Мюссе Альфред

Наконец я упала в изнеможении, летяв какую-тобездонную пропасть неслыханного наслаждения. Фанни: "какая же отвратительная жестокость!" Гамиани: "о да, отвратительная, да к тому же губительная.Вернувшись к жизни и выздоровев, я поняла ужасную развращенностьмоей тетки и ее страшных соратников в разврате, которыхподстрекало к наслаждению только зрелище неимоверной пытки." Я поклялась в смертельной ненависти к ним, и эту ненависть вмоей мести, в моем безнадежном отчаянии, перенесла на всехмужчин. Мысль о возможности снова подвергнуться их ласкампереворачивало все мое существо. Я не хотела больше этогоунижения, не хотела служить игрушкой их прихоти. Но мой огневойтемперамент! Он требовал исхода. Лишь намного позже меняизлечили от ручного блуда — мудрые уроки девушек монастыряискупления. Но их роковая наука погубила меня на всегда! Тутрыдания пресекли голос графини. Ласки не оказывали на неевоздействие. Чтобы переменить разговор я обратился к Фанни."Теперь за вами очередь, прекрасная Фанни. Вы в одну и ту женочь приняли посвящение во все тайны. Ну раскажите же, как икогда вы узнали впервые радость чувств?!" Фанни: "я! ? О, нет, скажу вам прямо, я на это не решусь." Альсид: "ваша застенчивость здесь по меньшей мере, не ковремени." Фанни: "дело в том, что после рассказов графини, все то, чтоя могла бы рассказать, будет незначительно." Альсид: "пожалуйста, не думайте этого, милое дитя. К чемуэти колебания. Разве не связали нас одни чувства, однонаслаждение. Нам нечего краснеть! Мы совершили уже все!Теперь можно говорить." Гамиани: "ну хорошо, моя прелесть, один поцелуй, двестипоцелуев все для того, чтобы заставить вас решиться. О,посмотрите Фанни! До чего он влюблен? Он тебе угрожает,Фанни!" Фанни: "нет! Оставьте. Я больше не в силах. Сжальтесь,прошу вас …" Гамиани: "как вы похотливы, Альсид… Убирайтесь… Ох!" Альсид: "никакой уступки, чери возьми! Расскажите одисеювашего величества." Фанни. — "Вы меня насилуете!" Гамиани и Альсид: "да! Да!" Фанни: "до 15 лет я росла в полном неведении, уверяю вас.Даже в мыслях не останавливалась на том, чем отличается мужчинаот женщины. Я жила беззаботно, счастливая, без сомнений. Новот однажды, оставшись дома одна, я почувствовала как будтотомление по простору и непринужденности, я разделась и уселасьголая на диван перед зеркалом. Ой мне стыдно вспоминать… Ярастянулась, раздвинула бедра и двигалась туда сюда. Не зная,что со мной делается, я принимала самые непристойные позы.Гладкая обивка дивана своей тяжестью доставляла мне сладкоеощущение, и я сладострастно терлась об нее всем телом. Ах как ясвободно дышала! Какое это было сладострастное и восхитительноеощущение тела! Я была в упоительном восторге. Мне казалось,что совсем новая жизнь заливает мое существо, что я становлюсьсильнее и толще, что я таю в лучах прекрасного солнца." Альсид:- "Фанни, какая вы поэтическая душа!" Фанни:- "о я вам верно описываю свои чувства. Мои глаза супоением блуждали по моему телу, руки ловили шею, грудь.Скользя вниз, они остановились, и я против воли утонула в соннойгрезе. Слова любовь, любовник, беспрестанно звучали у меня вголове со своим неизяснимым смыслом. Наконец я нашла, что яодинока. Я почувствовала жуткую пустоту. Я встала, печальнооглядываясь кругом, некоторое время оставаясь в задумчивости,голова моя печально поникла, руки опустились и сжались в ладони.Потом оглядывая себя и трогая, я спрашивала себя сама все ли вомне закончено, все ли мое тело выполняет свое назначение?!