О Пропавших Без Вести

Джек ФИННЕЙ О ПРОПАВШИХ БЕЗ ВЕСТИ — Войдите туда, как в обычное туристское бюро, — сказал мненезнакомец в баре. — Задайте несколько обычных вопросов; заговорите озадуманной вами поездке, об отпуске, о чем-нибудь в этом роде. Потомнамекните на проспект, но ни в коем случае не говорите о нем прямо:подождите, чтобы он показал его сам. А если не покажет, можете об этомзабыть. Если сумеете. Потому что, значит, вы никогда не увидите его: негодитесь, вот и все. А если вы о нем спросите, он лишь взглянет на вастак, словно не знает, о чем вы говорите. Я повторял все это про себя снова и снова, но тому, что кажетсявозможным ночью, за кружкой пива, нелегко поверить в сырой, дождливыйдень; и я чувствовал себя глупо, разыскивая среди витрин магазинов номердома, который я хорошо запомнил. Было около полудня, была Западная 42-яулица в Нью-Йорке, было дождливо и ветрено. Как почти все вокруг меня, яшел в теплом пальто, придерживая рукой шляпу, наклонив голову навстречукосому дождю, и мир был реален и отвратителен, и все было безнадежно. Во всяком случае, я не мог не думать: кто я такой, чтобы увидетьпроспект, если он и существует? Имя? — сказал я себе, словно меня уженачали расспрашивать. Меня зовут Чарли Мэлл, и работаю я кассиром в банке.Работа мне не нравится; получаю я мало и никогда не буду получать больше.В Нью-Йорке я живу больше трех лет, и друзей у меня немного. Что зачертовщина — мне же в общем нечего сказать. Я смотрю больше фильмов, чеммне хочется, слишком много читаю, и мне надоело обедать одному вресторанах. У меня самые заурядные способности, мысли и внешность. Вот ивсе; вам это подходит? Но вот я нашел его, дом в двухсотом квартале, старое,псевдомодернистское административное здание, усталое и устаревшее, -признать это оно не хочет, а скрыть не может. В Нью-Йорке таких зданиймного к западу от Пятой авеню. Я протиснулся сквозь стеклянные двери в медной раме, вошел вмаленький вестибюль, вымощенный свежепротертыми, вечно грязными плитками.Зеленые стены были неровными от заплат на старой штукатурке. Вхромированной рамке висел указатель — разборные буквы из белого целлулоидана чернобархатном фоне. Там было 20 с чем-то названий, и "Акме. Туристскоебюро" оказалось вторым в списке между "А-1 Мимео" и "Аякс — все дляфокусников". Я нажал кнопку звонка у двери старомодного лифта с открытойрешеткой; звонок прозвенел где-то далеко наверху. Последовала долгаяпауза, потом что-то стукнуло, и тяжелые цепи залязгали, медленно опускаясько мне, а я чуть не повернулся и не убежал, — это было безумием. Но контора бюро Акме наверху не имела ничего общего с атмосферойздания. Я открыл дверь с зеркальным стеклом и вошел. Большая чистаяквадратная комната была ярко освещена флуоресцентным светом. У большихдвойных окон, за конторкой, стоял человек, говоривший по телефону. Онвзглянул на меня, кивнул головой, и я почувствовал, как у меня забилосьсердце: он в точности соответствовал описанию. — Да, Объединенные Воздушные Линии, — говорил он в трубку. — Отлет…- Он взглянул на листок под стеклом на конторке. — Отлет в 7.03, и ясоветую вам приехать минут за 40. Стоя перед ним, я ждал, опираясь о конторку и оглядываясь; да, этобыл тот самый человек, и все же это было самое обыкновенное туристскоебюро: большие, яркие плакаты на стенах, металлические этажерки спроспектами, печатные расписания под стеклом на конторке. Вот на что этопохоже, и ни на что другое, подумал я и опять почувствовал себя дураком. — Чем могу помочь вам? — Высокий, седеющий человек за конторкойположил трубку и улыбался мне, а я вдруг начал сильно нервничать. — Вот что… — Я выгадывал время, расстегивая пальто, потом вдругснова взглянул на этого человека и сказал: — Я хотел бы… уйти! "Слишком торопишься, дурень, — сказал я себе. — Не спеши!" Почти сострахом следил и, какое впечатление произвели мои слова, но этот человекдаже глазом не моргнул. — Ну, что же, мест, куда уйти, много, — вежливо заметил он, достал изстопа узкий, длинный рекламный буклет и положил его передо мной. "Летите вБуэнос-Айрес, в Другой Мир!" — гласили две строчки светло-зеленых букв наобложке. Я просмотрел буклет — достаточно долго, чтобы соблюсти вежливость.