мы не верим словам, мы верим делам. Мы намерены создать свой первый съезд. Правительство вправе запретить его, доказав тем самым свой демагогический характер. Вправе и разрешить — это будет важно не только для нас, но и для всех других партий: мы, как демократы, считаем, что в процессе демократизации должны участвовать все. Было бы чудовищной ошибкой правительства исключить коммунистов из процесса демократизации. …"Убыстрению" точности позиции, их поляризации, способствует беседа с фашистом Санчесом Ковиса, руководителем ультраправых "партизан короля Христа". В о п р о с: Как вы относитесь к амнистии? К о в и с а: Освободить агитаторов — самый большой вред, который только может быть сделан Испании, нашей нации и истинной свободе. В о п р о с: Каков смысл деятельности вашей организации "партизаны короля Христа"? К о в и с а: Никто, в том числе и министр внутренних дел Фрага, не понимает значения нашей организации. Если гражданские власти не защищают церковь и родину, это сделает любой честный человек испанской национальности. В о п р о с: Как вы относитесь к легализации партии? К о в и с а: Думаю, что легализация партий — самое эффективное средство для того, чтобы покончить с национальным примирением, единством и миром на земле Испании, который принес нам великий Франко. В о п р о с: Продолжаете считать, что фашизм — наиболее целесообразен для Испании? К о в и с а: Да, если под фашизмом понимать тревогу европейцев в связи с новым этапом истории. Да, ибо фашизм — единственный способ противостоять классовой борьбе и борьбе партий. Да, ибо фашизм — единственный режим как для Испании, так и для всех других народов, который способен спасти людей от двух форм материалистического рабства — коммунизма и либерального неоколониализма. Фашизм — это свобода. (Вот мерзавцы, а?!) О том, какова эта "фашистская свобода", явствует беседа с Сарториусом, одним из руководителей рабочих комиссий Испании, только что освобожденным из тюрьмы. В о п р о с: Вы сидели в карцере? С а р т о р и у с: Да. Это комната без окон, полтора на два метра. В карцере можно просидеть от двадцати дней до нескольких месяцев. В о п р о с: Вы держали голодовку? С а р т о р и у с: Да. Как только начинаешь голодовку, тебя швыряют в карцер. Тюремное начальство запрещает врачам осматривать тебя. Когда голодовку кончаешь, тебя снова сажают^ в карцер на тридцать дней. В о п р о с: Как проходит голодовка? С а р т о р и у с: Ужасно. Ты чувствуешь абсолютное одиночество. На четвертый день начинается ужасная слабость. Голодовка ломает тебя не столько физически, сколько психологически. Ты вроде бы знаешь, что рядом с тобой товарищи тоже держат голодовку, но все равно нет сил избавиться от страшного чувства одиночества. Это можно сравнить с расстрелом: с тобой и за тобой могут быть тысячи, но это никак не облегчает понимание того, что тебя, именно тебя, расстреляют сейчас… (Сидевший вместе с Марселино Камачо, потомственным пролетарием, Сарториус — потомственный аристократ. Его прадед был премьер-министром королевы Изабеллы II, один из дедов — министром, отец — губернатором.) Вопрос: Что значит любить родину? Сарториус: Это значит прирасти к ней корнями. …Послушаем теперь журналистов. Им был задан вопрос: кого они считают самым серьезным политиком прошлого года? М. Солер — главный редактор журнала "Доблон": — Ведущий — Марсело Камачо, потому что он представлял и защищал истинные интересы трудящихся Испании, потому что в любой другой стране он бы считался профсоюзным лидером, с которым правительство установило бы прямой контакт. Филип Таболт, редактор "Франс-Пресс": — Ведущий — Фрага Ирибарне, потому что он давно планировал свое возвращение и предложил программу правительства, которая охватывает все стороны жизни. Хосе Рекена, директор газеты "Коррео де Андалусия": — Ведущий — Ареильса, Не потому, что он есть, а оттого, что представляет еще неосуществленные возможности. Курсио Доминик, "Бизнес Уик", Нью-Йорк: — Ведущий — Энрике Тьерно Гальван, потому что он лидер той оппозиции, которая принесет с собой изменения. Надо помнить, что несколько человек, находящихся ныне у власти, вышли из его оппозиции. (Энрике Гальван социалист. Недавно Фрага Ирибарне встретился с ним в ресторане, пригласив лидера оппозиции — а до сих пор всякая оппозиция считается нелегальной — на обед. Мои друзья из газет и журналов Мадрида шутили: "Два месяца назад министр правительства мог встретиться с лидером нелегальной оппозиции в камере тюрьмы, а не в фешенебельном ресторане. Одно слово — Испания"…) Педро Альварес, журнал "Кудернос пара эль диалого": — Ведущий — Филипе Гонсалес, потому что он