Инстинктивно я понимала, что есть что-то, чего мне не достает, ия ждала этого, всей душой. Вероятно я имела вид помешанной,потому что я изредка смеялась безумно, руки мои раскрывалисьсловно для того, чтобы схватить предмет моих вожделений. Ядошла до того, что обняла сама себя! Я стискивала свои члены,ласкала себя! Мне непременно нужно было чужое тело, котороеможно обнять и прижать к своему. В странной иллюзии я хваталасебя, принимала свое тело за чужое… Через стекла больших окон виднелись деревья и газоны. Менятак манило пойти покататься по зелени или ветерком затеряться вчаще листьев. Я могла сойти с ума. Моя кровь горячо прилила кголове. Вне себя от восторга, я откинулась на подушки. Одну изних сжала между ногами, другую обняла руками. Я безумноцеловала ее, схватывала со страстью, даже улыбалась. Мнеказалось в моем опьянении, что она наделена чувствами. Вдруг яостанавливаюсь, вздрагиваю. Мне кажется, что я тону и исчезаю."Ах, боже мой! Ах, ах"восклицаю я, вскакивая от испуга. Я быласовсем мокрая… Не понимая ничего о том что со мной произошло,я подумала, что во мне что-то повредилось. Мне стало страшно.Я бросилась на колени, моля бога простить меня, если я поступиладурно." Альсид: "милая невинность! Вы никому не доверились, нерассказали того, что вас испугало?" Фанни: "нет, я никогда этого не рассказывала, не моглаосмелиться. Я была еще час назад невинна. Вы дали разгадкумоей шараде." Альсид: "о, Фанни! Это признание переполняет меня счастьем.Мой друг прими же доказательство моей любви. Гамиани!Подстрекайте же меня, чтобы я налил этот юный цветок небеснойросой!" Гамиани: "какой огонь! Какая пламенность! Фанни, ты ужеобмираешь… О… О… Она наслаждается. Она наслаждается,Альсид. Я расстаюсь с душой… Я… — И сладкая страстьбросила нас в об'ятия. Мы все унеслись в небо… Послеминутного отдыха, когда чувство волнения утихло, я начал свойрассказ так: "мое детство было счастливо. К тринадцати годам ябыл почти мужчиной. Волнение в крови и вожделения живо давалисебя чувствовать. Предназначенный к принятию священного сана,воспитанный во всей строгости начал целомудрия, я всеми силамиподавлял в себе чувственные вожделения, но телесная жаждапробудилась, раз'ярилась могучая, могучая повелительница, и ябезнадежно стремился к ее утолению. Я обрек себя строжайшемупосту. Ночью, во сне, природа добивалась облегчения, а я боялсяэтого, как нарушения правил, в которых я сам был виноват. Яудвоил воздержание и старался изгнать всякую пагубную мысль.Это противодействие, эта внутренняя борьба привела к тому что яотупел и стал похож на слаьоумного. Вынужденное воздержаниевнесло в мои чувства такую сильную ужасную восприимчивость,какую я никогда прежде не испытывал. Я часто страдалголовокружениями, мне казалось, что предметы кружатся и я вместес ними. Когда мне случайно встречалась молодая женщина, то онаказалась живосветящейся, источающей огонь, подобныйэлектрическим искрам. Разгоряченная кровь приливала к головевсе сильнее и сильнее, снопы огня, наполняющие мою голову словноиглы, жгли мои глазницы, вызывая перед моими глазамиобольстительные видения. Это состояние длилось несколько месяцев, когда однажды утромя внезапно почувствовал, что мне сводит судорогой все члены. Япри этом испытывал невероятное напряжение и конвульсию, как вовремя приступов падучей болезни. Яркое видение вернулось ко мнес небывалой силой… Мне виделся какой-то четкий круг, быстровращающийся передо мной, увеличивающийся и, наконец, ставшийневообразимым. Живой и острый свет заструился из оси круга иосветил все пространство передо мной бесконечный кругозор,беспредельные воспламенения небес, прорезаемые тысячью ракет,которые не спадали, а изливались золотым дождем сапфировыхискр… Огонь погас. Голубоватый и мягкий день пришел к немунавстречу. Мне казалось, что я плавал в ярком и приятном свете,сладостном, как бледный свет луны. Мне казались, какваай золотых воздушных мотыльков,туманновоздушные бесконечные мириады нагих девушек, ослепляющихсвоей свежестью и прозрачные, как алебастровые статуи. Ястремился к своим сильфидам, но они шаловливо смеялись иускользали. Их прелестные руки в одно мгновение ускользали влазурь и снова приближались еще более живо, более радостно.