Там был изображен большой серебристый самолет над ночной гаванью, луна,отразившаяся в воде, горы на заднем плане. Потом я покачал головой.Говорить я боялся, боялся, что скажу не то. — Может быть, что-нибудь поспокойнее? — Он достал другую рекламку;толстые, старые древесные стволы, освещенные косо падающим солнцем,поднимались высоко вверх. "Девственные леса Мэна, железная дорогаБостон-Мэн". — Или вот, — он положил на стол третий буклет. — Бермуды, тамсейчас хорошо. — На нем было написано: "Бермуды, Старый Свет в Новом". Я решил рискнуть. — Нет, — сказал я, покачав головой. — Я, собственно, ищу постоянноеместо. Новое место, где бы можно было поселиться и жить. — Я взглянул емупрямо в глаза. — До конца жизни. — Тут мои нервы не выдержали, и япопытался придумать себе путь к отступлению. Но он только приятно улыбнулся и сказал: — Думаю, что мы могли бы вам в этом помочь. — Он наклонился черезконторку, облокотившись на нее и сложив ладони вместе; вся его позаговорила, что он может уделить мне сколько угодно времени. — Чего вы ищете? Чего вы хотите? Я перевел дыхание, потом сказал: — Избавиться. — От чего? — Ну… — я замялся, так как никогда еще не выражал этого в словах. -От Нью-Йорка, пожалуй. И от городов вообще. От тревоги. И страха. И оттого, о чем я читаю в газетах. От одиночества. — Теперь я уже не могостановиться: я знал, что говорю лишнее, но слова лились сами собой. — Оттого, что я никогда не делаю того, что мне хотелось бы, и ни от чего неполучаю особенного удовольствия! От необходимости продавать свою жизнь,чтобы жить. От самой жизни — по крайней мере, от такой, какая она сейчас.- Я взглянул ему прямо в лицо и закончил тихо: — От всего мира. Он откровенно разглядывал меня, всматриваясь в мое лицо, непритворяясь, будто занят чем-нибудь другим, и я знал, что сейчас онпокачает головой и скажет: "Мистер, вы бы лучше пошли к врачу". Но он несказал этого. Он продолжал смотреть, изучая теперь мой лоб. Это был рослыйчеловек с короткими вьющимися седоватыми волосами, с очень умным, оченьласковым морщинистым лицом: он был такой, какими должны выглядетьсвященники, какими должны выглядеть все отцы. Он перевел взгляд, чтобы заглянуть мне в глаза и еще глубже;рассмотрел мой рот, подбородок, линию челюсти, и я вдруг понял, что он безвсякого труда узнает обо мне многое, больше, чем знаю я сам. Вдруг онулыбнулся, положил локти на конторку, слегка поглаживая одной рукойдругую. — Любите ли вы людей? Говорите правду, потому что я узнаю, если вычто-нибудь скроете. — Да. Но мне трудно чувствовать себя с ними свободно, быть самимсобою и сдружиться с кем-нибудь. Он серьезно кивнул, соглашаясь. — Можете ли вы сказать, что вы — вполне порядочный человек? — Вероятно. Я так думаю, — пожал я плечами. — Почему? Я криво улыбнулся; на это было трудно ответить. — Ну, по крайней мере, когда бываю не таким, я обычно об этом жалею. Он ухмыльнулся и подумал одну-две минуты. Потом улыбнулся — слегкапросительно, словно собираясь сказать не слишком удачную шутку. — Знаете ли, — небрежно произнес он, — к нам иногда приходят люди,которым как будто нужно почти то же, что и вам. Так что мы, просто радизабавы… У меня дух захватило. Именно так, мне сказали, он и должен говорить,если решит, что я мог бы подойти. — …сочинили один проспект. Мы даже напечатали его. Просто дляразвлечения, понимаете ли. И для случайных клиентов, вроде вас. Так что япопрошу вас просмотреть его, если это вас интересует. Мы не хотим, чтобыэто стало широко известно. Я едва мог прошептать: "Меня интересует". Он порылся внизу, достал узкую, длинную книжечку, такой же формы иразмеров, как и все прочие, и подтолкнул ее по стеклу ко мне. Я взглянул, подвинул ее к себе кончиком пальца, почти боясьприкоснуться к ней. Обложка была темно-синяя, цвета ночного неба, а уверхнего края была белая надпись: "Посетите прелестную Верну!" Синяяобложка была усыпана белыми точками, звездами, а в левом нижнем углу былизображен шар, планета, наполовину