Погонщики туч

Георгий Иосифович Гуревич Погонщики туч Георгий ГуревичПогонщики туч НЕОБЫЧАЙНОЕ ЯВЛЕНИЕ В ночь с 5 на 6 июня 19… года необычайное явление наблюдалось в проливе Зунда, прямо напротив Копенгагена.Сначала где-то в море послышались мелодичные звуки, как будто бы там играл духовой оркестр… Затем пораженные наблюдатели увидели, как по небу, прямо на берег неслось необычайное чудовище. У страшилища были огненные звездные глаза, неясная промоина вместо пасти, откуда вылетали рокочущие звуки, на боках его светились безжизненным светом зеленоватые огни. Внезапно чудовище резко повернуло от берега, вспыхнуло багровое зарево, и все затихло.Однако через некоторое время чудовище появилось вторично. Четырнадцать раз в течение ночи оно проследовало над проливом, всякий раз с севера на юг, и было отмечено всеми пароходами, прибрежными маяками и ночными гуляками и на датском и на шведском берегах. Люди с воображением видели огненных змеев, драконов, изрыгающих пламя, окровавленные головы и мечи, а бездушные скептики – только круглой формы облака, слегка освещенные фосфорическим светом.Весь день 6 июня Копенгаген был занят удивительным явлением – кто называл его «огненными перстами», кто – «небесными китами». Достопочтенный Хендриксен произнес в городском соборе проповедь на тему «Скоро ли будет конец мира». Шведское королевское общество после бурного заседания пришло к выводу, что «небесный кит» является оптическим обманом, зависящим от преломления лунного света над влажной атмосферой пролива. Датское же, более близкое к месту событий, не могло успокоить себя ссылкой на оптический обман.Целый день копенгагенские ученые опрашивали команды пароходов, прибывавших в порт. Нанеся полученные координаты на карту, общество пришло к выводу, что «кит», или «киты» двигались по одному и тому же маршруту: выйдя из Зунда, они огибали южную оконечность Швеции, проходили севернее или южнее острова Борнгольм и на рассвете исчезали в восточной части Балтийского моря.Датские ученые с нетерпеньем ожидали следующей ночи. Олаф Кронборг, наследник известного владельца консервных заводов и любитель острых ощущений, прилетел из Норвегии на собственном самолете, специально чтобы поохотиться на «небесных китов» над проливом. Но «киты», словно испугавшись храброго летчика, ни в эту, ни в следующую ночь не появлялись. Зато на другом конце Европы – километров за сто от Трапезунда – их засекли турецкие радиолокаторные станции.Наконец, около 3 часов утра 10 июня огромный «небесный кит» был замечен в Эльсиноре – на родине Гамлета. Тотчас же была передана телефонограмма в Копенгаген, но пока нашли летчика, пока он протрезвел, пока понял, что от него требуют, доехал до аэродрома и запустил свой самолет, – «кит», следуя по своему излюбленному маршруту, уже миновал город. Однако великолепный спортивный самолет, развив скорость свыше 500 километров, стал быстро догонять чудовище.Ученые с нетерпеньем ожидали летчика, который где-то там в темноте приближался к бледно-зеленой рыбоподобной тени. Внезапно «кит» сверкнул ослепительно ярким светом, озарив на мгновение далекое море, и в ту же секунду потух. В наступившей тьме, особенно черной по контрасту, видно было только, как трепетал крошечный малиновый огонек – очевидно, это догорал на волнах столкнувшийся с «китом» самолет. Затем донесся отдаленный грохот взрыва, и все стихло.Королевское общество горько оплакивало гибель смелого летчика, но рано поутру погибший позвонил по телефону из Мальме, куда привез его сторожевой шведский катер. Всю ночь Кронборг плавал, держась за обломок самолета, и теперь говорил простуженным, хриплым голосом.Вот что он рассказал о своем приключении:– …Значит, я взлетел. Отлично я видел этого «кита» – Он был весь зеленый. Догоняю. Вижу, просто полоса тумана, чуть светится только, как гнилушки. Идет приличным ходом – километров сто восемьдесят в час. Издалека – действительно вроде кита. Достаю хвост – чистейшей воды облако… Иду дальше в густом тумане – очевидно, в самом брюхе «кита»… И вдруг треск, удар молнии, мотор в пламени, и я лечу в море…Таким образом, личные показания очевидца ничего не выяснили в природе странного явления. Одни видели в нем живых существ – летающих электрических скатов. Другие отстаивали теорию атмосферных вихрей над проливами и при этом ссылались на Турцию, где тоже, дескать, есть проливы. Третьи видели в «китах» новые страшные снаряды, уверяли, что перед «китами» идут самолеты, и требовали беспощадно их расстреливать из береговых батарей.Неизвестно, чем кончилась бы эта шумиха, если бы вечером 10 июня не было передано по радио сообщение. Но не лучше ли рассказать все с самого начала.ЗА две недели до описываемых событий на окраине Саратова, недалеко от Соколовой горы, летчик Вадим Зорин и его бортмеханик Василий Бочкарев разыскали дом № 8 – небольшой, утопающий в зелени и цветах деревянный особнячок. На обитой войлоком и клеенкой двери виднелась потемневшая медная дощечка с вычурной прописью: Профессор доктор сельскохозяйственных наукАлександр Петрович ХИТРОВО – Этот самый, – сказал бортмеханик, заглянув через плечо Зорина в документы, – Хитрово и на конце "о". Держись, лейтенант, попали мы с тобой на сельское хозяйство, будем с сусликами воевать.– Петрович, а у нас написано Хитрово А. Л., – усомнился Зорин.– Большая разница – П. или Л.! Перепутали на телеграфе. Разрешите звонить, товарищ лейтенант?Дверь открыла румяная старушка в кружевном переднике.– Вы к Шурочке? – спросила она, любезно улыбнувшись.– Нам нужен товарищ Хитрово А. Л., – объяснил лейтенант.– Пожалуйста, пожалуйста, – засуетилась старушка. – Профессор сейчас освободится. Пройдите сюда – вот в эту дверь.В передней лейтенант внимательно осмотрел себя в высокое трюмо. Из зеркала на него глядел невысокий, аккуратный офицер с солнечными пуговицами и снежным воротничком. По каждому крючку можно было угадать офицера, только месяц тому назад выпущенного из училища.– Возьмите бархотку, старшина, стряхните пыль с сапог. И ремешок потуже!Услышав официальное обращение, Василий поспешно нагнулся. Не такой человек был лейтенант, чтобы спорить с ним по делам службы.В соседней комнате было сумрачно и прохладно. Косые лучи солнца били из стеклянной двери. Оттуда доносились голоса: мужской – немного хриплый – и женский – высокий, взволнованный, срывающийся.– А я говорю, – утверждал хриплый голос, – что ученый должен доводить дело до конца. И если надо ставить опыт семь лет, я буду его ставить семь лет, а если сто лет, я найду учеников, которые завершат работу.– А какая у тебя гарантия, что ты прав? С какой стати ты мешаешь людям идти своим путем? – волновался женский голос.Подойдя к стеклянной двери, летчик увидел террасу, обвитую диким виноградом, столик с медным самоваром, а за столиком – полного старика в чесучевом костюме, со смятой панамой на затылке и спину тоненькой девушки в пестром сарафане.Румяная старушка стояла тут же и дергала старика за рукав, пытаясь что-то сказать ему.– Нужно исчерпать метод до конца, – твердил старик, стуча чайной ложкой по столу. – У нас уже есть теория. Я считаю, непорядочно… да, да, да, непорядочно поднимать шум из-за двух опытов.– Не двух, а двухлетних… – возвысила голос девушка.«Вот то да! – заметил про себя Василий. – Ничего себе свисточек». Привыкнув к полутьме, он разглядел развешанные на стенах странные предметы. Это были как будто бы обыкновенные оркестровые и джазовые инструменты, только увеличенные до фантастических размеров: медные литавры величиной с турецкий барабан, чудовищный барабан в полтора человеческих роста, гигантские органные трубы, похожие на орудия, флейты, упирающиеся в потолок, подковообразные камертоны и сирены, наконец, даже милицейские свистки, только такого размера, что милиционер мог бы войти в свисток, как в будку. Со страстью механика, встретившего незнакомую машину, Василий выстукивал инструменты, старался даже заглянуть внутрь, и пальцы его невольно теребили отвертку в кармане.– Ну и профессор, – ворчал он, – сусликов свистком пугает! Интересно, как же в него дуют?– Оставь, Ваня, ты же в чужом доме…Но не услышав официального обращения «товарищ старшина», Василий пропустил замечание мимо ушей.– Четыре поколения Хитрово, – видимо, сдерживая себя, говорил старик, – имели ученые степени. Научная порядочность – наш принцип.