Чарующие гирлянды восхитительных тел дарили меня улыбкой ласки,лукавым взглядом, полным соблазна. Мало помалу видение девичьихгирлянд исчезло. Тогда ко мне подошли женщины в возрасте любвии нежных страстей. Одни пылали страстью со жгучими глазами итрепетной грудью, другие, бледные и поникшие, как девы османа.Их хрупкие, легкие тела были затянуты в легкие ткани. Казалосьони умирают от истомы и ожидания. Они открывали мне своиоб'ятия и постоянно убегали от меня. Мучимый вожделениями, я суетился на постели, поднимался наноги, а руки мои сотрясали мой высокомерный приал. Я бредиллюбовью, наслаждаясь в самых непристойных позах. Впечатления,сохранившиеся от знания мифологии, смешивались теперь свидениями: я видел юпитера в огне и юону, хватающую его запенис/перуи/ в бешенном разгуле и в странной перемешке фигур.Затем я присутствовал при оргии, при адской вакханалии в темнойи глубокой пещере, освещенной зловониями факелов. Красноватыйсвет и отблески, синие и зеленые, отражались на телах сотенд'яволов с козлинными фигурами, со смешанными, причудливыми,страшными формами. Они качались на качелях, держа "орудие"наготове и, налетев на раскинувшуюся женщину, сразу вонзали своекопье между ног, доставляя ей и себе судороги быстрого ивнезапного наслаждения другие, опрокинув монахиню вниз головой,с сумашедшим смехом кувалдой всаживали ей великолепный огненныйприал и вызывали в ней с каждым ударом пароксизмы неистовогонаслаждения. Третьи с фитилем в руках, зажигали орудие,стреляющее пылающим членом, который бестрашно принимала в мишеньсвоих раздвинутых бедер бешенная дьяволица. А самые злобные изшайки связали мессалину и у нее на глазах предавалисьвсевозможным играм в напряженном и остром наслаждении.Злосчастная извивалась в бешенстве с пеной у рта, стремясь кнаслаждению для нее не доступному. Там и сям тысячи дьяволят,один резвее другого, бродили, бегали, присасывались, кусались,танцуя кругами смешивались в груды. Повсюду слышалось хихиканьеи хохот, исступленные крики, вздохи и обмороки сладострастия… В промежутке, когда настроение поднималось, дьяволы старшегочина игриво развлекались, пародируя таинства нашей веры.Совершенно голая монахиня распростерлась со взором, блаженноустремленным на белое причастие, протянутое на конце весьмаизрядного кропила огромным железноносцем в мирте, одетой шиворотна выворот. Поодаль дьяволица принимала себе на лицо жидкоекрещение, в то время как другая, прикидываясь умирающей,напутствовалась страшным изобилием священного предсмертногопричастия. Страшный дьявол, которого четверо несли на плечах,гордо раскачивал мощное орудие своего сатанинского любовногонаслаждения и когда его совсем разобрало, волнами полил потокисвоей жертвенной жизни. Всякий падал ниц при его приближении.Это было издевательское подражание процесии святых тайн. И вот бьет час! Тот час, когда все дьяволы созывают другдруга, берутся за руки и образуют огненный круг. Начинаетсяхоровод. Они вертятся, носятся, летают как молнии. Слабыевалились под ноги в этом быстром кружении, в этом быстромскакании. Их падения опрокидывали других. Это было жуткоемесиво — дикая смесь, самых причудливых сплетений тела с телом,постыдных совокуплений, грязный хаос поверженных тел, до пределаохваченных омерзительной похотью… Гамиани: "вы приукрашиваете на диво, милый Альсид. Извашего сновидения была бы недурная книга." Альсид: "чего вы хотите? Надо же как-нибудь провести ночь.