окутанная облаками. Вверху справа, какраз под словом "Верна" виднелась звезда, крупнее и ярче других; от нееисходили лучи, как от звездочек на новогодней открытке. Внизу обложки биланадпись: "Романтичная Верна, где жизнь такова, какой она _д_о_л_ж_н_а_ быбыть". Стрелка рядом показывала, что нужно перевернуть страницу. Я перевернул. Проспект был такой же, как большинство такихпроспектов; там были картинки и текст, только там говорилось не о Париже,Риме или Багамских островах, а о Верне. Напечатан он был простозамечательно; картинки были как живые. Вы видели когда-нибудь цветныестереофотографии? Ну, так это было похоже на них, только лучше, гораздолучше. На одной картинке была видна роса, сверкающая на траве, и онаказалась влажной. На другой — ствол дерева словно выступал из страницы, идаже странно было чувствовать под пальцем гладкую бумагу, а не шершавостькоры. Крохотные лица людей на третьей картинке только что не говорили;губы у них были живые и влажные, глаза блестели, кожа была, как настоящая;и, глядя на них, казалось невероятным, что они не шевелятся и неразговаривают. Я рассматривал большую картинку, занимавшую верхнюю часть разворота.Это был словно снимок с вершины холма; видно было, как от самых ваших ногсклон уходит далеко вниз, в долину, а потом снова поднимается по другую еесторону. Склоны обоих холмов были покрыты лесом, и цвет их былвеликолепен: целые мили величавых зеленых деревьев, и видно было, что этолес — девственный, почти нетронутый. Далеко внизу, на дне долины,извивалась речка, она почти вся голубела, отражая небо; там и сям, гдетечение преграждали массивные валуны, вскипала белая пена; и сноваказалось, что стоит только присмотреться получше — и увидишь, как водабежит и блестит на солнце. На полянах возле речки виднелись домики, тобревенчатые, то кирпичные или глинобитные. Подпись под картинкой гласилакратко "Колония". — Интересно шутить с такими вещами, — произнес человек за конторкой,кивнув на проспект у меня в руках. — Нарушает однообразие. Привлекательноеместо, не правда ли? Я мог только тупо кивнуть, вновь опуская глаза на картинку, потомучто она говорила гораздо больше, чем на ней было изображено. Не знаюпочему, но при виде этой лесистой долины начинало казаться, что вот такойбыла когда-то Америка, когда была еще новинкой. И чувствовалось, что этотолько часть целой страны, покрытой еще нетронутыми, неповрежденнымилесами, где струятся еще незамутненные реки; что вот такую картинукогда-то видели в Кентукки, в Висконсине и на старом Северо-Западе люди,последний из которых умер более ста лет назад. И казалось, что есливдохнуть этот воздух, то он окажется слаще, чем где бы то ни было на землеза последние полтораста лет. Под этой картиной была другая, изображавшая человек шесть или восемьна берегу, — может быть, у озера или у реки с верхней картинки. У самогоберега плескались, сидя на корточках, двое детей, а на переднем плане,сидя, стоя на коленях или присев на корточки, полукругом расположились назолотистом песке взрослые. Они беседовали, некоторые курили, а убольшинства были в руках чашки с кофе; солнце светило ярко, было видно,что воздух свеж и что время утреннее, тотчас после завтрака. Ониулыбались; одна женщина говорила, остальные слушали. Один из мужчинприподнялся, чтобы запустить рикошетом по воде камешек. Видно было, что они проводят на этом берегу минут двадцать послезавтрака, перед тем, как идти на работу, и видно было, что все они -друзья и что они собираются здесь ежедневно. Видно было, говорю вам,видно, — что все они любят свою работу, какова бы она ни была, что в нейнет ни спешки, ни принуждения. И что… ну, помилуй, это и все. Простобыло видно, что каждый день после завтрака эти люди проводят беспечно сполчаса, сидя и беседуя на этом удивительном берегу под утренним солнцем. Я никогда еще не видел таких лиц, как у них. Люди на этой картинке -приятной, более или менее привычной внешности. Они были молоды, лет подвадцать или чуть больше, другим было уже за тридцать; одному мужчине иодной женщине, казалось, было лет по пятьдесят. Но у двоих