– Дело не в порядочности, а в косности, – возражала девушка, теребя виноградный лист. – Это срочная работа. Нужно вовлечь в нее всевозможные институты. А там Хитрово или не Хитрово – это дело десятое.Профессор вытер лоб панамой, скомкал ее в руке и удивленно посмотрел на нее.– Ну, как же объяснить тебе, что белое – это белое, а черное – черное? – начал он и вдруг, потеряв терпенье, закричал: – Ведь ты же девчонка! Ты под стол пешком ходила, когда я уже лекции читал!– А, вот оно! – произнес Василий.Он разобрался, наконец, в конструкции свистка. Свисток работал при помощи небольшого электрического меха, и нужно было только нажать кнопку…Душераздирающий рев ворвался в комнату. Свисток засвистел, как целая дивизия милиционеров. Василий отскочил, зажимая уши. Зудящий неприятный звук бился в гигантском свистке, мебель отвечала ему частой дробью, с потолка сыпалась мучная пыль побелки, тонко дребезжали стекла в двери.Василий хотел выключить свисток, но не сумел. Свист вызывал ноющую боль в ушах и зубах, он все нарастал, воздух в комнате стал густым от известковой пыли, стекло лопнуло, осколки разлетелись по полу.Девушка и старик прибежали с террасы. Закрывая лицо передником, словно она приближалась к разгоревшемуся костру, девушка боком подобралась к свистку и, вытянув руку, на ощупь выключила его. Несколько мгновений все стояли оглушенные, тяжело дыша. Старик укоризненно смотрел на гостей. Долговязый механик старался спрятаться за невысокого летчика.Зорин нашелся первый. Он отпечатал шаг навстречу старику и вскинул руку с тем особенным шикарным вывертом запястья, который так долго не давался ему в училище.– Лейтенант Зорин, – представился он. – Прибыл в ваше распоряжение.Старик поспешно отдернул протянутую для рукопожатия руку и неловко козырнул. Видимо, он полагал, что военный его не поймет, если не говорить с ним на особом, военном языке.– В высшей степени странно, – пробормотал он, – какое-то недоразумение. Я не вызывал никаких лейтенантов.Летчик и бортмеханик переглянулись. «Хорошо бы, недоразумение, – мелькнуло у них в голове. – Погуляли бы в городе и назад – в часть».– Но, может быть, есть другой Хитрово? – на всякий случай выспрашивал Зорин. – В нашей командировке точно указано: Саратовский сельскохозяйственный институт, А. Л. Хитрово.Старик поднес бумажку к глазам.– Не знаю… Хитрово? Не знаю, – говорил он, шаря по карманам в поисках очков. И вдруг, словно вспомнив что-то, уставился испытующим взглядом на летчика. – Шурочка! Александра Леонтьевна, – произнес он ядовитым тоном, – к вам… – И, поворачиваясь к двери, добавил: – Вот вам, молодые люди, ваше начальство. Но не завидую вам, натерпитесь от этого начальства. Характерец, я вам скажу!– Однако, – буркнул Василий, – хорошенькая командировочка досталась нам!Девушка перехватила насмешливый взгляд, которым обменялись летчик и бортмеханик. Краска залила и щеки ее, и курносый веснущатый нос, и маленькие ушки, и даже шею за ушами. Видя смущение девушки, Василий даже пожалел ее и спросил добродушно:– Так на чем мы будем катать вас, девушка?Шура Хитрово резко выпрямилась:– Во-первых, я для вас не девушка, а Александра Леонтьевна. Во-вторых, у нас не катанье, а научная экспедиция. Мы вылетаем послезавтра в шесть утра. Рекомендую вам немедленно отправиться на аэродром для приемки самолета. ПОСЛЕЗАВТРА В ШЕСТЬ УТРА В 6.00 послезавтра самолет, готовый к вылету, стоял возле причала на городской протоке Это была устаревшая боевая машина времен Отечественной войны, поставленная на поплавки и снабженная специальным оборудованием. На место снятого вооружения был приспособлен небольшой ветряной двигатель, в кабине поставлено какое-то громадное сооружение в кожухе из пластмассы. От него тянулись бесчисленные цветные шланги к ящикам и стальным баллонам.Несмотря на ранний час, на дощатом плоту собралось немало провожающих. Пришла целая группа девушек в ярких платьях, с ними юноша в роговых очках и другой – постарше, широкоплечий, с коротенькой трубкой в зубах. Сама Шура приехала с дядей и теткой в автомашине. Профессор насупленно молчал – видимо, сердился за то, что его уговорили провожать. Тетка суетилась, виновато косясь то на племянницу, то на строгого мужа.К шести часам на причале собралось человек пятнадцать, и каждый приходящий отводил Шуру в сторону и очень долго в чем-то убеждал ее.– Ну, конечно, – отвечала девушка. – Ни за что не забуду… я же сама знаю…Когда очередь дошла до молодого человека с трубкой, он протянул Шуре сложенный в шестнадцать раз и сшитый в тетрадь лист синьки, мелко исписанный на обороте, и сказал, выделяя каждое слово:– Здесь все. Смотри почаще и записывай каждый пустяк. Главное – система. У тебя всегда: «неважно, запомню, завтра». Так чтобы этого не было. Имей в виду: не для себя летишь. Вернешься без дневника – будешь сидеть в Саратове.– Эх, Шурка, – перебил его юноша в очках, – куда тебе! Отдай мне парашют и букет, я за тебя полечу…Девушка, видимо, не любившая шуток, сразу обиделась:– В конце концов, это даже нетактично, Глебов. Все согласились, чтобы я летела первая. Мне кажется, я имею право на это.Неожиданно у Василия оказались провожающие. Накануне он отпросился у лейтенанта съездить в родную деревню – километрах в тридцати от Саратова, за Волгой. Четыре года уже не бывал дома. И вот вместе с ним приехала мать специально поглядеть, как сын подымается в небо.Василий был известен в полку как песенник и задира, любитель поболтать, покричать, повозиться. И лейтенанту смешно было смотреть, как вдруг в присутствии маленькой старушки в черном платке Василий ходит в струнку, смущенно рокочет непривычным к шопоту баском:– Оставьте, кушайте сами яблоко, мама. Оставьте, я без вас застегну, мама. Ну, что люди подумают!– Ведь на руках его носила, – удивлялась сама себе мать Василия, – на этих самых руках.Девушки заплакали от смеха, даже недовольный профессор улыбнулся, представив себе саженную фигуру Василия на руках у миниатюрной старушки.Все было готово. Вылет задерживали синоптики, запросившие погоду из Астрахани. Моторы уже ревели, разгоняя рябь на плотной глади протоки, все прощальные слова были сказаны, провожающие девушки, исчерпав запас смеха, томились, поеживаясь от холода, терли глаза. Юноша в очках бросал камешки рикошетом. За Волгой, где-то за Энгельсом, вставало из речного тумана бледно-золотистое солнце, окрашивая латунным светом прозрачное утреннее небо.– Чудесная погода будет, – сказала одна из девушек, понимающая толк в авиации, – самая летная погода.– После обеда купаться можно будет, – добавила другая.Мать Василия тотчас же ввязалась в разговор:– Вам, озорникам, только и есть на уме что купанье, нет, чтобы о хлебе подумать. Хлеб-то горит от вашей погоды. Какие зеленя были у нас в Красном Яру, а нынче колоски-то сохнут. Хоть бы какой завалящий дождик пошел. В нашем колхозе весь урожай – от дождя. Ручеек – слава одна, скотину поить нечем. Богатая земля, а сухая. В старое время, бывало, хоть к попу пойдешь: у нас поп Афанасий – пьяница, царство ему небесное, но насчет дождя большой мастак был покойник. Только выйдет с иконой за околицу – глядь, уж накрапывает… Ты скажи мне, ученый человек, – обернулась она к профессору, который с интересом прислушивался. – Я не говорю против науки. Тракторы, комбайны, удобрения – это сила. А дождем, выходит, не вы заведуете. От бога дожди…Профессор смущенно и вместе с тем довольно улыбнулся.– Ученые работают над этой проблемой, – сказал он, – со временем они разрешат ее.– «Со временем, со временем», – возразила старушка. – А урожай не ждет – ему подавай воду и баста. Не будет дождя – сгорит опять, как в сорок шестом году.И тогда Шура Хитрово, стоявшая неподалеку, вдруг проговорила страстно и торопливо:– Бабушка, скажите там всем у вас в Красном Яру, что дождь будет. Я не обещаю сегодня или завтра, но на этой неделе будет обязательно.Старушка не одобрительно покосилась на нее.– Этак и я тебе пообещаю, егоза! Не в этом году, так в следующем… Осенью полно их – дождей. Кому они нужны тогда!– Настоящий ученый никогда… – начал профессор с упреком.1 2 3 4 5 6 7 8