Но послушайте дальше. Продолжение уже будет действительностью. Когда я стал приходить в себя от этого грозного приступаболезни, я почувствовал себя немного легче, но угнетение духаусилилось. Около моей кровати сидели три молодые женщины,одетые в простые белые пеньюары. Я подумал, что у меняпродолжается головокружение, но мне тотчас же сказали, что врач,поняв причину моей болезни, решил применить единственноелекарство, которое мне нужно… Я тотчас же схватил упругую белую руку, осыпал ее поцелуями ив ответ на это свежие цветущие губы примкнули к моим губам. Этосладкое прикосновение меня наэлектризовало и я загорелся бешенымпламенем… "Прекрасные подруги — воскликнул я, — я хочу счастья черезкрай! Я хочу умереть в ваших об'ятиях! Отдайтесь моемувосторгу, моему безумию!" Тотчас же я отбросил в сторону все, что меня прикрывало ивытянулся на постели. Подушка, положенная мне под бедра, даламне самое выгодное положение. Выпрямился высокомерно мойликующий кинжал …" Ну вот ты, пленительная рыжеволосая девушкас такой упругой белой грудью, сядь лицом к моему изголовью ираздвинь ноги . Восхитительно ! Ах, до чего она сладострастная… Светлокудрая, голубоглазая, ко мне! Ты будешь моейцарицей! Ну, иди садись ко мне на трон… Возьми в руки мойпылающий скипетр, спрячь его целиком в своей империи… У…Не так быстро. Постой! Будь медленна, качайся в такт, будтоедешь мелкой рысью… Продлим удовольствие. А ты, рослаякрасавица с темными волосами и восхитительными формами, обхватиноги вот здесь, сверху моей головы. Чудесно, догадалась сполуслова. Раздвинь бедра шире… Еще… Еще… Так, чтобы ямог видеть тебя, а мой рот будет пожирать тебя, чтобы мой языкмог влезть куда захочет. Зачем ты стоишь так прямо." "Ко мненагнись, ко мне," — закричала ей рыжеволосая, маня ее своимзаостренным язычком, тонким как венецианский стилет. Охсладострастница, подвинься, чтобы я могла лизать твои губы ивидеть твои глаза… Так… Тихо… Тихо. И вот каждый из нас задвигался, подстрекая друг друга идобиваясь своего наслаждения. Я поедал глазами эту сцену,полную воодушевления, эти соблазнительные движения, этисумасбродные позы. Скоро огонь пробежал по жилам… Явздрогнул всем телом. Обеими руками я ударил по чьей-то шее,корчась от сладострастия. Потом губы сменяли руки, я жадновсасывал их тело, грыз, кусался. Мне кричали, чтобы яостановился, что это убийство, но я только удваивал силы. Этачрезмерность меня утомила: голова тяжело опустилась, я лишилсясил. "Довольно, довольно, — кричал я — ох! Ноги! Какая сладкаящекотка! Ну мне же больно, судорога сводит мне ноги… О, о,о." Я чувствовал, что меня забирает высшее наслаждение. Я толкалсо страстью, но мои красотки сразу потонули и лишились чувства.Я снимал их бесчувственных на последнем издыхании и утонул всобственных излияниях… Была ли это радость неба или наслаждение ада? Это былоогненное истечение не имевшее конца… Гамиани:- "какую сладость вы вкусили, Альсид! О как я этомузавидую. Фанни бесчувственная! Она , кажется, спит?!" Фанни: "оставьте меня, Гамиани. Слышите? Снимите вашуруку. Она меня давит. Я подавлена. Боже мой, я мертвая.Боже, какая ночь! Давайте спать. Бедное дитя закрылось, перевернулось на другой бок и заснуло,маленькая и слабая в углу кровати. Я хотел привлечь ее к себе,но графиня сделала знак. Гамиани: "нет, нет! Я понимаю что она испытывает. Что жекасается меня, то я обладаю совершенно другим характером, нежелиона. Я чувствую страшное раздражение. Я мучаюсь, я хочу! Ах,взгляните. Мне хочется до смерти. Ваши два тела своимисоприкосновениями, да к тому же ваши рассказы, ваша ярость — всеэто выводит меня из себя. Я чувствую яд в душе и огонь в теле,я не знаю что мне изобрести. Страсть моя не знает меры!" Альсид: "что делаете, Гамиани? Зачем вы встаете?" Гамиани: "я не выдержу больше, я горю, я хотела бы… Даутолите же меня наконец! Я хочу, чтобы меня давили, чтобы менябили. О… О… Дайте мне насладиться!" Зубы графини сильно