Цена чести

«Адеев Е. Цена чести»: Центрполиграф; М.; 1999ISBN 5-227-00339-4Аннотация Серия «Княжеский пир» замышлялась, как «наш ответ Чемберлену». Дескать, в мире три легендарных центра: двор короля Артура, монастырь Шао-Линь и двор князя Владимира. О первых двух пишут книги, снимают фильмы, их знают по всему миру. А мы чем хуже? А вот и ничего подобного, мы не хуже, мы — лучше! Именно под таким девизом Юрий Никитин выпустил первую книгу в эту серию.Эта книга, включенная в серию «Княжеский пир», содержит фантастический роман Евгения Адеева «Цена чести». Он повествует о Велигое Волчьем Духе, который однажды похвалился на княжьем пиру добыть голову бессмертного воина Радивоя. Слово не воробей — пришлось отправляться в путь. И на пути том выпало Велигою и в корчме попировать, и с богами потолковать, и мятежного князя приструнить, и лихую разбойницу приворожить. Вот только беда в том, что тот, чью голову Велигой обещал принести, бессмертен.Евгений АДЕЕВЦЕНА ЧЕСТИПрологВелигой Волчий Дух натянул поводья и конь, недовольно фыркнув, мол, вот еще, только разбежался, встал как вкопанный у верстового столба. Велигой выпрямился в седле, огляделся.Вечер норовил обернуться ночью, в холодном чистом небе едва мерцали первые звезды. За спиной осталась окровавленная последними лучами заходящего солнца громада Киева, впереди терялась в темноте дорога, истоптанная бесчисленными ногами и копытами, разбитая тележными колесами… Чуть левее темнела стена леса, за которую только что косо завалилось солнце, но пара тонких лучиков, прямых, как стрелы Перуна, так и метилась уколоть в глаз сквозь прорехи в тесном переплетении густых ветвей. Справа утопало в светлой дымке обширное поле, оттуда слышались шорохи, белесые клочья раннего тумана двигались, будто тревожимые чьим-то неспешным дыханием.Велигой потрепал коня по холке, тоскливо всматриваясь в дорожную даль. Свежий ночной ветерок понемногу выдувал из башки хмель, и по мере того, как прояснялся рассудок, приходило осознание того, что натворил. Боги… что же он плел? Помнил, как хряпнув в пьяном угаре кружкой по столу, орал перед князем, — самим Владимиром, Ящер его подери! — что пойдет, да еще и сделает, да всех одной левой ногой да штанов не придерживая…— Боги великие, что же я наболтал!Помнил, как вскочил Владимир, и лицо его было каменным, но голос кипел от гнева. Помнил, как князь взмахнул рукой, указав на двери палаты, и сказал так, что разом стихли разговоры за столами, будто все гости разом ложками подавились… сказал, обращаясь к нему и еще нескольким горлопанам, старавшимся перещеголять друг друга в самовосхвалении:— Ступайте! И сделайте руками то, что сотворили глотками!Он говорил еще что-то, но Велигой толком и не помнил, что именно. Только гавкнул в ответ что-то вроде: «Да хоть вот прям сейчас!»… или может «А хрен ли нам, кабанам?!»…Выскочил из палаты, как пинком подброшенный, кажется, снес перила у крыльца, а может, и просто перепрыгнул, влетел на конюшню, двинув по дороге в зубы подвернувшемуся конюху… и вот теперь он здесь, в трех верстах от Киева, стремительно трезвеющий и готовый от стыда сквозь сыру землю провалиться.— Чего ж я наобещал-то! — пробормотал Велигой в глубокой задумчивости. — Ящер меня задери, что же я наплел!Развезло его тогда, ох развезло! Никогда так не нажирался. А тут, пред светлыми очами князя разошелся, разорался, как петух половецкий. А ведь не зря, ох не зря говаривал воевода Дуболом, еще в те годы, когда Велигой на заставе службу нес простым дружинником, мол, что у трезвого на уме, то у пьяного в дупе не держится. Вот тебе и пожалуйте. И что теперь? Плестись обратно в Киев? Куры и те засмеют, не говоря уж о честном народе, князь из палат в шею вытолкает, да еще и под зад коленом поможет, чтоб бежал быстрее… Стыдоба-то какая-а-а-а!!!