– Оставь, дядя, это старый разговор, – Шура отошла в сторону.Но в эту минуту наверху на обрыве показался синоптик с метеосводкой в руках. Вдруг все заторопились, заговорили разом… Молодой человек в очках вручил Шуре букет и звонко поцеловал ее в обе щеки, так звонко, как целуют только посторонние.– Надеемся на тебя, – крикнул он, – переходи скорее на пыль. Больше всего я верю в пыль.– Журнал веди! – строго произнес его товарищ с трубкой.Тетка Шуры толкнула в бок своего мужа.– Скажи что-нибудь девочке… улетает… Родная ведь.Пересиливая гордость, профессор нагнулся к племяннице:– Ну, Шура, счастливого пути. Помни, что ты Хитрово. Не падай духом при неудачах. В другой раз добьешься. Неудачные опыты тоже нужны для науки.Василий влез в кабину последний, надвинул крышку. Самолет грозно взревел, волны побежали от поплавка, раскачивая причал. Провожавшие замахали платками, мать Василия, скрестив руки под платком, победно оглянулась вокруг.«Вот он какой у меня! – думала она. – На руках носила!» СТАРТ СТЫДНО сознаться, но начальник воздушной экспедиции товарищ Хитрово А. Л. в первый раз в жизни поднималась в воздух, если не считать перелета в Москву на пассажирском «Дугласе», совершенного еще в детстве.Тогда, восьмилетняя девочка, она всю дорогу просидела на коленях у мамы. Маме было нехорошо, и соседке, полной даме с цветами на шляпе, тоже было нехорошо, и котенку, который летел с дамой в авоське, тоже было нехорошо – он все время жалобно мяукал. Кроме этого, Шура ничего не запомнила, и поэтому она с таким интересом оглядывалась сейчас, стараясь видеть все, что происходит внутри и снаружи.С торжествующим ревом гидроплан пронесся по протоке, взрывая поплавками сонную воду. Шура очень хотела уловить момент отрыва от воды, но так и не смогла. Только она засмотрелась на берег – и вот уже на поплавках не оказалось струй. Серый плотик причала показался еще раз, теперь уже далеко внизу. Не похожие на себя, кургузые людишки махали руками. Один из них отряхивал рукав. Шура поняла. «Больше всего я верю в пыль» – вспомнила она наставление юноши в очках.Затем, непонятно каким образом, под крылом оказался аэродром – широкое зеленое поле – и на нем начерченные по линейке и циркулем сопряжения неестественно желтых дорожек.Под Шурой прошли бесконечные ряды самолетов, и солнце поочередно вспыхивало на их алюминиевой обшивке. Под крыльями транспортных самолетов – чудовищных белых рыб – дремали маленькие воздушные «мотоциклы». За ними стояли геликоптеры с наклоненными на бок, словно разомлевшими ото сна винтами; еще дальше – скоростные реактивные, с короткими треугольными крылышками; за ними – сверхзвуковые, веретенообразные, с шилом на носу, что-то вроде меч-рыбы на колесах.Аэродром оборвался тенистым оврагом, и Шура увидела родной город. Он оказался не таким большим, как она представляла его себе. Он был виден весь сразу – синевато-зеленые склоны Кумысной поляны, железная дорога с красными спичечными коробками товарных вагонов, дома, похожие на кирпичи, поставленные на ребро, косое сплетение улиц, сбегающих к Волге, и белая блестящая полоса протоки с неподвижными, но усердно пыхтящими буксирами, и даже Зеленый остров. Театр умилил Шуру – гигантское здание с массивными колоннами казалось гипсовым музейным макетом, какие ставят под стекло.Потом все повернуло. Самолет пошел над белесой гладью Волги. Поперек реки тянулся мост, рядом с ним лежала его тень. По тени моста шла тень поезда, над ней расплывалась тень пара.За Волгой пейзаж стал унылым и одноцветным. Самолет набрал высоту – слились с землей деревенские домики, рассыпанные по балкам. Геометрические площади пашни, черные, бурые или зеленоватые, становились все реже. Исчезли и деревья – крошечные клочки зелени на тоненькой грибной ножке, – и внизу потянулись однообразные серо-желтые холмы, измятые оврагами. Через четверть часа Шура перестала узнавать села, устала восклицать про себя: «Ах, какой малюсенький!» – и отвела глаза от ландшафта.Лейтенант Зорин сидел за штурвалом, и на лице его выражалось сосредоточенное внимание, как будто он перемножал в уме трехзначные цифры.С трех сторон он был окружен циферблатами, кранами, ручками, кнопками, вентилями, рычажками, зеркалами. На черных циферблатах шевелились белые стрелки. По цифрам Шура угадала, что одна из них показывает высоту, другая – скорость, третья – наклон самолета, четвертая – количество горючего. Кроме того, здесь были манометры, счетчики оборотов винта, компас, часы, указатели кислородных приборов, угломеры и т. д. Глаза лейтенанта казались неподвижными, но руки почти все время перемещались между кранами и рычагами.– Как вы успеваете следить за всем сразу? – с восхищением спросила Шура, но, не дождавшись ответа, отвернулась.Со вчерашнего дня между ними установились отношения недружелюбного недоверия. Шура была самолюбива, Зорин тоже самолюбив, а одинаковые люди, как одноименные заряды, отталкивают друг друга.Трения начались с самых первых слов – с высокомерного шуриного «Рекомендую вам немедленно отправиться…» Ни один генерал не разговаривал с летчиком таким пренебрежительным тоном, но Зорин не подумал, что генералы умеют командовать и знают, как говорить с людьми, а Шура впервые в жизни распоряжается незнакомыми и больше всего боится, как бы ее не подняли на смех.Зорин выбрал себе почетную специальность летчика. Он привык, чтобы его уважали, чтобы его встречали, как «того самого Зорина».Еще в школе он стал «тем самым», которого вызывали к доске при посторонних. Затем он выдержал конкурсный экзамен в авиационное училище, где на одно место было 12 заявлений, и в училище снова был «тем самым», который брал призы на стрельбищах и в математических олимпиадах, «тем самым», которого назначали старшиной курсантской роты за отличную учебу, единственным курсантом, выпущенным со званием лейтенанта, а не младшим лейтенантом, как всех остальных.Из училища Зорин попал в воинскую часть, сразу же получил звено, старался заслужить авторитет и здесь стать примерным офицером, «тем самым» образцовым… Каково же было Зорину, когда на Саратовском аэродроме его встретили с усмешкой:– А-а, это вы тот самый, который поведет «летающую елку».Самолет Сельскохозяйственного института действительно напоминал вчера разукрашенную елку. К плоскостям его были прикреплены многочисленные воздушные шары, выкрашенные в яркие цвета. Гроздья их покачивались в воздухе, образуя целый фонтан красок, искрились на солнце, отражения их колыхались на воде. И кто-то из местных шутников привязал к пестрому тросу куклу с закрывающимися глазами. Кукла полулежала на плоскости, растопырив короткие целлулоидные пальцы, и, полузакрыв веки, насмешливо щурилась на летчика. Кукла была чем-то очень похожа на Шуру – не то курносым носиком, не то насмешливыми глазами. Зорин оторвал ее и со злостью забросил в воду.И вот он летел с этой самой Шурой куда-то на Каспийское море, где она должна была произвести какие-то исследования в атмосфере. Какие именно, Зорин не знал. Шура начала было объяснять, но так как язык у нее не поспевал за мыслями и в каждой фразе она успевала произнести первые три слова, летчик мало что понял в потоке специальных терминов и холодно прервал ее:– Меня не интересуют подробности. Я вообще не уважаю синоптики.И сейчас, прокладывая курс на Астрахань, он думал про себя: «Ладно, один полет как-нибудь, а там подаю рапорт, чтобы вернули в дивизию. Я все-таки боевой летчик, а не шофер для взбалмошных девчонок».ВАСИЛИЙ между тем изнывал от вынужденного бездействия, любопытства и невозможности поговорить. Охая, он размещал свои длинные ноги между ящиками и, пользуясь тем, что Шура была увлечена ландшафтом, старался заглянуть под кожух громоздкой машины.– Что же это такое? – бормотал он. – Как будто электрофор, а может быть, и нет… Рубильники, вольтметр… Что это она заряжать собирается?Встретив незнакомую машину, Василий всегда ощущал томительное желание немедленно разобрать ее. Василию хотелось скорее остаться наедине с механизмом, просмаковать все детали, полюбоваться, как ловко и умно они подходят друг к другу. И чем сложнее была машина, чем труднее было понять ее действие, тем приятнее была она сердцу механика.– Баллоны… К чему здесь стальные баллоны? – разговаривал он сам с собой. – Ага, штамп! Черновский комбинат. Понятно – жидкий гелий. Это для воздушных шаров. А для чего же самые шары?Василий написал записку лейтенанту: «По-моему, она будет измерять скорость ветра шарами. Только почему их так много?»Летчик пожал плечами – он не ждал ничего дельного от девушки.«Скоро Каспийское море», написал он в ответ.Василий смирился, прислонился спиной к непонятной машине, положил руки в карманы и стал ждать моря. В одном из карманов вертелась отвертка, все время она просовывалась между пальцами и жгла ладонь.