стучали, глаза вращались в орбитах. Всев ней двигалось конвульсивно, так, что страшно было смотреть. Фанни поднялась, охваченная ужасом. Что касается меня, то яожидал припадка. Тщетно я покрывал поцелуями нежнейшие частицыее тела, руки устали в попытках удержать и успокоить этунеукротимую фурию. Семенные каналы были закрыты, от полногоистощения сочилась кровь, но восторг к ней не приходил. Гамиани: "спите, я оставлю вас." С этими словами Гамиани выскользнула из постели, распахнуладверь и исчезла. Альсид: "чего она хочет? Вы понимаете, Фанни?" Фанни: "тише, Альсид! ! Слышите крики. Она убивает себя.Боже мой! Дверь заперта. Ах, она в комнате Юлии. Постойте,тут есть стеклянная рама. Мы можем увидеть все через нее.Придвиньте диван! Вот два стула, влезайте!" Какое зрелище предстало перед нашими глазами! При светеночника графиня каталась по широкому ковру из кошачьей шерсти спеной на губах, вращая странно глазами и шевеля бедрами,запачканными семенем и кровью. /Как известно, кошачья кошачьяшерсть сильно возбуждает, благодаря содержанию в нейэлектричества. Женщины лесбоса всегда пользовались ею насатурналиях. — Прим. Автора/. Ее бедра терлись о меховую поверхность с бесподобнойловкостью. Минутами графиня вскидывала ноги в воздух, выставляянашему взору всю спину, чтобы снова тотчас же повалиться сужасающим смехом. Гамиани: "Юлия, ко мне! У меня кружится голова… Ах,осужденная на безумие, я тебя искусаю!" И вот, Юлия, такая жеголая, сильная и молодая, схватила графиню за руки, связала ихвместе, потом то же сделала с ногами. Когда припадок страсти достиг величайшего напряжения,судороги Гамиани меня напугали. Юлия же не высказывала нималейшего удивления: танцевала, прыгала, как сумасшедшая,пострекая себя к сладострастию, и почти без сознания упала вкресло. Графиня следила взором за ее движениями. Бессилие испытатьту же самую ярость, вкусить того же опьяняющего плода, удваивалоее страсть. Это была самка прометея, раздираемая сотнейкоршунов сразу. Гамиани: "медор! Медор, возьми меня! Возьми меня!" На этот крик из чулана выбежала огромная собака, бросилась награфиню, весело и послушно принялась лизать пылким языкомвоспаленный клитор, красный конец которого высовывался наружу.Графиня громко кричала, повышая голос вместе с наслаждением.Можно было различать постепенность растущей щекотки, слыша голосэтой необузданной тияды. Гамиани: "молока! Молока! Ох, молока!" Я не понимал этоговосклицания. Поистине, это был крик скорби и агонии. Но вотпоявилась Юлия, вооруженная огромным гутаперчивым аппаратом,наполненным горячим молоком. Он обладал такой упругостью, чтомог свободно брызгать на десять шагов. С помощью двух ремней,она приладила к половому месту этот замысловатый инструмент.Могучий жеребец едва ли мог иметь в расцвете своих сил что-либоподобное по толщине. Я и думать не мог, что была возможностьзасунуть его, когда к моему удивлению пять или шесть быстрыхтолчков через силу, сопровождаемых острым режущим криком, былидостаточны, чтобы эта огромная машина была запрятана между ногграфини и проглочена. Графиня страдала как осужденная на казнь, бледная, застывшаяподобно мраморной статуи работы кассимо. Движения взад и впередпроизводились с поразительной ловкостью до тех пор, пока медор,бывший пока без дела, но всегда послушный своей задаче, небросился неудержимо на Юлию, выполнявшую мужскую роль, раздвинувбедра, и при движениях выставлявшую медору самую сладкуюприманку. Медор заработал с таким успехом, что Юлия внезапноостановилась и обмерла, охваченная сладким чувством. Должнобыть это чувство было невероятно сильное, так как выражение еелица не имело ничего подобного дотоле… Разгневанная промедленнием, которое длило ее муку ирассеивало сладость, несчастная графиня осыпала проклятиямиЮлию. Придя в себя, Юлия возобновила работу с усиленной энергией.