Велигой вспомнил, какая наивная, щенячья радость обуяла, когда впервые очутился в Золотой Палате, в кругу богатырей князя Владимира — вышел же в люди, вот ведь, значит, ценят! Не зря же за скорость и точность в движениях, за неотразимость молниеносных ударов прозвали сразу Волчьим Духом! Значит, многого стоит… тьфу, цена ему теперь — дырка от кренделя. Поначалу стеснялся — вот ведь, что за народ вокруг, не хухры-мухры, а богатыри, каких свет не видывал. Да хоть во-о-н там сам Илья, который Муромец восседает и гудит как пчелиный улей, через два стола Казарин что-то ожесточенно доказывает Рагдаю, к ним протискивается Алеша Попович с полным кубком стоялого меда, на полдороги его перехватывает Сухмат, начинает о чем-то рассказывать… Сам князь Владимир Ясно Солнышко по палате похаживает, возле него неприметной тенью маячит хмурый Извек, смотрит еще так пристально, как-бы-чаво-не-вышло…Да, первое время чувствовал себя в такой компании, как гусь в курятнике. А потом пообвыкся, расслабился. Стал в разговорах слово-другое вставлять, а где слово, там слово за слово, а где слово за слово, там такое начинается… И чем он теперь лучше болтуна Фарлафа, над которым, было дело, ржали всей дружиной, когда Белоян-волхв подсунул князю ту чашу, что правду кажет?Велигой обшарил себя с головы до ног. Да, слава Богам, хоть из штанов не выпрыгнул, когда к дверям кинулся. И ведь как бы не был пьян, а догадался домой заскочить, сообразил ведь, что в походе нужно кое-что еще, кроме гонора… Все же, воинская выучка взяла свое — коня надежно взнуздал, доспех сидит как влитой, рукоять меча глядит точно из-за правого плеча, рог боевого лука — из-за левого. Колчан, полный стрел — у седла, там же небольшой круглый щит… Эй, где шлем?.. Ух, вот он, как не потерял? Так, в малой калите на поясе чой-то весело позвякивает — ха, и это не забыл! Одна монетка не звенит, а две звенят, но не так… В дорожном мешке тоже что-то есть — ну, это не диво, часто в разъездах, никогда и не распаковывал — что лишний раз вещи туда-сюда тягать?Беглый самоосмотр, впрочем, не принес особых утешений — хотя все равно приятно, что инстинкты воина не подвели, значит, хоть в чем-то еще не окончательно испортился. Но как же стыдно!!! Наплести такое! Уподобиться трепачам, которых, если уж совсем честно, в княжьих палатах и без того как блох на собаке! И что теперь делать?— Прежде всего, успокоиться, — произнес Велигой вслух, — и подумать. Так, Серко?Конь промолчал, всем видом выказывая полное согласие и понимание.— Выбор на самом деле, невелик, — продолжал рассуждать Волчий Дух, чувствуя себя Винным Перегаром, Великим Свином и еще чем-то гадким и противным. — Либо назад… и опозориться перед всем Киевом… да что там, перед всей Русью, опозорить князя… Вот ведь, скажут, какие у него богатыри — языком кому хошь хребет переломят! А о Владимире и так слава идет та еще… Нет, в Киев — ни за что.Конь согласно профурчал что-то по-конячьи.— Можно к Крутогору уйти, или к кому еще… нет, это вообще ни в какие ворота. Клятву на верность Владимиру давал во веки вечные, богами клялся, Рода в свидетели звал. Да если уж честно сказать, после всего случившегося кому такое трепло, как я, теперь за надобностью?Конь ударил копытом — мол, жеребись давай, ясно ведь, даже мне, что выход-то у тебя на самом деле только один!— Н-да… — покачал головой Велигой. — Один. А теперь скажи мне, Серко… ах, ну да, ты ж не умеешь по-человечески… но все равно скажи, как это я вот так вот прямо возьму, и привезу Владимиру голову Радивоя Проклятого?Глава 1Давно это было. Задолго до того, как холодные волны Северного Моря пригнали к берегам славянских земель могучие драккары Рюрика, задолго до того, как родилась и окрепла под рукой Олега Вещего Великая Русь…Далеко-далеко от Киева, в землях за Волгой-рекой на границе владений кривичей и ильменских словен, у самой кромки Великого Леса, что протянулся от Мурома и почти до самого Новгорода жило маленькое племя. Никто уж не помнит, откуда оно взялось, куда сгинуло потом, оставив после себя лишь гряду курганов, избитые временем остовы крепостей… и мрачную легенду, по сию пору шепотом передаваемую из уст в уста.Ратичи — так они называли себя. И верно, великими воителями были сыны этого племени. Видно, была с ними сила Перуна, и не знали они поражений на поле брани.…Еще при рождении волхвы предрекли мальчику славу величайшего воителя, и потому имя ему было дано: Радивой. Ребенок рос на редкость сильным и выносливым, не было для его чутких ушей звука слаще звона клинков. Потому в обучение воинскому делу взяли Радивоя на два года раньше, чем его сверстников. Но мальчик учился наравне со старшими товарищами, ничуть не отставая от них, а уже спустя три года о нем говорили, как о подающем неслыханные надежды молодом воине. Он учился как одержимый, постигая все премудрости военного искусства. Не было оружия, которым не владел бы в совершенстве, и в пешем и в конном бою. На версту прицельно бил из своего богатырского лука, который кроме него не мог натянуть никто, ударом огромного меча рассекал ствол вековой сосны… или яблоко на голове ребенка, не задев нежной детской кожи, ударом кулака ломал бревна, а человека убивал на месте… И хоть и говорят, что сила — уму могила, не было во всем племени его хитрее, изобретательнее и искуснее в военных уловках, обманных ходах, засадах, разведке.