Между тем чересполосица желтых бугров и голубых протоков волжской дельты сменилась плоской серо-желтой равниной. И только когда на этой равнине появился целый город буксиров и барж, Василий узнал 12-футовый рейд, где в открытом море каспийские пароходы перегружаются на волжские мелководные баржи, и понял, что серая равнина – это и есть Каспийское море. НАД КАСПИЙСКИМ МОРЕМ НО и над Каспийским морем невозможно было понять, чего ищет Шура.Самолет по ее указаниям выписывал на карте хитрые зигзаги и петли.– Возьмите на юг! – приказывала она. – Нет, вот на то облачко… Нет (когда они подлетали ближе), совсем не то, держите на запад…А через 5 – 10 минут опять:– Пожалуйста, вот на то облачко!И снова:– Нет, нет, совсем не то, вернитесь на прежний курс.Они пересекли наискось северную часть Каспия, от дельты Волги почти до острова Кулалы, резко повернули на запад, гоняясь за очередными облачками, еще раз вышли к восточному берегу возле Кара-Богаза, затем углубились километров на сто в море и там описали круг. Лейтенант безропотно выполнял все приказания Шуры, раз навсегда решив не вмешиваться в ее «забавы», но когда горючее было израсходовано больше чем наполовину, не спрашивая Шуру, повел самолет на посадку в ближайший город – Красноводск.От Красноводска у всех троих осталось поверхностное впечатление, как у транзитного пассажира, выглянувшего на минуту из вокзала на площадь. Василий не отходил от самолета. Лейтенант видел только порт да бензохранилище, где он выписывал и получал горючее. Шура провела два часа на набережной, изнывая от жары и пыли. Пыль еще усиливалась от того, что на каждой улице копали арык. Красноводск готовился принимать воды Аму-Дарьи, которую строители Туркменистана вновь после почти четырехсотлетнего перерыва возвращали по высохшему руслу в Каспийское море. Волнуясь, шагала Шура по чахлому скверику с серой травой и пила тепловатую опресненную воду с металлическим привкусом. Мальчик в лохматой папахе, угощавший ее из чайника, сообщил, понижая голос:– Приходи завтра! Пароход ждем. Свежий вода будет, бакинский вода.Но Шура решила не дожидаться воды – ни бакинской, ни аму-дарьинской. Заметив, что Василий кончил заправку и мешкает у входа в буфет, Шура собрала свою команду и заставила ее немедленно подняться в воздух.– Или вы устали? – спросила она. – Хотите отдохнуть?Конечно, Зорин устал и хотел отдохнуть, но ни за что он не мог бы сознаться в этом Шуре.Из Красноводска они направились на юго-запад – к Ленкорани. Оранжевая полоса туркменского берега ушла назад, и вновь самолет повис над вогнутой чашей Каспия. Из-за однообразия моря движения самолета не было заметно – казалось, что он увяз в густом воздухе и, рыча, буксует в центре огромного шара с голубой верхней половиной и сизо-зеленой нижней. Около получаса продолжалась эта кажущаяся неподвижность, но затем, разглядев что-то на горизонте, Шура с восторгом воскликнула:– Вот!На юге, там, куда она показывала, плыли в воздухе бледно-голубые прозрачные облака.Но это были не облака, а горы – снежные вершины Иранского хребта – Эльбурс. Подножие его было скрыто еще толщей непрозрачного воздуха, но гребень просвечивал сквозь редкую горную атмосферу. Казалось, он оторвался от земли и величаво парил над морем.По мере приближения бесплотные вершины становились материальными, как бы обрастали телом. Отдельные пики – голубые на восточных склонах и розоватые на западных – слились в цепь; снизу, на некотором расстоянии от нее, наметилась узенькая яркосиняя полоса берега; затем берег и хребет соединились плотными темно-голубыми склонами. По ним клубились, скатываясь через перевалы, лохмотья облаков.Внезапно лейтенант сделал крутой вираж, и берег переместился под левое крыло.Шура вскочила с негодующим жестом.– Чу-жа-я тер-ри-то-ри-я! – прокричал ей в ответ Зорин. – И-р-а-н!Разочарованная девушка опустилась на сиденье. Она с вожделением смотрела на облака, такие близкие и недоступные, и даже облизывала губы, словно ей хотелось пить. Но вдруг глаза ее загорелись.– Глядите, – воскликнула она, бросаясь к приборам, – кумулус! Какой великолепный экземпляр! Пробивайте его насквозь!Действительно, слева, наперерез самолету, шло к берегу огромное кучевое облако (кумулус – по метеорологической классификации). Тугие пухлые края его, закрученные, как на плетеном хлебе, громоздились ввысь и где-то на высоте 5-6 километров расплывались плоской наковальней.Василий вытянул шею и приготовился наблюдать. «Ну вот, сейчас начнется», подумал он.Шура проворно открыла краны гелиевых баллонов и стала выбрасывать в люк пачки разноцветных камер, соединенных тонким шлангом. Они падали, как связки бананов, и на лету, наполняясь газом, раздувались в цепочки бус. Затем Шура включила рубильник громоздкой машины. Диски под кожухом провернулись раз, другой, все быстрее, быстрее, заныли, загудели тоненьким голоском, и тотчас же непонятная сила развела гроздья шаров. Теперь самолет волочил за собой как бы каркас гигантского зонта.Больше Василий не успел ничего увидеть. Самолет окунулся в туман. Молочная пелена скрыла берег, море и небо. Через влажные крылья стали перекатываться растрепанные полупрозрачные клочья.Прошло несколько томительных минут, затем пелена стала редеть, брызнуло солнце. Кумулус во всем своем великолепии появился за хвостом самолета, из его бока начали выходить умытые влагой шары.Василий был разочарован. Он ждал чего-то необыкновенного, а они прошли через облако, как иголка сквозь воду, – без всякого следа. Кажется, и девушка была недовольна. Во всяком случае, она, нахмурив свои белесые, выгоревшие брови, приказала Зорину повторить маневр.Когда они вышли из облака в четвертый раз, волоча за собой клочки тумана, похожие на седые волосы, лейтенант решительно повернул от берега.– Территориальные воды, – безапелляционно объяснил он. Рев моторов заставлял его быть лаконичным.Шура, смирившись, печально проводила глазами кумулус. Громадное облако, так и не обратившее внимания на людишек, возившихся в его утробе, спесиво развернув пышную грудь, плыло по своим делам в Иран.Теперь и Василий, входя во вкус этой странной охоты, то и дело восклицал: «Смотрите, кумулус! Гляньте – аппетитный какой! Ловите скорей!» К сожалению, «аппетитные» кумулусы толпились на чужом берегу.– Ну вот, объясните мне, – преувеличенно возмущался он, – что они делают там на берегу? Ведь все они из морских испарений.Шура улыбнулась. Ей казалось смешным, что взрослый человек не знает таких простых для нее истин.– Для образования облаков, – объяснила девушка, – нужно, чтобы испарения попали в более холодную среду. На границе же суши и моря в атмосфере часто бывают вертикальные потоки, перемешивающие слои воздуха с разной температурой. Кроме того, для образования облаков необходима пыль, над сушей ее больше… Какой ближайший город отсюда? Баку? Вы были там? – с непонятной логикой закончила она.Василий всегда готов был рассказывать случаи из жизни.– Я приехал в Баку кочегаром на «Шаумяне», но пароход стал в ремонт, и я пошел на промысла на Артем. Мы бурили там скважину в море на глубине восемнадцати метров. Мне наш геолог Николай Петрович говорил, что под Каспийским морем нефть везде от Баку до Эмбы…– А пыли много в Баку? – неизвестно к чему, спросила Шура.– Ого! Больше, чем надо. Когда подымается ветер, из каждого дворика, из каждого мусорного ящика тряпки и бумажки, и зола, и пыль, целые мешки песку – все это летит вам в голову. Только успевайте глаза протирать!– Чудесно! – почему-то обрадовалась странная девушка. – Товарищ лейтенант, мне нужно в Баку.Раз навсегда решив ничему не удивляться, Зорин взял ручку направо, и вскоре иранские горы, прикрывшись дымчатой толщей воздуха, вновь превратились в клочки тающих облаков.1 2 3 4 5 6 7 8