самых младшихна лице не было ни морщинки, и мне пришло в клюву, что они родились здесь,и что это такое место, где никто не знает ни тревог, ни страха. У старшихна лбу и вокруг рта были морщины и складки, но казалось, что они неуглублялись больше, словно зажившие, здоровые шрамы. И на лицах у самойстаршей четы было выражение, я сказал бы, постоянного отдыха. Ни в одномлице не было ни следа злобы; эти люди били счастливы. И даже больше того,видно было, что они были счастливы, день за днем, долгие годы, что онивсегда будут счастливыми и знают это. Мне захотелось присоединиться к ним. Со дна моей души поднялось самоестрастное, самое отчаянное желание быть там, на этом берегу, послезавтрака, с этими людьми, и я едва мог сдержаться. Я взглянул на человеказа столом и попытался улыбнуться. — Это… очень интересно… — Да. — Он ответил мне улыбкой и покачал головой. — Бывает, чтоклиенты так заинтересовываются, так увлекаются, что не могут говорить ни очем другом. — Он засмеялся. — Они даже хотят узнать подробности, цену,все! Я кивнул, чтобы показать, что понимаю и соглашаюсь с ними. — И вы, наверно, сочинили целую историю подстать вот этому? — Явзглянул на проспект, который держал в руках. — Конечно. Что вы хотели узнать? — Вот эти люди, — тихо сказал я, прикоснувшись к картинке,изображавшей группу на берегу. — Что они делают? — Работают. Каждый работает. — Он достал из кармана трубку. — Онипопросту живут, делая то, что им нравится. Некоторые учатся. В нашейистории говорится, что там прекрасная библиотека, — прибавил он иулыбнулся. — Некоторые занимаются сельским хозяйством, другие пишут,третьи мастерят что-нибудь. Большинство из них воспитывает детей, и — ну,словом, все делают то, чего им действительно хочется. — А если им ничего не хочется? Он покачал головой: — У каждого есть что-нибудь, что ему нравится делать. Просто, здесьтак не хватает времени, чтобы определить это. — Он достал кисет и принялсянабивать себе трубку, облокотившись на стол, серьезно глядя мне в лицо. -Жизнь там проста и спокойна. В некоторых отношениях — в хорошем смысле -она похожа на жизнь первых ваших поселений здесь, но лишена тяжелой,нудной работы, рано убивавшей человека. Там есть электричество. Естьпылесосы, стиральные машины, канализация, современные ванные, современная,очень современная медицина. Но там нет радио, телевидения, телефонов,автомобилей. Расстояния невелики, а люди живут и работают небольшимиобщинами. Они выращивают или выделывают все или почти все, что им нужно.Развлечения у них свои, и развлечений много, но они не покупные, ничеготакого, на что нужно покупать билет. У них бывают танцы, карточные игры,свадьбы, крестины, дни рождения, праздники урожая. Есть плаванье ивсевозможные виды спорта. Бывают беседы, много бесед, полных смеха ишуток. Бывает много визитов, и званых обедов, и ужинов, и каждый деньбывает заполнен и проходит хорошо. Там нет никакого принужденияэкономического или социального и мало опасностей. Там каждый счастлив -мужчина, женщина или ребенок. Он улыбнулся. — Разумеется, я повторяю вамтекст нашей маленькой шутки, — он кивнул на проспект. — Разумеется, — прошептал я и перевернул странницу. Подпись гласила:"Жилища в колонии", и действительно там было с десяток или большеинтерьеров, вероятно, тех самых домиков, которые я видел на первойкартинке или подобных им. Там были гостиные, кухни, кабинеты, внутренниедворики. Во многих домах обстановка была в раннеамериканском стиле, новыглядела какой-то… скажем, подлинной, словом, все эти качалки, шкафы,столы и коврики были сделаны руками самих обитателей, которые тратили наних свое время и делали их старательно и красиво. Другие жилища былисовременны по стилю, а в одном чувствовалось явное восточное влияние. Но у всех была одна явственная к безошибочная общая черта. Привзгляде на них чувствовалось, что эти комнаты действительно были роднымочагом, настоящим домом для тех, кто в них жил. На стене одной изгостиных, над каменным камином, висела вышитая вручную надпись: "Нет месталучше, чем дома"; и в этих словах не было ничего нарочитого или