Бывалые воины только руками разводили: не иначе, как на юноше лежит особое Перуново благословение. А Радивой рос, мужал, и вместе с ним росли его умения, его сила и опыт. Он отличался во всех сражениях, всегда был в первых рядах и не просто оставался жив — под его богатырскими ударами враги падали рядами, как срезанные колосья.Слава Радивоя распространилась далеко, враги ратичей шепотом выговаривали его имя, женщины враждебных племен пугали им детей, уже давно не осталось богатырей, готовых выйти с юношей на двобой. Двадцати весен от роду Радивой уже командовал сотней, куда сам набирал воинов из таких же одержимых войною, как и он сам. Этот отряд одним только слухом о своем приближении заставлял многочисленные рати кидаться в паническое бегство, ибо прямое столкновение с ним могло сулить только одно: смерть.Но Радивою хотелось большего. Большей силы, большей славы… большей крови. Его воспаленный ум требовал войны. Вечной войны. Требовал всегда. И теперь уже он сам, презирая приказы князя и воевод, наплевав на заключенный мир или перемирие, носился со своей сотней по городам и весям соседей, предавая их огню и мечу. Его пытались остановить, но на Радивоя и его отряд уже не могло повлиять что бы то ни было. Безумные, залитые своей и чужой кровью, проносились они в ночи, оставляя за собой полосу смерти и разрушения.Радивоя и его людей отвергли в родном племени, но он уже не нуждался ни в ком. Он был подобен богу войны, а порой и в самом деле чувствовал в себе божественную мощь. И тогда несколько особо пострадавших племен, в том числе и ратичи, объединили свои силы, чтобы обуздать безумных, и за изгоями началась настоящая охота.Радивой ушел с отрядом в леса, и долгое время напоминал о себе только короткими набегами. Потом исчез вовсе. Об изгоях уже стали забывать, когда они вдруг появились вновь. Но это была уже не просто сотня воинов. Теперь радивоева сотня больше напоминала мрачное порождение царства Ящера. От людей, казалось, остались только серые тени — молчаливые, угрюмые, даже кони их двигались почти без шума. Будто воплощенное проклятие, налетали они на мирные веси, теперь уже не сотрясая небо воинственными кличами, целеустремленные и смертоносные, как волчья стая. Радивой изменился до неузнаваемости. В свои тридцать с небольшим он абсолютно поседел, глаза его стали похожи на бездонные пещеры, в которых плескался багровый мрак. Он почти не говорил, приказы отдавал скупыми жестами. И тогда волхвы дюжины соседних ратичам племен, почуяв неладное, сообща выступили против Сотни Отверженных, как стали называть отряд Радивоя. Оправдались самые худшие опасения: там, в глубине лесов горячий молодой воин столкнулся с некой силой, природу которой давно уж забыли на земле… и то ли нашел с ней нечто общее, то ли подчинил себе, то ли сам оказался в ее власти — никто о том сказать не мог.За Радивоем вновь началась охота всеми племенами, на землях которых по его вине загорелась хоть одна соломинка. Но теперь в одних рядах с воинами шли могучие волхвы, и однажды огромному разноплеменному войску удалось окружить Сотню Отверженных на высоком холме близ Волги-реки. Три дни, не прекращаясь ни на мгновение, длилась кровавая сеча. Блистали холодным мертвым светом клинки Радивоевой сотни, били с чистого неба молнии, вызванные могучими заклятиями волхвов, крики раненых оглашали земли на многие версты окрест поля невиданной сечи. Три дня и три ночи неполные сто человек сдерживали напор нескольких тысяч, и как всегда в первых рядах отчаянно рубился Радивой. Его темные глаза пылали неземным светом, огнем таких мрачных глубин, что закаленные в сражениях воины, роняя оружие падали на колени, цепенея от ужаса.