выходит новый человек. Как, по-твоему, будет это когда-нибудь?– Все дело в человеке, – твердо сказал Зорин. – Человек может все. Раньше были сказки – например, о ковре-самолете, а сегодня мы с тобой летаем на нем. Теперь писатели пишут о путешествии на Марс, об отеплении Арктики. Нашим предкам это не приходило в голову, но это будет. И то, что нам не приходит в голову, будет тоже. Можно добиться всего, только нужно захотеть, так захотеть, чтобы жизни не было жалко. И переделать себя можно без всяких машин. Самому захотеть нужно.– Ты счастливый, ты знаешь, чего ты хочешь, – вздохнул Василий.– Я учусь пока, – сказал Зорин с неожиданной задушевностью. – Училище и дивизия – все это учеба. Я готовлюсь. Уже много лет я обдумываю один полет. Он будет нужен всем, вся страна будет ждать моего возвращения…Шура, которая невнимательно слушала обрывки их разговора и сосредоточенно ворошила щепочкой угольки, словно искала в пепле ответ на свои вопросы, подхватив последние слова, вскинула голову.– Хорошую идею нельзя держать про себя. Дядя говорит, – она перешла на свои дела, – мы Хитрово, мы проверяем себя десять лет, мы не говорим на ветер. А по-моему, не важно – Хитрово или не Хитрово, наш институт или другой. Чем больше институтов включится, тем быстрее будет результат. Пусть мы ошибались, наши ошибки – мостик к конечному успеху. Я первая стояла за то, чтобы не откладывать на осень, немедленно писать в Кремль и просить самолет для опытов. Видите – нам поверили.– В Кремль? – оба летчика с уважением посмотрели на Шуру.– Ну да, в Кремль. И теперь обязательно нужно, чтобы был успех. Только я не понимаю… Или нет, вы же еще не знаете ничего.И здесь же, у костра, сбиваясь, перескакивая с одного на другое и проглатывая слова, Шура рассказала всю свою историю этим двум людям, которые пришли только вчера и были с ней в самый важный момент ее жизни. ДИНАСТИЯ ХИТРОВО ШУРА происходила из старинной профессорской фамилии, которая в течение трех поколений бессменно владычествовала на кафедрах в различных волжских университетах. Родоначальник династии, Хитрово Иван Архипович, бывший крепостной, сумел проложить себе дорогу к образованию, и в конце жизни этот сильный, энергичный человек преподавал естествознание в Казанском университете.Уже незадолго перед смертью он был лишен кафедры за преподавание новейших, безбожных истин.Начало научной деятельности сына его, Петра Ивановича, совпало со знаменитым неурожаем 1891 года. Всю жизнь он проектировал оросительные системы, и все эти проекты покоились в архивах различных ведомств. Только при советской власти, когда обсуждался план Большой Волги, проекты эти были извлечены из архивов, и некоторые мысли Петра Ивановича нашли свое осуществление уже после его смерти.Дядя Шуры, Александр Петрович, был старшим сыном Петра Ивановича. Он также всю жизнь работал над проблемой борьбы с засухой. Он жил в Саратове, а засуха была насущным вопросом для каждой деревни в окрестностях. По ту сторону Волги тянулись плодородные поля, они давали огромный урожай в дождливые годы, но если дождь не выпадал вовремя, пустые, обожженные суховеем колосья не возвращали даже семян. Позади заволжских степей лежали возвышенности Сырта, за Сыртом – огромная казахская равнина, за ней – пески и оазисы Средней Азии – миллионы квадратных километров, которые были бы сплошным цветущим садом, если бы человек напоил их. Сотни и тысячи советских ученых сражались с безводьем на юго-востоке: одни, как академик Цицин, искали засухоустойчивые растения; другие, подобно Петру Ивановичу, проектировали мощные гидростанции, которые перекачивали бы волжскую воду на засушливые поля; третьи, и Александр Петрович в том числе, мечтали о том, чтобы переделывать самый климат, создавать по заказу погоду и в первую очередь – так называемую «плохую погоду» – дождь.Сначала он пошел по пути своих предшественников. Искусственные дожди пробовали вызывать, как известно, пальбой из пушек, рассеиванием наэлектризованного песка над тучами или хлористого кальция во влажной атмосфере. Профессор Хитрово повторил эти опыты, но они не удовлетворяли его. Чтобы вызывать дождь, разбрасывая песок, нужны были тучи, а их-то и не бывало в Заволжье во время засухи.«Как же доставить сюда тучи? – спрашивал себя профессор. – Ведь в то самое время, когда поля здесь изнывают от жажды, сотни тысяч облаков родятся из испарений над океаном. Почему они не попадают в Саратов? Только потому, что нет ветра? А нельзя ли создать искусственный ветер? Что такое ветер вообще? Это движение воздуха, движение, которое происходит из-за того, что в одной местности плотность воздуха больше, в другой – меньше. Во время засухи, например, в Заволжье давление воздуха больше, чем над океаном. Ветер дует навстречу влаге…»Профессор Хитрово не собирался, конечно, изменять плотность воздуха над целыми областями. Для перемещения отдельной тучи нужно было спроектировать что-то вроде летающего компрессора, который, отсасывая воздух перед тучей и выпуская его за ней, гнал бы ее в нужном направлении.Но инженеры, к которым он обращался, отказались. Техника не создала еще таких гигантских компрессоров, да и вообще вся установка получилась бы такой громоздкой, что гораздо проще было бы привезти воду на поле в автоцистерне.Несколько лет спустя Александр Петрович пришел к мысли об использовании звука. Ведь звук – то же колебание воздуха: попеременное сгущение и разрежение его. Профессор стал мечтать о том, чтобы создать такую звуковую волну, которая могла бы между своими гребнями гнать облака.В Сельскохозяйственном институте появились чудовищные музыкальные инструменты. В поисках мощного источника звука профессор создавал гигантские свистки, так поразившие Василия; сирены, от звука которых лопались окна в доме; громадные иерихонские трубы и другие, издававшие беззвучные звуки, находящиеся за пределами восприятия человеческого уха, – инфрабасы, которые ощущались как похлопывание воздуха по лицу, и ультрафлейты, обжигавшие кожу и убивавшие морских свинок. Из института странный оркестр проник в домашнюю лабораторию профессора и постепенно заполонил все комнаты тихого домика Хитрово.Как только профессор приходил домой, тотчас же начиналась нестерпимая какофония. Шурина тетя, на беду обладавшая музыкальным слухом, ложилась в постель с мокрым полотенцем на голове и просила Шуру завешивать двери периной.Однако и со звуком ничего не вышло. Удавалось только вызывать дождь из готовых дождевых туч. Это вполне естественно – ведь звуки оркестра Хитрово, подобно пушечным выстрелам, представляли собою воздушную волну.Эти работы совпали с развитием авиации, подходившей в те годы к звуковым скоростям. Профессор Хитрово сильно надеялся, что вскоре авиация создаст техническую базу для осуществления его идеи.Сын его – четвертый Хитрово, Петр Александрович – специально изучал авиастроение, надеясь создать особый тип самолета для перевозки туч звуком. Война прервала эту работу. В 1941 году над Ельней сын профессора пошел на таран и сгорел вместе с фашистским самолетом.Во время войны погибли в Ленинграде и родители Шуры. Отец ее, Леонтий Петрович, также работал в области борьбы с засухой, только занимался он лесозащитными полосами и снегозадержанием. Шура, прибывшая в Саратов, стала любимой и единственной наследницей сельскохозяйственной династии.Но, вопреки уговорам дяди, Шура изменила его делу. Она стала физиком. Может быть, на ее решение повлияла их общая с тетушкой нелюбовь к дядиной «музыке». Но, конечно, живя в доме, Шура была в курсе всех перипетий борьбы профессора с неподатливым звуком.И вот однажды – было это на лекции по электротехнике, – когда Шура аккуратно заносила в конспект чертеж лейденской банки, разукрашенной плюсами и минусами зарядов, ей пришла в голову мысль: «А что, если применить эту самую лейденскую банку для движения дядиных облаков?»Дело в том, что в каждом облаке – не только в грозовом – имеются электрические заряды. Для образования капель кристаллов снега или льда, в облаках необходимы центры сгущения, и такими центрами являются мельчайшие заряженные пылинки, носящиеся в воздухе, крупицы соли или просто ионы (электрически заряженные атомы) газов воздуха. Без зарядов облака не образуются.Таким образом, каждое облако заряжено – стало быть, можно отталкивать его одноименным зарядом или притягивать и вести за собой противоположным.Шура сделала простейший расчет – ей показалось, что новейшие сегнетические конденсаторы достаточно сильны, чтобы двигать небольшие облака. И однажды, заранее предвкушая радость старого профессора, девушка с замиранием сердца поделилась с ним своими соображениями.Однако дядя совершенно обескуражил ее. Он сразу нашел радикальные ошибки: Шура не учла явления поляризации, благодаря которой капельки, притянутые к конденсатору, образовали «забор» для других капелек. В тот же вечер девушка со слезами на глазах сожгла свои расчеты.