смешного,они не казались старомодными, перенесенными из далекого прошлого; они былине чем иным, как простым выражением подлинного чувства и факта. — Кто вы? — Я поднял голову от проспекта, чтобы взглянуть человеку вглаза. Он раскуривал трубку, не торопясь, затягиваясь так, что пламя спичкивсасывалось в чашечку, подняв на меня глаза. — Это есть в тексте, — произнес он, — на последней страннице. Мы -обитатели Верны, то есть первоначальные обитатели, — такие же люди, как ивы. На Верне есть воздух, солнце, вода и суша, как и здесь. И такая жесредняя температура. Так что жизнь развивалась у нас совершенно так же,как и у вас, только немного раньше. Мы — такие же люди, как и вы; естькое-какие анатомические различия, но незначительные. Мы читаем и любимваших Джемса Тербера, Джона Клейтона, Рабле, Аллена Марпла, Хэмингуэя,Гримма, Марка Твена, Алана Нельсона. Нам нравится ваш шоколад, которого унас нет, и многое из вашей музыки. А вам понравилось бы многое у нас. Нонаши мысли, наши высочайшие цели, направление всей нашей истории, нашегоразвития — все это сильно отличается от ваших. — Он улыбнулся и выпустилклуб дыма. — Забавная выдумка, не так ли? — Да. — Я знал, что это прозвучало резко и не стал тратить время наулыбку. Я не мог сдержать себя. — А где находится Верна? — Много световых лет отсюда, по вашему счету. Я почему-то вдруг рассердился. — Довольно трудно попасть туда, не правда ли? Он внимательно взглянул на меня, потом обернулся к окну рядом. — Идите сюда, — сказал он, и я обошел конторку, чтобы встать рядом сним. — Вон там, налево, — сказал он, кладя мне руку на плечо и указываянаправление трубкой, — там есть два больших жилых дома, стоящие спиной кспине. У одного вход с Пятой авеню, у другого с Шестой. Видите? Они всередине квартала, от них видны только крыши. Я кивнул, а он продолжал: — Один человек с женой живет на четырнадцатом этаже одного из этихдомов. Стена из гостиной — это задняя стена дома. У них есть друзья вдругом доме, тоже на четырнадцатом этаже, и одна стена у них в гостиной -это задняя стена их дома. Иначе говоря, обе семьи живут в двух футах другот друга, так как задние стены домов соприкасаются. Но когда Робинсоны хотят побывать у Бреденов, они выходят изгостиной, идут к входной двери. Они идут по длинному коридору к лифту. Ониспускаются на четырнадцать этажей; потом, на улицу, — они должны обойтиквартал. А кварталы там длинные; в плохую погоду им иногда приходится дажебрать такси. Они входят в другой дом, идут через вестибюль к лифту,поднимаются на четырнадцатый этаж, идут по коридору, звонят у двери, и,наконец, входят в гостиную своих друзей — всего в двух футах от своейсобственной. Человек вернулся к конторке, а я — на прежнее место, напротив него. — Я могу только сказать вам, — продолжал он, — что способ, какимпутешествуют Робинсоны, подобен космическим перелетам, действительномуфизическому преодолении этих огромных расстояний. — Он пожал плечами. — Ноесли бы они могли преодолеть только эти два фута стены, не причинив вредани стене, ни себе, — то вот так и "путешествуем" мы. Мы не пересекаемпространств, мы оставляем их позади. — Он усмехнулся. — Вдох здесь — выдохна Верне. Я тихо спросил: — Вот так прибыли туда и они, эти люди на картинке? Вы взяли ихотсюда? Он кивнул. — Но зачем? Он пожал плечами: — Если вы увидите, что горит дом вашего соседа, разве вы не кинетесьспасать его семью, если можете? Чтобы спасти хотя бы столько, сколькосможете? — Да. — Ну, вот, мы тоже. — Вы думаете, у нас настолько плохо? — А вы как думаете? Я подумал о заголовках, которые я читал в газете нынче утром и каждоеутро. — Не очень хорошо. Он просто кивнул и продолжал. — Мы не можем взять вас всех, не можем взять даже многих. Поэтому мывыбираем некоторых. — Давно? — Давно. Один из нас был членом правительства при Линкольне. Нотолько перед самой первой мировой войной мы увидели, к чему все идет; дотех пор мы только наблюдали. Свое первое агентство мы открыли в МехикоСити в 1913 году. Теперь у нас есть отделения во всех больших городах. — В 1913 году… — прошептал я, что-то вспомнив. — Мехико Сити!