делает все возможное, чтобы приспособить социализм к условиям испанского общества. Хайме Серрат,журнал"Мундо": — Ведущий — испанский народ, потому что он еще раз показал свою зрелость, свою готовность и способность принять демократию. (Следующий материал продиктую через неделю. Жду вашего звонка.)" За то время, что живу в Мадриде, объявлены забастовки метрополитена, почт и телефона; бастуют строители, металлурги, работники заводов "Пегаса", "ИТТ", "Крайслер", только что приступили к работе таксисты, выиграв стачку. Записал много бесед с забастовщиками. Однако, когда летал на Канарские острова, тамошняя полиция, не привыкшая к работе с диктофонами, стерла ненароком записи — я неожиданно сломал маршрут вечерней прогулки и вернулся в номер отеля раньше времени, оттого что по всей Плайа инглез выключили свет — забастовали электрики. Бедолаги из сыска, торопясь уйти из моего номера, нажали не ту кнопку в моем безотказном "японце". Жаль. На этой же кассете была запись разговора с Юрием Тимофеевым — советским содиректором совместной фирмы "Совиспан", первой за Пиренеями. Тимофеев — человек интереснейший, о нем писать и писать. Вернувшись в Мадрид, пошел на Пласа Майор — главную площадь. Это в старом городе. По стертым плитам ходили Гойя, Лопе де Вега, Сервантес, Унамуно, Хемингуэй. Здесь еще продолжается безумство рождественских и новогодних праздников: полно елок, украшений, дудок — ни одна фиеста Испании не обходится без этих высоких, ноющих, прекрасных памплонских дудок. Смотрел на эту ярмарочную радость и вспоминал последний год Альенде в Чили: я тоже тогда диву давался праздничному безумию в Сантьяго. Испанская кровь — сильная кровь. В Чили тогда было сложно, опасность чувствовалась постоянно, но началось рождество и — словно бы подписано тайное перемирие. Во Вьетнаме это делали явно: американцы переставали бомбить — двадцать четыре часа без ужаса, можно было ходить, не вглядываясь постоянно в небо — когда прилетят? Тогда, в Чили, танцы возникали на улицах точно так, как сейчас на Пласа Майор: стоят два мальчика и две девочки, взявшиеся за руки. Что-то напевают. Подходит еще парочка, — незнакомые, по всему, — разбивают четверку, берутся за руки, начинают петь громче. Испанцы знают все свои песни; через минуту образовался огромный круг, песня гремит на старой площади, новая песня. "Как революция, подумал я, — закономерна, оттого что все празднуют, и неожиданна, потому что на глазах". Вот там-то, на Плас. Майор, меня и тронул за руку кто-то. Обернулся, не поверил глазам: товарищ Э. Пять лет назад нас познакомил покойный ныне Доминго Домингин, брат Луис Мигеля. Тогда он сказал мне: "Товарищ Э. — из подполья, за ним охотятся, поэтому он живет у меня. В случае чего Луис Мигель похлопочет за нас перед Франко — дед любит тореро". (Доминго Домингин застрелился этой осенью в Кито, поэтому я могу писать спокойно мертвых нельзя подвести.) Зашли в маленький, безлюдный бар: видна дверь, подозрительного заметишь сразу. — Ерунда, — смеется товарищ, — не те времена, Хулиан. Я теперь "легальный нелегальный" — не трогают. Поспорили о том, как могут развиваться события. — Если правительство и дальше будет медлить с реформами, придет новый кабинет, поверь мне. — Какой? — Левый. — А монархия? — Мы не против монархии. Мы — за эволюционный путь развития. Мы хотим отринуть прошлое, чтобы смело думать о задачах, которые стоят перед Испанией. И это предстоит делать нам — в самое ближайшее время. — Тогда почему ты говоришь, что нет смысла исследовать ныне действующие законы? Если вы за эволюцию, то, значит, хотите — в какой-то мере — повторить эксперимент Альенде: строить социализм, руководствуясь статьями буржуазно-демократической конституции? Я понимаю, что нельзя сравнивать конституцию Чили с так называемым основным законом Франко, который запрещает не только партии, но и выборы даже. Но, если вы за эволюцию, то значит вам надо знать старые законы. — Зачем? Все решит улица, Хулиан, революционная эволюционность. …Я заметил: у многих революционно настроенных интеллигентов — полнейшая путаница в теории. Мы сидели в маленьком кафе. Приятель спросил: — Видишь того, очкастого, в углу? — Вижу. — Это один из командиров "Голубой дивизии". Хочешь познакомлю? — Интересный тип? — С точки зрения зоологии — да. Когда он говорит о русских — у него начинают трястись руки. Ненависть в чистом виде, да еще какая ненависть… — Чего же знакомиться с ненавистью? Это неинтересно. Тем более, что главную ненависть мы разбили в сорок пятом, это — огрызок… Я подумал тогда, что наш народ, принявший во время Великой Отечественной страшную муку от гитлеровцев, отринул