К исходу третьей ночи Сотни Отверженных не стало. Ее воины пали, но каждый унес с собой огромное количество чужих жизней, прежде чем расстаться с собственной. Только на вершине холма еще взблескивал одинокий меч. И первый солнечный луч заблистал на покрытых кровью доспехах Радивоя. И тогда отступили от него наседавшие со всех сторон дружинники, пораженные этим невероятным зрелищем: один воин, бившийся непрерывно три дня и три ночи, но при этом почти невредимый, с ног до головы залитый чужой кровью, но так и не насытившийся ею стоял, озаренный восходящим солнцем на вершине холма, заваленного трупами его друзей и врагов, стоял гордо выпрямившись, в руке его сверкал алый от крови тяжелый меч и ветер играл сединой длинных волос. И они… расступились перед ним — воины, волхвы, воеводы, князья, а он с жуткой улыбкой медленно сошел с холма и скрылся в лесу.Потом опомнились, стряхнули морок, искали многие годы… тщетно. Радивой исчез, как в омут канул. Но никто так и не отважился даже спустя сотню лет заявить о его смерти, ибо сначала в тех местах, а затем и по всем славянским землям поползли слухи о Проклятом Воине. Его видели в гуще самых кровавых сражений, но по окончании их он исчезал так же таинственно, как и появлялся. Многих богатырей и героев, отправившихся в путь и не вернувшихся, находили потом в поле, сраженных в жуткой сече неведомым воином, который не оставлял следов кроме страшных ран, нанесенных огромным мечем… Говорят, что спустя почти двести лет, когда на клинках пришельцев из-за моря поднялась Новая Русь, сам Олег Вещий повстречался как-то с Радивоем, но чем кончилась их встреча, о том молва молчит… зато упорно твердит, что еще бродит где-то по Руси Проклятый Воин в поисках своей следующей битвы…* * *Все это Велигой знал из песен кощунников, из рассказов волхвов, из народной молвы. Когда крикнул на княжьем пиру, что пожелай того Владимир, и он бросит к его ногам голову Радивоя, в нем кипела молодая кровь, распирало удалью и ощущением собственной силы. Но теперь, когда ушел из головы хмель, в памяти разом всплыло все, что слышал про этого легендарного богатыря, которому служили тайные силы, о которых даже волхвы говорили шепотом, да и то неохотно. Что потянуло его за язык? Ну, да слово — не воробей, вылетит — таких поймаешь…— Есть, Серко, еще один выход. — Невесело проговорил Волчий Дух, отпустив поводья, и тронув коня пятками. — Во-о-о-н, видишь березку? Ремешок на сучок… то-то воронам и прочим курицам веселья будет, а? Да шутю я так, то есть, шучу… или шушу? А, Ящер с ним… Ну что, поехали Радивоя искать? Попросим голову, может, так отдаст. Вдруг их у него несколько, про запас, как думаешь?Конь тихим ржанием высказал все, что думает по этому поводу, и пошел в ночь легкой рысью. Велигой тоскливо съежился в седле, опустив голову и погрузившись в мрачные мысли. В перелеске слева ухнул филин, в траве заорали противными голосами цикады, или что там еще такое горластое, вдалеке послышался волчий вой.— Однако, насколько я слышал от волхвов, — хмыкнул Велигой, — Боги ночь придумали, чтоб люди дрыхли. И кони, наверное, тоже. Как я помню, тут через версту с гаком, а гак еще и с крюком… короче, где-то поблизости есть неплохая корчма, даже клопы не в каждой щели… Да и жратвой не вредно было б запастись — кто его знает, сколько протаскаемся…Корчма обнаружилась часа через два, когда Велигой уже вполне уверился, что либо спьяну поехал вообще не той дорогой, либо проглядел заведение в тумане, либо за те две недели, что он проторчал в Киеве, корчму кто-нибудь стибрил. Однако же вот она, окошки светятся, у коновязи лошади разговаривают о своем, о конячьем, на заднем дворе сонно кувыкают куры, бобик подзаборный забрехал, заслышав чужака, доносятся голоса постояльцев, нельзя сказать, чтобы особо трезвые…Ворота были заперты. Велигой не слезая с коня стукнул в створку кулаком в латной рукавице. Грохнуло так, будто в ворота шарахнули тараном, но понадобилось еще пара-тройка ударов, от последнего из которых угрожающе закачался забор, чтобы дверь корчмы наконец распахнулась. Хозяин появился на пороге с увесистой дубиной в руке, заняв своим дородным телом почти что весь дверной проем.— Кого там носит среди ночи? — гаркнул он неприветливо.— Исполать, хозяин, — весело крикнул в ответ Велигой. — Гость в дом — Бог в дом!— Это ты, что ль, Бог? — вопросил недоверчиво хозяин.— Не, я гость. — ответил Велигой. — А за ворота я заплачу, заплачу… вот только доломаю, и заплачу…— А, ну тогда заходи, — хозяин быстро спустился по лестнице и принялся возиться с засовом. — А ворота… я уж как-нибудь сам, если понадобиться… эй, Зуйко, не время спать, хозяйство в опасности, принимай коняку гостя дорогого.