Послушайте! Значит… — Да. — Он улыбнулся, предвосхитив мой вопрос. — Эмброз Бирсприсоединился к нам в том году или в следующем. Он прожил до 1931 года, доглубокой старости, и написал еще четыре книги. — Он перевернул обратноодну страницу и показал на один из домов на первом большом снимке. — Онжил вот здесь. — А что вы скажете о судье Крейтере? — Крейтере? — Это еще одно знаменитое исчезновение, — пояснил я. — Он был судьейв Нью-Йорке и исчез несколько лет назад. — Не знаю. У нас, помнится, был судья, и из Нью-Йорка, лет двадцать счем-то назад, но я не припомню, как его звали. Я наклонился к нему через конторку, лицом к лицу, очень близко, икивнул головой. — Мне нравится ваша шутка, — произнес я. — Очень нравится. Вероятно,даже больше, чем я могу выразить. — И добавил очень тихо: — Когда онаперестанет быть шуткой? Он пристально вгляделся в меня и ответил: — Сейчас. Если вы хотите этого. "Вы должны решиться сразу же, — говорил мне пожилой человек в баре наЛексингтон-авеню, — потому что другого случая у вас не будет. Я знаю; япробовал". И вот я стоял и думал. Мне было бы жаль никогда не увидетьнекоторых людей, и я только что познакомился с одной девушкой. И это былмир, в котором я родился. Потом я подумал о том, как выйду из этойкомнаты, как пойду на работу, как вернусь вечером к себе. И наконец, яподумал о темно-зеленой долине на картинке и о маленьком пляже подутренним солнцем… — Я готов, — прошептал я, — если вы возьмете меня. Он вглядывался в мое лицо. — Проверьте себя, — властно произнес он. — Будьте уверены в себе. Намне нужен там человек, который не будет счастлив, и если у вас есть хотькакое-то малейшее сомнение, вы бы лучше… — Я уверен, — сказал я. Тогда этот человек выдвинул ящик конторки и достал оттуда маленькийпрямоугольник из желтого картона. На одной стороне его было что-тонапечатано, и через него шла светло-зеленая полоска; он был похож нажелезнодорожный билет пригородной линии. Надпись гласила: "Действителен поутверждении для ОДНОЙ ПОЕЗДКИ НА ВЕРНУ. Передаче не подлежит. В одинконец". — Э… Сколько? — спросил я, доставая бумажник и не зная, должен липлатить. Он взглянул на мою руку, запущенную в карман. — Все, что у вас есть. Включая мелочь. — Он улыбнулся. — Вам онабольше не понадобится, а нам пригодится на расходы. Плата за свет, зааренду и так далее. — У меня немного… — Неважно. — Он извлек из-под конторки тяжелый компостер, вроде тех,какие стоят в железнодорожных кассах. — Однажды мы продали билет за тритысячи семьсот долларов. А в другой раз точно такой же билет — за шестьцентов. — Он сунул билет в компостер, ударил кулаком по рычагу, потомпротянул билет мне. На обороте виднелся свеженапечатанный красныйпрямоугольник, а в нем слова: "Действителен только на этот день" и дата. Яположил на стол две пятидолларовых бумажки, доллар и 17 центов мелочью. — Возьмите билет с собой на базу Акме, — сказал седой человек и,наклонившись через конторку, начал рассказывать, как туда попасть. — База Акме — крохотная щелка. Бы, наверно, видали ее: это простомаленькая витрина на одной из узких улочек западнее Бродвея. На ней неочень ясная надпись "АКМЕ". Внутри — стены и потолок, покрытие в несколькослоев старой краской, обиты какой-то штампованной жестью, как бывает встарых домах. Там стоит старая деревянная конторка и несколько потрепанныхкресел из хромированной стали и искусственной красной кожи. Такихзаведений в этих местах множество: маленькие театральные кассы, никому неизвестные автобусные станции, конторы по найму. Вы могли бы пройти мимонее тысячи раз, не обратив внимания, а если вы живете в Нью-Йорке, то такнаверняка и случалось. Когда я вошел туда, у конторки стоял человек без пиджака, докуриваясигару и перебирая какие-то бумаги; в креслах молча ждали четыре-пятьчеловек. Человек у конторки взглянул на меня; когда я показал билет, онкивнул мне на последний свободный стул, и я сел. Рядом со мной сидела девушка, сложив руки на сумочке. Она быламиловидная, даже хорошенькая, — вероятно, стенографистка. Напротив, удругой стены маленькой комнаты, сидел