ненависть, как только отгремели пушки и пал рейхстаг. Правые в своей борьбе и сильные своим духом лишены чувства мести и ненависти. Подумав об этом, я вспомнил дельту Волги, восьмую "огневку", маленький домик бакенщика Дрынина, Николая Георгиевича. Путина в ту весну, что. я был там, оказалась особенно удачной, рыбаки, заезжавшие на "огневку", щедро дарили бакенщику "соровую" рыбу, к которой относили щуку, окуня и — от бесшабашной удали — судака; мой приятель, военврач Кирсанов разводил костер, казавшийся на студеном каспийском ветру спиртовым, голубоватым, и мы наваривали котел ухи, щедро сдобренной лавровым листом, перцем и для особого вкуса корицей, смешанной с мелко толченым прошлогодним укропом. — Хороша уха, — приговаривали мы с доктором Кирсановым, а бакенщик Дрынин смотрел на нас усмешливо, добро и, как всякий человек, живущий схимником, поучающе. — Уху нельзя хвалить с вечера, — говаривал он, — ты ее утром оцени: если ложку с ч а в к о м выдерешь из рыбьего стюдню, если она крепостью сильна и аромат держит — тогда хвали смело. Я часто соотношу затаенно-радостную весеннюю пору, когда открывается тебе счастье и вдохновение, и Млечный Путь режет синь неба таинственной пыльной полосою, и ожидается — с непонятной, упорной уверенностью — завтрашнее солнце, которое разбудит мир, и он, мир этот, окруженный тяжелой желтизной воды, золотом камышей, синью рассвета, будет очень счастливым, тихим, тебе одному принадлежащим, с тем ощущением, которое сложилось во мне после прочтения романа Юрия Бондарева "Берег". Тенденция, если она выписана рукою мастера, может родить эмоцию высокой радости, ибо соприкосновение с подлинно талантливым, смелым, сильным добротою всегда вселяет в тебя ощущение уверенности в завтрашнем дне. Все искреннее — многопланово, как многопланова исповедь. Первое мое впечатление от романа, который я прочитал залпом, отличалось оттого, которое возникло наутро: "ложку выдерживаешь с ч а в к о м", и надо еще раз открыть роман и заново прочесть его, когда эмоции читателя могут потесниться, дав место эмоции писательской, профессиональной. Та доброжелательность, которая заложена в прозе Бондарева, как некий основополагающий ее каркас, подобна шахматам, ибо ход мастера обязывает к такой же каденции духовного настроя. В этом общественная значимость романа Юрия Бондарева, в этом его духовная ценность: ранимая, добрая, беспощадная, неумелая, скрытная, мучающая б о р ь б а за добро, за память человеческую, за честность. Перечитывая "Толковый словарь" Даля, я часто "спотыкаюсь" на той или иной пословице, на том или ином объяснении слова, и думается мне, что любая пословица — тема для романа. Простота фабулы — самое трудное в литературе. Действительно, что же происходит в романе Юрия Бондарева? Два писателя Никитин и Самсонов летят в Гамбург, участвуют там в дискуссии, причем Никитин встречает фрау Герберт, которая оказывается Эммой, девушкой, вошедшей в его судьбу горем и счастьем (а это то, что определяет истинность чувства) в счастливые майские дни сорок пятого года. Вот, собственно, и все. Но эта встреча привела Никитина к смерти, когда, "прощаясь с самим собой, он медленно плыл на пропитанном запахом сена пароме в теплой полуденной воде, плыл, приближаясь, и никак не мог приблизиться к тому берегу, зеленому, обетованному, солнечному, который обещал ему всю жизнь впереди". Одно лишь делит литературу на обычную и выдающуюся: авторское насилие, произвол над Словом. В прозе Бондарева, сладостно-традиционной по стилю своему (фраза у него, впрочем, мягкая, округлая, при всей силе в ней заложенной), вопросы берутся отнюдь не традиционные, при том, что носят они, как говорится, характер библейский. Смерть Никитина, писателя известного, внешне вполне "благополучного", исследуется Юрием Бондаревым по высшей градации смелости, сиречь гражданственности. Лейтмотив романа — "помните войну — дабы она была последней!" — отличается от иных произведений литература тем, что, казалось бы, одинаковые ситуации Юрий Бондарев рассматривает, соотнося каждое слово свое с Высшим законом морали. Он не считает возможным з а м а л ч и в а т ь: слишком он верит в нашу правду, справедливость и добро, чтобы стыдливо и "не помняще" обходить острые углы; слишком многих друзей своих он оставил на поле брани, чтобы вольготно и у д о б н о распоряжаться их святой памятью. "Узел" старшины Меженина, лейтенанта Княжко и комбата Гранатурова делается тем оселком, на котором молодой лейтенант Никитин утвердил свое право стать писателем, то есть хранителем памяти и созидателем новых миров.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16