С сеновала соскочил заспанный паренек весен двенадцати отроду, подхватил Серко под уздцы. Велигой со вздохом облегчения выбрался из седла, быстро отцепил от него весь свой арсенал и переметные сумы. Мальчишка увел Серка в темноту к коновязи, и воин услышал как конь благодарно пофыркивает, освобождаясь от противной штуки, которую злые люди зачем-то придумали напяливать на спины бедным лошадям. Хозяин, получив наказ сготовить по-быстрому что-нибудь перекусить, — да побольше, побольше! — скрылся внутри заведения. Отряхнувшись от дорожной пыли и плеснув на лицо пару пригоршней воды из колодца, Велигой направился к дверям корчмы, предвкушая тепло и уют, ужин и спокойный сон под крышей.Как и полагается, не успел Волчий Дух поставить ногу на первую ступень, как дверь перед ним гостеприимно распахнулась, и из нее в соответствии со всеми неписаными корчмовыми правилами вылетел головой вперед хилой комплекции мужичок, традиционно пропахав рожей глубокую борозду в пыли. Вслед ему выскочили двое амбалов, и принялись дружно и с удовольствием пинать ногами распростертое тело. Велигой некоторое время задумчиво наблюдал за этим сложным процессом, но когда двое подхватили мужичка, и поволокли к воротам, осмелился поинтересоваться:— Эй, хлопцы, неужто не поленитесь ворота открывать?— Дык, зачем? — гоготнул один, а второй добавил голосом, достойным простывшего за зиму медведя. — Что, мы его так не перекинем?— Верно… — пожал плечами Велигой, сбрасывая с плеча переметные сумы и щит с колчаном. — Зачем ворота открывать, когда и так перекинуть можно…Амбалы загоготали, и один из них, наверное, все еще продолжал веселиться, перелетая ворота в самой высокой точке. Второй сообразил вовремя, отскочил в чуть в сторону, Велигой просто достал его кулаком в челюсть, и мужик со скоростью выпущенного из баллисты камня врезался спиной в створку. И без того расшатанные ворота с грохотом рухнули вместе с половиной забора, придавив первого весельчака, по всей видимости так и не успевшего подняться.Велигой подхватил их жертву за шкирку и поставил на ноги. Мужичок утирал рукавом кровавые сопли из разбитого носа, очумело глядя на своего спасителя.— С чего это они тебя? — Спросил витязь, критически оглядывая спасенного.— С крыльца… — всхлипнул мужичонка.— Ясно… — понимающе кивнул Велигой. — Значит, за дело.* * *Народу внутри было не так уж и много, зато гуляли основательно. Велигой невольно подумал, что, вот уж истинно, дурной пример заразителен. Если у самого светлого князя вечный пир, то уж простому-то люду грех не веселиться… Треть присутствующих уже успела переместиться под лавки, поэтому свободного места было хоть отбавляй.Велигой уселся в углу, завозился, устраиваясь поудобнее, наступил под лавкой на что-то мягкое, в ответ раздался донельзя возмущенный рык, и снизу на витязя глянула звериная морда, которая могла бы принадлежать собаке, чересчур напоминающей крупного волка. Велигой быстро убрал ногу с лапы этого чуда, и зверь с тихим ворчанием спрятался обратно.Двое отроков во главе с хозяином принесли блюда с толстым жареным гусем, еще какой-то мелкой живностью, явно в недавнем прошлом тоже пернатой, кувшин пива. Отроков хозяин отправил на кухню, по-видимому за тем, что осталось, а сам укоризненно глядя на Велигоя проговорил:— Ну зачем было забор-то доламывать?— А что тут безобразят всякие, людями кидаются? — Спросил Велигой, и добавил: — Ты бы, хозяин, нанял что ли парочку молодцов, чтобы охраняли тебя да гостей от всяких оболтусов…— Так ведь… это… — промямлил хозяин. — Так ведь они и охраняли…На это Велигой не нашел, что ответить и предпочел вцепиться зубами в истекающего жиром гуся. Спохватился, оторвал ногу, кинул по лавку — неудобно все-таки перед зверем, вроде как ни за что, ни про что лапу отдавил. Там довольно заурчало, захрустело костями. Велигой подумал, налил в берестяной ковшик пива, отправил вслед за гусячьей ногой, разумно полагая, что хрупать вот так, в сухомятку несколько несподручно… или не сподлапно?