молодой негр в рабочем комбинезоне;его жена, рядом с ним, держала на коленях маленькую девочку. Был ещечеловек лет пятидесяти, который сидел отвернувшись от нас и глядя в окнона дождь и на прохожих. Он был хорошо одет, и на нем была дорогая сераяшляпа; он походил на вице-президента крупного банка, и я пыталсядогадаться, сколько стоил ему билет. Прошло минут двадцать, а человек у конторки все перебирал своибумаги; потом снаружи к тротуару подъехал маленький, старый автобус, и яуслышал скрип ручного тормоза. Автобус был потрепанный, куплен из третьихили четвертых рук и покрашен поверх старой краски в белый и красный цвета;крылья были волнистые от бесчисленных выправленных вмятин, а покрышкистерлись до того, что стали почти гладкими. На одной стенке виднеласькрупная надпись красными буквами "АКМЕ", а шофер был одет в кожаную курткуи поношенную кепку, какие носят шоферы такси. Именно такие маленькиегрязные автобусы часто можно увидеть здесь; в них всегда усталые, помятыемолчаливые люди едут неизвестно куда. Маленькому автобусу понадобилось почти два часа, чтобы пробитьсясквозь уличное движение на юг, к оконечности Манхэттена; и все мы сидели,погрузившись каждый в молчание и в свои мысли, глядя в забрызганные дождемокна. Девочка уснула. Сквозь заплаканное стекло возле меня я виделпромокших людей, столпившихся на автобусных остановках, видел, как онисердито стучат в закрытые двери переполненных машин, видел напряженные,измученные лица водителей. На 14-й улице я видел, как мчавшаяся машинаокатила грязной водой из лужи человека на тротуаре, и видел, какисказилось лицо у этого человека, когда он ругался. Наш автобус частоостанавливался перед красным светом, пока толпы пешеходов переходилиулицу, обходя нас, пробираясь среди других ожидающих машин. Я видел сотнилиц, но ни одной улыбки. Я задремал; потом мы оказались на черном, блестящем шоссе где-то наЛонг-Айленде. Я задремал снова и проснулся в темноте, когда мы, съехав сшоссе, бултыхались по грязному проселку, и я заметил в стороне ферму стемными окнами. Потом автобус замедлил ход, колыхнулся и встал. Заскрипелиручные тормоза, мотор затих. Мы стояли около чего-то, похожего на сарай. Это и был сарай. Шофер подошел к нему, отодвинул в сторону большуюдеревянную дверь, завизжавшую роликами по старому, ржавому рельсу вверх, истоял, придерживая ее, пока мы по одному входили. Потом он отпустил ее,вошел вслед за нами, и большая дверь задвинулась от собственной тяжести.Сарай был старый, сырой, с покосившимися стенами и запахом скота; внутри,на земляном полу, не было ничего, кроме некрашеной сосновой скамьи, ишофер указал на нее лучом своею фонарика. "Садитесь, пожалуйста, -спокойно сказал он, — приготовьте билеты". Потом он прошел вдоль ряда,пробивая каждый билет, и в движущемся луче его фонарика я на мгновениезаметил на полу кучки бесчисленных картонных кружочков, таких же, какиебыли выбиты из наших билетов, — словно наносы желтого конфетти. Потом онснова подошел к двери, приоткрыл ее так, чтобы только можно было пройти, ина мгновенье мы увидели его силуэт на фоне ночного неба. "Счастливогопути, — сказал он просто. — Сидите и ждите". Он отпустил дверь; оназадвинулась, обрезав колеблющийся луч от фонаря, и через секунду мыуслышали, как заработал мотор и как автобус тяжело, на малой скоростиотъехал. В темном сарае стало теперь тихо, если не считать нашего дыхания.Время шло, тикая, а мне скоро захотелось непременно заговорить с соседом,кто бы он ни был. Но я не знал, что сказать, и начал чувствовать себянеловко, немного глупо, и ясно сознавать, что я попросту сижу в старом,заброшенном сарае. Секунды шли; я беспокойно задвигал ногами, ощутиввдруг, что мне холодно и сыро. И вдруг я понял — и лицо у меня залилоськраской яростного гнева и сильнейшего стыда. Нас обманули! Выманили у насденьги, воспользовавшись нашим отчаянием, стремлением поверить вневероятную, бессмысленную выдумку, а потом оставили нас тут сидеть,сколько нам заблагорассудится, пока, наконец, мы не опомнимся, как делалодо нас несчетное множество других, и добираться домой кто как