С месяц она ничего не думала об облаках, но потом ей стало казаться, что дядя не совсем прав…В физической лаборатории университета Шура проделала те опыты с электризацией насыщенного водяного пара, которые она сумела там произвести одна. И вновь она пришла к своему дяде, и снова старик несколькими словами обрушил ее постройку. В первый раз в жизни они не поняли друг друга. Шура удивилась, почему дядя, вместо того чтобы посоветовать, как обойти затруднения, преувеличивает их и убеждает ее отказаться от работы. Дядя же, в свою очередь, не мог понять, как это девочка, которая живет здесь в доме и больше всего на свете любит «Пиковую даму» и шоколадный пломбир, приходит к нему с советами – к нему, десяток лет положившему на разрешение этой проблемы. И старик, стараясь быть терпеливым, подробно объяснил Шуре, что она еще школьница, а научная работа – серьезное дело. «ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ БУНТАРИ» ВОЗРАЖЕНИЯ дяди останавливали Шуру, но не надолго. Идея прочно владела ею – она думала о ней днем и ночью, читала книги, считала и через некоторое время находила как будто бы убедительные опровержения. Дядя с неохотой спорил с ней, и Шура в конце концов стала обращаться к помощникам старика Хитрово – к его собственным сотрудникам: ведь каждый из них бывал у них в доме и знал Шуру уже много лет.Кое-кто из них заинтересовался. Решено было повторить Шурины опыты в Сельскохозяйственном институте. В самом институте образовалась целая группа, как их называли там, «электрических бунтарей», и после нескольких чрезвычайно бурных заседаний Ученого Совета профессор Хитрово скрепя сердце должен был согласиться, чтобы рядом с его оркестром обосновались конденсаторы и разрядники электриков.Лучший ученик Александра Петровича – аспирант Нерубин – надежда старика, как он называл его – «сын но работе», изменил профессору и возглавил работу группы. Многие научные сотрудники – среди них такие, как Карпов, – которые не один год возились с музыкой Хитрово, перешли к «бунтарям». Кроме того, были приглашены со стороны инженеры-электротехники Глебов и Кирюшин.Сама Шура работала в группе нерегулярно. Она была занята своими лекциями и экзаменами и могла приходить в Сельскохозяйственный институт только но вечерам или во время каникул. И хотя идея электростатического передвижения облаков по-прежнему называлась в группе «методом Шуры Хитрово», девушка видела, как в процессе работы от ее первоначальных предложений остались лишь пунктирные очертания. Менялись не только технические подробности, но даже принципиальные основы. Шура, например, предполагала ловить конденсатором естественные облака, в лаборатории же гораздо лучше удавался предложенный Нерубиным метод искусственной заготовки облаков, при котором водяной пар из воздуха осаждался на заранее заготовленную наэлектризованную пыль или кристаллы хлористого кальция. Недаром столько раз повторял Шуре Глебов при прощании:– Больше всего я верю в пыль!Шура очень любила приходить в институт после долгого перерыва (это бывало во время экзаменов). Сначала казалось, что ничего не изменилось – точно так же Кирюшин, попыхивая трубкой, водит движком логарифмической линейки, Глебов носится по лаборатории, кричит на чертежниц. Нерубин горбится в углу над справочниками, зажав уши ладонями, но потом оказывалось, что у каждого припасен какой-то сюрприз для Шуры: Глебов привез опытную модель с завода, Кирюшин закончил макет, Нерубин проделал новые опыты, и можно прочесть их подробные описания в журнале.У самой Шуры не было строго определенных обязанностей. Обычно она помогала тому, у кого было больше всего работы, – проводила эксперименты, вела протоколы, конструировала, считала и не гнушалась даже копировать бесконечные рабочие чертежи Глебова.Когда она пришла в институт, у нее не было еще опыта научной работы. Ей казалось: если идея решена правильно, через неделю-две все будет готово. На правильном пути возникало столько неожиданных практических мелочей, и все эти мелочи каждую минуту ставили под сомнение самую идею.Нерубин учил Шуру стойкости, широте мышления, умению охватывать множество смежных вопросов, Кирюшин – терпению. «Главное – система», говаривал он, выколачивая трубку. «Электробунтари» так и звали его: «Система».Почти год работала группа над созданием специальных шарообразных конденсаторов. Несколько сот их пришлось объединить в электростатический невод, тот самый, который буксировал самолет Зорина. Глебов и еще два человека из группы работали исключительно над системой управления невода. Одновременно Кирюшин начал разрабатывать электромагнитный облакопровод – нечто вроде газопровода, по которому тучи шли бы беспрерывным потоком от морских берегов в засушливые области.И еще год прошел, прежде чем был испытан наконец электростатический невод на лугу за институтом. Удалось провести клочки тумана на буксире у автомашины и затем вызвать дождь при помощи наэлектризованного песка. В то же время была создана и модель облакопровода.Таким образом, первые успехи были достигнуты. Мною было еще неясного, хотелось и нужно было поработать еще, однако природа не ждала. Уже с конца апреля над Волгой установились яркие голубые дни и безоблачное небо – погода, такая приятная для загорающих и такая опасная для всходов! Стране угрожала новая засуха, и в этих условиях работа «электробунтарей» становилась все более актуальной. В конце концов, проведя ночь за спорами, группа составила телеграмму в Кремль в 224 слова и в этих 224 словах, изложив все свои успехи и надежды, просила, в частности, предоставить в ее распоряжение самолет, чтобы произвести опыт доставки промышленного дождя с Каспийского моря в Саратов.Страшнее всего было на почте. Очень уж дикими глазами смотрела телеграфистка.Ответа из Кремля ожидали недели через две, но уже на третий день прибыл вызов: представителя группы требовали в Москву для доклада. Естественно, поехал Нерубин – самый способный, самый солидный. Его проводили 9 мая, и, гораздо раньше чем пришли от него какие-либо известия, Саратовский аэропорт проедал институту самолет, а еще через два дня в дверь Шуры постучались летчик Зорин и бортмеханик Бочкарев.О том, что первый полет совершит именно Шура, было решено заранее, как только выяснилось, что от института может полететь только один человек (больше самолет не вмещал).Хотел лететь Глебов – проверять работу невода, хотел лететь Кирюшин, чтобы проследить за движением облака в электрическом поле. Нерубин прислал телеграмму, чтобы подождали его – старику Карпову необходимо было изучать явления конденсации, и в конце концов все сошлись на кандидатуре Шуры. Она помогала каждому, никто не знал работу группы так всесторонне. Кроме того, это было ее почетное право – быть первой. Она не была вождем «электрического бунта», но, во всяком случае, главным зачинщиком.Что было дальше, Зорин и Василий видели сами. Найдя наконец у самой иранской границы подходящее дождевое облако, Шура развернула свою электростатическую сеть, зарядила ее и хотела захватить часть облака.Произошла неудача, возможно зависевшая?.. Шура сама не знала точно, от чего зависела эта неудача – может быть, она не успела зарядить невод до необходимого потенциала. Но других облаков поблизости не было, и тогда она решила применить другой метод, безотказно получавшийся в лаборатории, – «пылевой». По этому методу в воздух, насыщенный водяными парами, вводилась наэлектризованная пыль, и на ней оседала влага. Шура решила лететь в Баку за дымом, а затем над морем (где наверняка достаточно водяного пара), чтобы собрать испарения на частицах дыма.1 2 3 4 5 6 7 8