Разгоряченные толчки и закрывшиеся глаза, раскрытый рот графинидали ей понять, что секунды страсти настали, и она пальцемнадавила пружинку. Гамиани: "ах! Ах, остановись! Я тону… У… У. Ой, какя наслаждаюсь!" Сладострастие преисподней! Я не имел сил сойти с места. Яутратил рассудок, мои глаза помутились. Эти яростные восторги,это зверское вожделение довели меня до головокружения. Кровьшумела беспорядочно и горячо, во мне только остались порок иволя к разврату. Я испытывал зверскую ярость от любовной жажды.Фигура Фанни тоже изменилась. Ее взгляд был неподвижен, рукинапряженно и нервно искали меня. Полураскрытый рот и стиснутыезубы говорили о том, что она жаждет наслаждения, обуреваемаячувственностью в пароксизме чрезмерной страсти, льющейся черезкрай. Едва успев дойти до постели, мы бросились в нее вскакиваядруг на друга, как два раз'яренных зверя. Телом к телу во всюдлину мы терлись кожей и быстро наэлектризовались. Все этоделалось в потоке судорожных обьятий, неистовых криков, бешеныхукусов. Отвратительного вожделения тела с телом,соприкосновение костей с костями, в припадке звериного хотения,стремительно пожирающего, рожденного в крови… Наконец, сон остановил это безумие… После пяти часов благодетельного сна я пробудился первым.Солнце сияло полным светом. Его радостные лучи проникали сквозьзанавеску и играли золотым блеском на богатых коврах и шелковыхтканях. Это чарующее, яркое, поэтическое пробуждение послегрязной ночи, привело меня в себя. Мне казалось, что я толькочто расстался с ужасным кошмаром. Подле меня в моих обьятиях, вмоих руках тихо колыхалась грудь цвета лилии и цвета розы, такаянежная и такая чистая, что казалось легкого прикосновения губбудет достаточно, чтобы она увяла. Фанни в об'ятиях сна,полунагая, на этом восточном ложе воплощала образ самых чудесныхмечтаний. Профиль, чистый и милый, как рисунок рафаэля и все еетело, каждая его частица, обладали обаятельной прелестью… Было большой сладостью вволю насытиться такими чарующимиформами, но жалко было думать, что девушка в пятнадцать леттолько в одну ночь безвозвратно увяла. Свежесть, изящество,юность — все сорвала, загрязнила и погрузила в тину этавакхическая ночь. Ее душа была наивна и нежна. , Она тихо баюкалась наангельских крыльях… , Но теперь она заветно предана нечистымдухам и нет больше чистых грез и бывших мечтаний, нет большепервой любви, нет сладких наслаждений. Поэзия молодой девушкипогибла навсегда… Она проснулась, бедное дитя, почти смеясь. Она грезилавстретить свое обычное утро, свои сладкие думы, своюневинность… Увы! Она удивилась — этобыла не ее кровать, это была не еекомната. Горе ее было ужасно, слезы душили ее. Я смотрел нанее с волнением, мне было стыдно самого себя. Я прижал ее ксебе, каждую ее слезинку выпивал жадно. Мои чувства молчали, нодуша моя раскрылась до конца. Я живо говорил ей о своей любвиогненными словами и с огнем во взоре… Фанни меня слушала, молчаливая, удивленная, с восхищением.Она вдыхала мои слова, мой взгляд, минутами прижималась ко мне,словно говоря: "да, да! Еще я твоя! Вся твоя!" Так же доверчиво и легко, как она отдавала свое тело, так итеперь она передала мне свою душу, доверчивую, взволнованную. Ядумал в поцелуях ее выпить всю, отдав ей свою душу в обмен. Этобыла полнота счастья! Наконец, мы встали. Мне захотелось еще раз увидеть графиню.