может. Вдругстало невозможно понять или даже припомнить, как я мог оказаться такимлегковерным; и я вскочил, кинулся сквозь темноту, спотыкаясь на неровномполу, собираясь добраться до телефона и полиции. Большая дверь сарая былатяжелее, чем я думал, но я отодвинул ее, выскочил за порог и обернулся,чтобы крикнуть остальным следовать за мной. Вам, может быть, случалось заметить, как много можно разглядеть закраткое мгновенье вспышки молнии: иногда целый пейзаж, каждая подробностькоторого врезается вам в память, и вы можете мысленно видеть ирассматривать его много времени спустя. Когда я обернулся к открытойдвери, внутренность сарая осветилась. Сквозь каждую широкую трещину встенах и потолке, сквозь большие пыльные окна в стене лился свет сярко-синего, солнечного неба, а воздух, который я вдохнул, чтобы крикнуть,был самым ароматным, какой мне только приходилось вдыхать. Сквозь широкоегрязное окно этого сарая я смутно — на самый краткий миг — увиделвеличавую глубину лесистой долины далеко внизу и вьющийся по ее днуголубой от неба ручеек, и на его берегу, между двумя низкими крышами,желтое пятно залитого солнцем пляжа. Вся эта картина навсегда врезаласьмне в память, но тотчас же тяжелая дверь задвинулась, хотя мои ногтиотчаянно впивались в шершавое дерево, силясь остановить ее, — и я осталсяодин в холодном, дождливом мраке. Понадобилось четыре-пять секунд, не больше, чтобы ощупью сноваотодвинуть дверь. Но на эти четыре-пять секунд я опоздал. В сарае былотемно и пусто. Внутри не было ничего, кроме старой сосновой скамьи иставших видными при вспышке спички у меня в руке кучек чего-то, похожегона мокрое желтое конфетти на полу. Уже в тот момент, когда мои рукицарапали дверь снаружи, я знал, что внутри никого нет; и я знал, где онитеперь, знал, что они, громко смеясь от внезапного, пылкого, чудесного,удивительного и радостного восторга, спускаются в ту зеленую, лесистуюдолину, к дому. Я работаю в банке и не люблю свою работу; я езжу туда и обратно вметро, читая газеты и напечатанные в них новости. Я живу в меблированнойкомнате; и в старом шкафу, под пачкой моих носовых платков, хранитсямаленький прямоугольник из желтого картона. На одной стороне у негонапечатаны слова: "Действителен по утверждении для одной поездки наВерну", а на обороте — дата. Но дата эта давно минула. И недействителенэтот билет, пробитый узором мелких дырочек. Я опять побывал в Туристском Бюро Акме. Высокий, седеющий человекшагнул мне навстречу и положил передо мной две пятидолларовых бумажки,доллар и 17 центов мелочью. "Вы забыли это на конторке, когда были здесь",- сказал он серьезно. Глядя мне прямо в глаза, он добавил холодно: "Незнаю, почему". Потом пришли какие-то посетители, он повернулся к ним, имне оставалось только уйти. …Войдите туда, как будто это действительно обычное туристское бюро,- каким оно и кажется, — вы можете найти его в каком угодно городе.Задайте несколько обычных вопросов, говорите о задуманной вами поездке, оботпуске, о чем угодно. Потом слегка намекните на проспект, но не говоритео нем прямо. Дайте ему возможность оценить вас и предложить его самому. Иесли он предложит, если вы годитесь, ЕСЛИ ВЫ СПОСОБНЫ ВЕРИТЬ, — тогдарешайтесь и стойте на своем! Потому что второго такого случая у васникогда не будет. Я знаю это, потому что пробовал. Снова. И снова. Иснова. г==============================================================¬ ¦ ЭТОТ ТЕКСТ СДЕЛАН HARRYFAN SF&F OCR LABORATORY ¦ ¦ В РАМКАХ ПРОЕКТА САМ-СЕБЕ ГУТЕНБЕРГ-2 ¦ ¦—————————————————————¦ ¦ !!! Текст предназначен исключительно для чтения !!! ¦ ¦ !! SysOp не отвечает за коммерческое использование текста !! ¦ ¦—————————————————————¦ ¦ HARRY FAN STATION SYSOP HARRY ZAGUMENNOV FIDO 2:463/2.5 ¦ ¦—————————————————————¦ ¦ ОДНО ИЗ САМЫХ БОЛЬШИХ СОБРАНИЙ ТЕКСТОВ (ОСОБЕННО ФАНТАСТИКИ) ¦ ¦ НА ТЕРРИТОРИИ EX-USSR ¦ ¦==============================================================¦ ¦ Если у вас есть тексты фантастики в файловом виде — ¦ ¦ присылайте на 2:463/2, на 2:5020/286 или на 2:5030/106 ¦ L==============================================================-1