Блюдо с перепелами быстро опустело, руки сами тянулись к горке печеных карасей, или что это там такое с плавниками, пива в кувшине оставалось еще чуть больше половины. За другими столами выпивка текла рекою, местами вспыхивала перебранка, а где слово, там слово за слово, а где слово за слово там… как обычно. Вот, уже из дальнего угла донесся звук сочной оплеухи — что за пьянка без доброй драки? Даже в княжеских палатах зубы так и сыплются, половина лавок наутро перекорежена, посуда побита, а какая не бьется, та помята… Было дело, сам Илья Муромец разошелся — так потом три дня пировали в Серебряной Палате, так как в Золотой ни одного целого стола не осталось, дубовые половицы — и те потрескались…Велигой расправился с карасями, когда драка наконец-то завязалась всерьез. В дело уже пошла посуда, потихонечку задействовали лавки. Волчий Дух угрюмо наблюдал за разворачивающимися событиями. Приелось, ох как приелось. Скучно.Из кухни выскочил хозяин, схватился за голову и с дубиной наперевес кинулся в гущу дерущихся. Некоторое время его не было видно, затем дородную тушу вынесло из кучи-малы с разбитой рожей и уже без дубины.Ковыляя, хозяин двинулся к столу Велигоя.— Ну, что ты наделал? — жалобно спросил он.— Что? — недоуменно пожал плечами Велигой. — Сижу, никого не трогаю, пиво пью…— Пиво? — всхлипнул хозяин. — А кто моих мордоворотов под забор отдыхать отправил? Как теперь гостей дорогих утихомиривать?Велигой хотел было ответить, что это, в общем-то, не его дело, что хозяйские амбалы только на то и годны, чтобы тех, кто в три раза меньше их через ворота кидать, но затевать долгий разговор не хотелось. «Ящер с вами со всеми, — подумал Велигой. — Сейчас покажу, как у нас в Киеве коровы лягаются.»…Хозяин только недоуменно захлопал глазами, когда гость, медленно поднявшись из-за стола ,вдруг мгновенно оказался в самой гуще драки, превратившись в сплошной вихрь взрывных движений. Соприкоснувшихся с этим вихрем отбрасывало в стены с разбитыми носами и губами, некоторые оставались лежать, согнувшись в три погибели, некоторые еще пытались встать, каковые попытки разом пресекались при следующем соприкосновении с чудовищным ураганом, в который превратился странный гость…Велигой перевел дух и огляделся. В корчме висела звенящая тишина, только где-то неспешно капало вино из разбитого кувшина.— Теперь хорошо? — спросил он, вытирая со щеки чью-то кровь вперемешку с еще чем-то склизким и противным.— Х… х… х… х… — хозяин, похоже, начисто разучился владеть собственным языком.— Так плохо? — озадаченно спросил Велигой. — Так ведь даже не все столы переломал…— Э… А… Почивать где изволите? — промямлил наконец хозяин.— А где клопов меньше? — спросил Велигой. — Страсть, как не люблю этих зверюг. Хозяин, пошатываясь, двинулся к лестнице на второй поверх, махнув приглашающе рукой, мол, все устрою, только бы успокоился. Видно же — не простой проезжий. С головы до пят в сверкающей броне, вооружен до зубов, вся рожа в глубоких шрамах… Охранников покалечил, гостей по стенам размазал, забор сломал — чего доброго, скоро за самого хозяина примется, и корчму по бревнышкам раскатает…Велигой двинулся следом, на мгновение обернулся, оглядывая «поле брани», где, впрочем, брань стояла какая-то вялая — все больше по углам да под стенами, к тому же вперемешку с оханьем, аханьем и кряхтением. Неожиданно взгляд встретился с глазами странного пса, так похожего на волка, внимательно наблюдавшего за ним из-под лавки.Глава 2Лучик утреннего солнца просочился сквозь ставни, прицельно угодил в кончик носа. Велигой чихнул — с потолка посыпалась пакля — и проснулся. Первое мгновение соображал, где, что, как, когда и за каким, потом вспомнил все, что произошло вчера и на душе опять стало гадко. Выбрался из-под плаща, в который закутался на ночь, выловил пару блох, перекочевавших на тело из соломенного тюфяка, небрежно брошенного на то, что хозяин гордо именовал кроватью. Встал, натянул сапоги, потянулся, подошел по угрожающе скрипящим половицам к окну и распахнул ставни.На заднем дворе с деловитостью воеводы расхаживал петух в окружении десятка кур, прокашлялся, заорал, как купец на пожаре. Поодаль сгрудилось стадо гусей, с боярской надменностью озирая окружающее круглыми глазами. В глубокой луже нежилась крупная хрюшка, подставляя раннему солнышку то один серый от засохшей грязи бок, то другой. У колодца возилась с ведрами баба, в углу двора девчушечка лет семи-восьми вооружившись прутиком караулила от ворон наседку с выводком цыплят. Зуйко — тот парнишка, что вчера принял Серка, деловито прошествовал через двор к колодцу с парой ведер — не иначе как для коней воду тягает.