Она спала, непристойно раскинувшись, с помятым лицом… "Уйдем! — Воскликнул я, — уйдем, Фанни! Бросим скорее этототвратительный дом!" Гамиани ( часть вторая ). Я был убежден, что Фанни, такая молодая и чистая сердцем,относилась к графине не иначе, как с ужасом и отвращением,вспоминая о ней. Я отдавал Фанни всю свою нежность и любовь, ярасточал ей самые страстные и нежные ласки. Иногда я доводил еедо изнурения, до утопы от наслаждения в надежде, что она непостигает и не жаждет другой страсти, кроме той, которую познаетприрода, соединяющая два пола в сладости чувств и души. Увы, яошибался. Разбуженное однажды воображение пренебрегает всеминашими наслаждениями. Ничего не могло сравниться в годах Фанни с восторгами ееподруги. Напряженность и острота нашей страсти казались ейхолодными ласками по сравнению с тем, что она испытала в тугубительную ночь. Она клялась мне не видеться больше с Гамиани, но ее клятва неугасила того желания, которое она втайне в себе воспитала.Напрасна бала ее борьба. Это сопротивление самой себе лишьраздувало пламя. Я утратил ее доверчивость; мне надо былопрятаться, чтобы за ней наблюдать. С помощью искуснозамаскированного окошка я мог каждый вечер смотреть на нее,когда она отходила ко сну. Несчастная, я часто видел ееплачущей на диване. Я видел, как она извивалась и в отчаяниикаталась на нем. Потом срывала с себя платье, становиласьобнаженная перед зеркалом и со взором, блуждающим как, убезумной, она ощупывала себя, била себя по телу, подстрекаласебя к возбуждению с безумным иступлением. Я не мог более ее исцелить. Мне оставалось только наблюдатьдо каких пределов дойдет этот чувственный бред. Однажды вечером, будучи по обыкновению на своем посту, когдаФанни собиралась ложиться спать, я услышал как она воскликнула:"кто там, ангелина? Это вы Гамиани? О, мадам, так далеко от… Гамиани: "без сомнения вы любите меня. Я должна былаприбегнуть к хитрости. Я обманом удалила вашу прислугу и вот сздесь". Фанни: "я не понимаю вас, я не могу об'яснить ваше упорство,но если все то, что я знаю о вас я сохранила в тайне, то все жемой официальный отказ вам в приеме должен доказать ясно, чтоваше присутствие мне тягостно. Вы меня отталкиваете, вы меняужасаете! Оставьте меня, сделайте милость оставьте меня, еслижелаете предотвратить огласку". Гамиани: "мое решение твердо и все меры приняты. Вы не всостоянии ничего изменить! Фанни, мое терпение истощилось". Фанни: "хорошо, но что же вы намерены делать? Снова меняизнасиловать? Снова меня грязнить? О, нет! Вы уйдете или япозову на помощь". Гамиани: "дитя! Дитя, мы снова одни. Все двери заперты, аключи выброшены в форточку. Вы моя… Но успокойтесь , боятьсянечего." Фанни: "ради бога не прикасайтесь ко мне!" Гамиани: "Фанни, всякое сопротивление напрасно! Вы всеравно покоритесь! Я сильнее и мною владеет страсть! Со мнойдаже мужчина не сладит… Что такое… Она дрожит… Онабледнеет… Боже мой Фанни… Фанни! Ей дурно? О, что ясделала. Приди в себя, очнись. Если я так прижимаю тебя, тоэто только от любви. Я так тебя люблю, ты моя теперь, мояжизнь, моя душа. Ты только не понимаешь меня. Вгляни, я совсемне злая, я очень добра, потому что люблю! Посмотри мне в глаза,послушай как бьется мое сердце. Все это только для тебя одной.Я хочу только твоей радости, твоего опьянения в моих об'ятиях.Приди в себя. Очнись под моими поцелуями. О, безумие! Ябоготворю тебя, дитя!" Фанни: "вы меня сейчас убьете… . Мой бог! Оставьтеменя! Вы ужасны!" Гамиани: "ужасна? Ужасна! Взгляни, кто тебе внушает такойужас! Разве я еще не молода? Разве я не прекрасна? Мнеговорят об этом повсюду. А мое сердце? Разве встретится такоеже, способное к любви? А тот, который меня пожирает, этотжаркий огонь италии, удваивающий силу моих чувств, дающий мнетриумф, где все терпят поражение, разве этот огонь может внушитьужас? Скажи, что по сравнению со мной мужчина-любовник?Две-три борьбы повергают его в прах, на четвертой он ужебеспомощно хрипит и его бедра бессильно сводят спазмынаслаждения. А я все так-же остаюсь крепка, с дрожью желания,остаюсь ненасытной.1 2 3 4

 беби бон фирменный магазин    
 Обои Artshow Shangdu w695144