Я ему четыре раза ходил сдавать. Он мне сказал еще: «Вы выдающийся студент. За сорок лет никто не отвечал мне так безобразно».– Приятно вспомнить! Приятно вспомнить! Несколько раз, спохватившись, гость начинал расспрашивать об опытах группы Нерубина, но Хитрово переводил разговор. Он чувствовал себя в щекотливом положении – не мог одобрительно отозваться о работе, в которую не верил, и не считал удобным осуждать своих прогивников за глаза.– Вернется племянница, введет вас в курс, – говорил он и опять старался свести разговор на приятные воспоминания.– Так это ваша племянница? – удивился приезжий. – Подумайте, какое время подошло! Яйца курицу учат. Когда же это мы успели постареть? Вчера еще боролись с авторитетами, а нынче – сами авторитеты, проваливаем чужие проекты.Хитрово кисло улыбался, слушая шутки Феофилактова.«Шутки, шутками, – думал он, – а может, и правда, я старею. Мне кажется – осторожность, а молодежь видит косность. По-моему – опыт, а по их мнению – предрассудки. Трудно судить о себе, со стороны виднее. Неужели же они правы? Нет, не может быть». И старый профессор, волнуясь, барабанил пальцами по стеклу.Из окна института открывался великолепный вид на зеленые улицы города, сверкающую, словно расплавленным металлом залитую Волгу и на далекие, подернутые лиловатой дымкой окрестности. Необъятный купол неба, водянисто-голубого у горизонта и яркосинего в зените, дышал сухим зноем.– Устойчивый антициклон, – заметил Феофилактов, – А это что? Дождь, кажется. – Дальнозоркий старик заметил на горизонте серую тучку и отлогую полоску тумана за ней.– Откуда дождь? Не может быть!Некоторое время оба профессора внимательно вглядывались в быстро растушую тучу. Затем из коридора донеслись взволнованные голоса, топот бегущих вперегонку каблучков. Дверь стремительно распахнулась, какая-то быстроглазая девушка скороговоркой кинула:– Александр Петрович, скорее… Шура!Из окна видно было, как по двору, перегоняя друг друга, бегут к Волге работники института: впереди всех – шустрые лаборантки, за ними – вперевалку научные сотрудники, позади всех – швейцар Архипыч. Позументы не позволяли ему терять солидность даже при чрезвычайных обстоятельствах.Феофилактов, не спрашивая хозяина, с неожиданным проворством устремился вниз по лестнице. И сам профессор Хитрово, постояв в нерешительности, махнул рукой и выбежал из кабинета.С берега сотрудники увидели пухлую сизую тучку, которая с невиданной быстротой неслась над рекой. Шланги конденсаторов свисали куда-то вниз, самолет же был загорожен мысом. Спустя несколько минут показался и он. Самолет не летел, он шел по воде, как глиссер, оставляя бурун за собой. Белый пароход, облепленный мурашками людей, горделиво проплыл навстречу. Гидроплан качнулся на волне, конденсаторы пронеслись над пароходом, и белый пар от его сирены смешался с тучей.Подходя к Соколовой горе, самолет выключил мотор. Конденсаторы образовали замкнутый шар вокруг облака Туча пронеслась над самолетом по инерции и, медленно теряя скорость повернула его за хвост.– Что же они делают? – послышались голоса – Зачем же дождь над рекой?– Молодцы! – кричали другие. – Ура! Победа!– Стареем! Яйца курицу учат! – восторгался Феофилактов и искал глазами Хитрово.А тот, стоя позади всех, запыхавшись от быстрого бега, прижимал руку к сердцу, приподымался на цыпочки.– Что происходит? Я ничего не вижу, – жаловался он.Девушки-лаборантки подхватили его под руки:– Александр Петрович, с нами! Ребята уже лодку спустили. Пойдемте вниз, Александр Петрович, встречать Шурочку.И вот уже лодка покачивается рядом с причалом, и Шура, смущенная, протягивает руки всем сразу, отмахивается от приветствий, уклоняется от поцелуев, хочет что-то сказать, но голоса ее не слышно.Старый профессор почувствовал себя безгранично счастливым. Он сразу забыл мелкие столкновения с электробунтарями. Дело победило. Увенчались успехом труды династии Хитрово, десятков институтов, тысяч ученых. Его ученики, воспитанники, его родная племянница одержали последнюю победу. И радость эта была гораздо светлее, чище, чем если бы он сам был триумфатором. С трудом пробился старик сквозь кольцо сотрудников.– Ну, племянница, обнимемся, что ли!И вдруг, горестно махнув рукой, Шура сказала со слезой в голосе:– Что же вы меня поздравляете все? Ведь не вышло же ничего. Все впустую.Приветствия смолкли. У всех вытянутые лица, серьезные глаза.– Все впустую – дождя нет. Выключаем невод – облако расплывается; включаем, сыплем песок – дождь не идет. Бились, бились – и все бестолку. Обидно! С самого Каспийского моря везли.Серьезно выслушав Шуру, старик упрямо тряхнул головой:– Все равно, обнимемся, племянница. – И тон у него был успокоительный, как, бывало, в детстве, когда он говорил: «В чем дело, Шурочка? Не сходится с ответом? Сейчас я покажу тебе, как решать». И в ту же секунду исчез добродушный дядя. Начальник института возвысил голос: – Товарищи, немедленно в мою лабораторию за оркестром № 171. Девушки, инфрабасы сюда! Живее! Бегом! Шурочка, зови свой самолет.Зорин, подруливший самолет к причалу, был встречен энергичным натиском старика:– Товарищ, освободите как можно больше места. Снимите все лишнее. Сейчас начинаем погрузку.Летчик, недоумевая, взглянул на Шуру. Девушка, начавшая понимать, кивнула головой.А между тем с горы уже бежали лаборантки, несли с собой двухметровые свистки, флейты, похожие на бревна, витиевато загнутые трубы с огромными раструбами; впереди всех забывший про позументы Архипыч бежал вдогонку за катящимся под гору необычайным барабаном.Василия, несмотря на его протесты, отнесли к «лишним» и оставили на берегу. Даже Шура, и та вынуждена была уступить место дяде и его необыкновенному оркестру.Вновь, и который раз уже, Зорин повел на буксире облако. Опять пронеслась бело-голубая лента реки, вспаханная пароходными винтами; за ней заволжская сторона – сначала зеленые луга и черные квадраты пашен, потом бурая сухая степь.И вот Красный Яр – родное село Василия, километра на три растянувшееся вдоль степной дороги: красные крыши домиков, пепельная зелень подсыхающих садов, амбары, свинарники, скотные дворы, похожие с самолета на заглавные буквы квадратного шрифта – Г, Т, С или П, у въезда в село – монументальные башни силосов, ряды громоздких стогов, в центре – клуб и треугольная вышка ветродвигателя, на холмах – пестрая россыпь стада, черные жуки – тракторы.Выбрав поле, Зорин начал медленно кружить над ним. По единственной улице села горохом катились ребятишки. Вся деревня бежала навстречу невиданному самолету с тучей дыма на хвосте, очевидно загоревшемуся в воздухе.Профессор открыл люк и выставил свои аппараты.Сначала Зорин услышал резкий свист. Однообразный, металлический, неприятный звук бился в уши, проходя от самых высоких, пискливых нот, становясь все громче, превращаясь в надрывно воющую сирену. За ним включилось несколько приборов – это было похоже, как будто духовой оркестр бесконечно тянул «до» сразу во всех октавах. Затем свистки выключились, некоторое время гудели хриплыми басами самые большие трубы, потом и они замолкли; остались два звука – тонкий, пронзительный комариный писк и глухое придыхание, словно кто-то хрипел и никак не мог откашляться, чтобы сказать первое слово.Зорин кружил самолет, стараясь, чтобы облако все время находилось над одним и тем же полем, и когда захрипели последние ноты, он увидел, как облако, кипевшее, разбивающееся на гряды хлопьев, как бы отмечавших движение невидимой звуковой волны, вдруг разразилось проливным дождем.Люди, стоявшие внизу, закрывшись рукавами, бросились к избам; светло-каштановая земля мгновенно стала мокрой и черной.Довольный профессор с раскрасневшимся лицом крикнул в самое ухо Зорину:– Вот и мы, старики, пригодились! А ну-ка, возьмите вправо, дружок, польем еще тот клин за деревней. ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СРОКА ПОСЛЕ Нерубина слово предоставили Шуре.Разложив перед собой тезисы, девушка встала, набрала полную грудь воздуха и обвела взглядом всю аудиторию. Во главе стола сидел министр – коренастый, немного сутуловатый, с большой лысиной. Не глядя на Шуру, он чертил что-то в блокноте, улыбаясь каким-то своим мыслям. За ним во всю длину стола, покрытого темно-красным сукном, сидели маститые ученые, все со степенями и заслугами. Все они внимательно и испытующе глядели на Шуру, словно собирались ее экзаменовать, а у некоторых девушка, как ей показалось, уловила ехидно-насмешливое выражение – эти заранее готовили ей двойку. Нерубин, такой знающий и смелый в Саратове, сидел вытянувшись, с напряженным лицом мальчика, попавшего за один стол со взрослыми. Даже у дяди был вид смущенный.Шура открыла рот, судорожно глотнула и ничего не сказала. Ей показалось, что она забыла все, что нужно было говорить. Она беспомощно оглянулась и остановилась на благожелательной улыбке какого-то незнакомого старика с окладистой бородой. Как будто поняв ее состояние, старик тихонько показывал пальцем на лист бумаги.Шура вспомнила про тезисы и прочла вслух первую строчку:– "По поручению группы Саратовского сельскохозяйственного института имени профессора Хитрово (Шура не оглянулась на дядю), я вылетела 18 мая в 6.00 утра по маршруту…" Как только первая фраза была сказана, сразу пошло легче. Слова приходили сами собой. Шура ужасно торопилась – ей так много нужно было сказать, и она все время в упор смотрела на старика с окладистой бородой, а старик все так же терпеливо и успокоительно улыбался.