Велигой потянулся, кишки в животе объявили голодный бунт, громким хрустом и урчанием напоминая, что то, чем кормил вчера — того уж нет, а пузо старого добра не помнит…На нижнем поверхе уже почти не осталось следов вчерашней драки, разве что появились новые столы взамен изломанных накануне. Час ранний, народу мало, хозяин снует между столами с мокрой тряпицей — чистоту наводит. Увидав Велигоя, почтенный корчмарь аж подпрыгнул — небось, все утро сам себя старался уверить, что странный гость просто приснился, а столы — да их каждый день ломают все, кому не лень… Видя огорченное лицо хозяина, Велигой вложил ему в руку золотой и недвусмысленно кивнул в сторону кухни. Корчмаря как ветром сдуло.Волчий Дух сбегал к колодцу, с наслаждением умылся, и вернувшись в корчму уселся на свое вчерашнее место. Ноги теперь ставил аккуратно, хоть и сомневался, что давешняя псина все еще сидит под лавкой — небось давно смылась по своим псячьим делам.Хозяин приволок горшок каши, кувшин с пивом, и Велигой на некоторое время с головой окунулся в поток одуряющего запаха, целиком и полностью посвятив себя подавлению голодного бунта в пузе.Когда на стол упала тень, он оторвался от уже ополовиненного горшка, готовясь на всякий случай без разговоров бить в морду, если это кто-нибудь из вчерашних драчунов решил вдруг продолжить беседу.Обладателем тени и в самом деле оказался давешний знакомец — тот самый, которого хозяйские битюги вознамерились отправить в полет через ворота.— Исполать… — сказал робко мужичонка, кланяясь в пояс.Велигой кивнул в ответ, жестом указал место рядом с собой и сделал знак хозяину, чтоб сию секунду был здесь, не телепенился.— Я… это… — проговорил мужичонка, теребя руками мятую до невозможности шапку. — Вчерась… в опчем, я… это… ну это… э… спасибо.— И ради чего столько слов? — пожал плечами Велигой. — Ты голодный?Мужичок поспешно закивал.— Хозяин… в общем, повторить. — отдал распоряжение Велигой, и почтенный корчмарь ускакал на кухню с резвостью отрока.— Так за что они тебя? — спросил Волчий Дух, делая ударение на «за что» , памятуя вчерашний ответ.— За шкирку… — ответил мужичонка, грустно глядя на здоровенного витязя, который не понимает того, что и козе понятно, даже безрогой.— А чем им твоя шкирка не понравилась? — Велигоя такая манера вести беседу уже начинала понемногу злить.— Да ничем…вернее всем… Захожу, говорю: дайте, люди добрые пожрать ради Богов. Вот этот вот хороший человек, — мужичонка кивнул в сторону кухни, — ставит на стол кашу и говорит, мол, кушай, ради Богов. А когда каша кончилась, подходит и говорит — давай деньги. Я ему — какие деньги, я ж ради Богов! Он в сторонку отошел, а эти двое, большие и плохие, подходят и говорят, мол, ну, сейчас мы тебя к Богам и отправим. За деньгами, наверное, послать хотели…— Ясно. — улыбнулся Велигой. — Зря я, наверное, вчера вмешался, ты, небось, расстроился, что Богов не повидал?— А… — махнул рукой мужичок. — Чего я там не видел? Я ж что, я всегда с Богами… Про меня так и говорят люди, мол, убогий у нас Репейка.Оно и видно, подумал Велигой. Сволочь все-таки хозяин, Богами обиженного совестно обижать. И когда корчмарь приволок второй горшок с кашей, Волчий Дух демонстративно подвинул его Репейке, а сам бросил на хозяина свой самый грозный взгляд, и даже рожу скорчил пострашнее. Бедняга, побледнев как покойник, дал деру, будто в воздухе растаял.Репейка ухитрялся одновременно работать и ложкой и языком, уплетая кашу так, что только треск стоял за ушами, однако одновременно успевал без умолку болтать языком обо всем на свете и ни о чем вообще. Велигой потягивал пиво, возвращаясь мыслью в княжьи палаты и к своему дурацкому обещанию.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 скейт борт купить    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/limonta/piccolo-paradiso/93224/ 

Что-то теплое уткнулось в штанину, Волчий Дух глянул вниз — под лавкой все так же сидел вчерашний зверь, смотрел внимательно желтыми глазами. Велигой свистнул хозяину, тот примчался летним ветерком и замер, вытянувшись во фрунт.— Что за зверюга? — спросил Велигой, указав на пса. — Чья?— Да приблудный он… — пробормотал хозяин и замялся, не зная, как обращаться к человеку, способному, похоже, одним плевком утопить его вместе со всем хозяйством.— И что, так целыми днями под лавкой и сидит? — Волчий Дух пропустил заминку мимо ушей, так как единственным на данный момент достойным себя званием считал почетный титул «Четырежды Олуха Всея Руси».