Когда Шура кончила, оказалось, что она не использовала своего времени – оставалось целых две минуты. Но говорить уже больше было нечего. Шура села на свое место, дядя пожал ей руку под столом.Потом выступал Феофилактов, потом еще кто-то, но Шура от волнения не понимала их. После всех поднялся министр, и когда он встал, оказалось, что это человек плечистый, огромного роста. Министр постучал карандашом.– Я записал несколько цифр, – сказал он, – в дальнейшем мы их уточним. Профессор Феофилактов считает, что в текущем году вследствие засухи шестьдесят пять центов посевной площади Советского Союза требуют искусственного орошения. За последние годы мы провели ряд мер – организовали снегозадержание, посадку лесозащитных полос, зяблевую вспашку, двадцать два миллиона га охвачено оросительной сетью, восемь миллионов га мы снабдили дождевальными комбайнами. Но, несмотря на все, остается еще около двенадцати миллионов гектаров, ничем пока еще не обеспеченных. Эта площадь при условии орошения ее могла бы дать лишний миллиард пудов зерна для нашего хозяйства, которого мы тоже не получили.Старик с окладистой бородой написал в своем блокноте «1 000 000 000» и обвел цифру красным карандашом.– Ну, а если мы применим предложение товарища Хитрово? – спросил министр, пристально глядя на Феофилактова.– Метод Хитрово, как и всякий технический метод, – ответил тот, – даст результаты только при массовом масштабе. Перевозка самолетами – это кустарщина. Нужно создать производственные комбинаты по заготовке дождя. Товарищ Нерубин говорил нам о тучепроводах. В принципе это возможно, даже вполне реально, но требует времени на строительство и освоение не меньше года.Министр сел.– Мост через Днепр, – сказал он, минуту подумав, – строится два года. Когда мы форсировали реку в тысяча девятьсот сорок третьем году, саперы навели временный мост за четыре дня. Сейчас для нас нет вопроса важнее урожая. Это главный фронт. С какой стати бросаться миллиардом пудов? Я считаю, нужно создать временные комбинаты в течение четырех недель. Мы дадим на это дело сколько угодно авиационных дивизий, саперных батальонов; половину людей из находящихся под угрозой засухи районов колхозы сами выделят. Что еще нужно вам? Передадим в ваше распоряжение на этот месяц четыре электрозавода и сколько угодно электростанций. Короче, требуйте все, что необходимо, но чтобы через четыре недели, к первому июля, на Волгу и на Северный Кавказ шли товарные облака. ГЛАВА ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ВЕЧЕРОМ 10 ноября советское радио передало сообщение о том, что «небесные киты», взволновавшие мировую общественность, являются на самом деле искусственными тучами, которые перевозились, по методу Хитрово, с помощью конденсатора. Электростатическое свечение, давно известное всем физикам под названием «тихого разряда», очевидно, и было принято за глаза, фонари или кулаки мнимых чудовищ.Далее в сообщении говорилось, что Советское правительство намерено увеличить производство туч над Балтийским морем, но никакой опасности или ущерба для подданных Прибалтийских государств произойти не может. Следует только избегать прямого столкновения с электростатическими сетями.Проход караванов туч через датские проливы будет иметь место и в будущем, если погода в Балтийском море будет неблагоприятной и заготовку туч придется временно перенести в Атлантический океан.На следующий день посол Западной державы посетил в Москве Министерство иностранных дел и вручил от имени своего правительства следующую ноту:"Его Превосходительству Господину Министру Иностранных Дел Союза Советских Социалистических Республик.Господин Министр!Правительство Его Величества, Короля Западной Державы поручило мне довести до Вашего сведения, что сообщение о появлении значительных масс советских самолетов над западными морями под предлогом промышленной заготовки туч вызывает беспокойство и недоумение у народов Западной Державы.Правительство Его Величества категорически протестует против нарушения суверенных прав Его Величества. Витающие над морем пыль и дым, которые, согласно признанию советского радио от 10 июня с. г., необходимы для конденсации облаков, являются частицами западной земли и западного угля, унесенными ветром, и поэтому суть неотъемлемая собственность Его Величества.Правительство Его Величества настаивает, чтобы, вплоть до согласования тарифов и пошлин на вывоз пыли и дыма из Западной Державы, советские самолеты немедленно прекратили незаконный захват туч в западных морях и чтобы все захваченное имущество Его Величества, как-то: дым, пыль, частицы угля и зола, было немедленно возвращено, с возмещением всех убытков, причиненных незаконными действиями советских авиаторов.Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Подпись".В ответ на ноту Западной Державы Советский Союз отправил ноту в таком смысле:"Господину Министру Иностранных Дел Его Величества, Короля Западной Державы.Сэр!Советское Правительство чрезвычайно удивлено Вашей нотой от 11 июня с. г. и поручило мне напомнить Вам, что по Международному Праву за пределами определенной прибрежной полосы море не считается чьей-либо собственностью, и гражданам любого подданства разрешается свободное передвижение и использование всех морских богатств, естественно также и испарений. С незапамятных времен ветры, тучи, реки, семена растений, звери, птицы, рыбные мальки и т. д. беспрепятственно переходят государственные границы. Эфиопия, например, не берет таможенных пошлин за плодородный ил, который выносится Голубым Нилом через ее границы и жизненно необходим для Египта и Англо-Египетского Судана.Ввиду вышесказанного Советское Правительство не считает себя обязанным вступать в тарифно-договорные отношения по поводу вывоза пара из атмосферы Атлантического океана, который не принадлежит Западной Державе.Если же Правительство Его Величества считает себя владельцем всякого природного явления, зародившегося над территорией Западной Державы, и несет за него полную ответственность, Советское Правительство предъявит иск на возмещение убытков, причиненных урожаю Прибалтийских Республик несвоевременными западными дождями в прошлом году, западным циклоном, повредившим советское судно «Мурманск» 24 января с. г., а также саранчой, которая гнездится на территории Западной колонии, и эпидемией холеры, проникшей через западно-советскую границу в апреле с. г.Советское Правительство поручило мне отклонить Ваш беспрецедентный, неосновательный и даже странный протест.Примите уверение в моем совершеннейшем к Вам почтении.Подпись". ПЕРВОЕ ИЮЛЯ В 14.00 28 июня командир полка собрал в Штабе офицерский состав и сообщил, что дивизия получила специальное задание, меняет расположение и первый эшелон – такие-то и такие-то эскадрильи вылетают завтра на рассвете.В кадровой армии очень любят переезды. Всем в дивизии порядком надоели голая степь, снежные заносы и расчистка аэродромов зимой, пыль и жара летом. И радостное волнение не покидало летчиков до самого вылета – они с удовольствием срывали со стен заботливо прибитые когда-то открытки, выбрасывали лишние книги и старое обмундирование, жгли бумаги… Все было кончено со степью, с мелочами привычного быта, начиналась новая жизнь.1 2 3 4 5 6 7 8

Видя, что все равно он разоблачен, профессор начал говорить, сначала с запальчивой обидой, затем все более увлекаясь:– Что же ты думаешь, только тебе мечтать? Нам тоже мечтать хочется. Вот, думаю, в будущем году, когда засухи не будет и не понадобится орошать Украину, направим облака дальше в степь, на новые земли. Видишь, я зачеркнул астраханские степи. Здесь написано: «Безводные и бесплодные пески и солончаки». В будущем году здесь не будет ни безводных, ни бесплодных песков. Затем Казахстан – весь Казахстан – должен быть таким же плодородным, как Украина; все Среднеазиатские Республики могут быть Батумским заповедником, если дать туда достаточно воды. Было время – люди открывали Землю, спрашивали у каждой страны, что она такое? Теперь другое время – мы переделываем страны. Почему Печора впадает в Ледовитый океан, если нужно, чтобы она впадала в Каму? Почему в жаркой Туркмении пески, если нам нужны там пальмовые рощи?..Шура завладела красным карандашом.– Дядя, здесь написано: «пустыня Кызыл-Кум». Зачеркнуть?– Ну, конечно, зачеркни. И Кара-Кум – рядом с ней. И Голодную степь – с другой стороны. Для чего же нам голодные степи?! Зачеркни совсем!1 2 3 4 5 6 7 8