— Да нет, вылазит иногда… — пожал плечами хозяин. — Да на эту лавку почитай что никто никогда и не садиться, не все ж такие смелые… Пробовали выгнать — так он тут такое устроил! Троих княжьих дружинников на ворота загнал. Хотели они в него из луков, да я подумал, и не дал, пущай, мыслю, хозяйство бережет, ежели кто залезет. Коли с дружинниками сладил, то уж какую-нть тварь голоштанную и подавно загрызет, и как по батюшке не спросит. Глянь-ка, раз в раз на волчару похож, да наверное и есть волчара, только странный такой какой-то…— Ясно. — сказал Велигой. — А как кличите?— Волчарой и кличем. — ответил хозяин. — А как еще-то? Он же не представился…— Еще не хватало! — сказал Велигой, с сожалением расставаясь с серебряной монеткой. — Еще пива, и Волчаре что-нибудь перекусить… эй, только не кочергу и не мою ногу, знаем мы вас!Волчаре принесли бараний бок, довольный зверь утащил его под лавку. Чудной он, подумал Велигой, ох, чудной. По виду — сущий волк, но вялый какой-то… да и где это видано, чтоб волки под лавкой в корчме жили? Уж не больной ли, часом? Хм, больной не больной, а троих дружинников на ворота загнал, если хозяин не врет…Репейка подергал Велигоя за рукав и витязь раздраженно отметил, что прозвание закрепилось за юродивым не зря — похоже, теперь отцепиться от него вряд ли скоро удастся.— Слышь, богатырь, я это, как его, вроде как должон тебе остался… — сказал убогий, смешно морща нос, что по всей видимости должно было означать выражение крайней серьезности.— Ничего ты мне не должен. — буркнул Велигой.— Нет, должон, должон! Ты меня от плохих людей защитил? Защитил. — Репейка загнул палец. — Кашей кормил? Кормил. Меня никто не любит, кроме Богов, потому я и убогий, никто, кроме Богов мне добра не делает…Вот уж добро, подумал Велигой с жалостью. Стукнули бы дурачка молнией, чтоб не мучился, унижений не терпел, и дело с концом. А в вирый таким вот юродивым дорога прямая, верная, без колдобин и ухабов…— А ты добрый. — серьезно закончил Репейка, таким тоном, будто княжий указ зачитал. — А на добро Боги велят добром, добром… Как тебя звать-величать, добрый молодец?— Ох, ну вот еще на мою голову… — вздохнул Волчий Дух. — Велигоем зовут.— Вот что скажу, Велигоюшко! — Зашептал убогий прямо в ухо витязю. — Вижу ведь, думы тебя тяжкие одолевают, кручинишься. А одежка-то на тебе не простая, и в калите не пусто, и конь богатырский… Не иначе, самого Владимира, светлого князя волю исполняешь!Исполняю, мысленно сплюнул Велигой. Вот уж говорят — дурная голова ногам покоя не дает. Не Владимир и не кто-то там — сам себе задание придумал. Где Радивоя искать? Его уже лет триста никто толком и не видал. А если и видал, то уже не расскажет. Велигой вздохнул, отчаянно пытаясь найти выход из тупика, в который сам себя загнал. «Но дурачок, дурачок-то! — подумал он бросив взгляд на Репейку. — И одежку приметил, и чем хозяину плачу, и коня… и сапоги с бронею, что не простым мастером сделана, небось, тоже оценил!»А ведь чем Ящер не шутит… слухами земля полнится, а такие вот дурачки, на самом деле, иной раз знают о том, что делается вокруг побольше некоторых мудрецов. Умом слабые только на одну сторону — на ту самую, которая отвечает за навыки, необходимые для выживания в этом жестоком и несправедливом мире, они на самом деле видят больше других, ибо с безумца спрос мал, к работе такого не приставишь — себе дороже… вот и смотрит дурачок не в землю, а в небо да вокруг себя и всем существом впитывает то, что шепчут ему земля и небо, поют птицы и говорят люди…— Скажи, скажи Репейке, в чем твоя кручина? — приставал убогий, продолжая дергать витязя за рукав.— Рубаху порвешь… — пробурчал Волчий Дух.«Скажу, — подумал вдруг, — как есть скажу, авось хуже не будет, потому как хуже уже некуда…»— Про Радивоя Проклятого слыхал? — спросил Велигой буднично, будто бы этот самый Радивой ему гривну задолжал.Дурачка словно по лбу шарахнуло. Он замолчал так неожиданно, что Велигою показалось, что исчезли все звуки на земле, оставив лишь зловещую тишину. Под лавкой завозился Волчара — показалась его голова, спряталась обратно, напоследок будто придавив пристальным, тяжелым взглядом золотых глаз.— Радивой… — протянул наконец Репейка, в суеверном ужасе округлив глаза. — Его небо не зрит и земля не слышит, о нем огонь не знает и вода не остудит жара его сердца…— Это я и без тебя знаю. — буркнул Велигой. — Чай, тоже не глухой, и кощунников слышал. Где его искать, вот в чем загвоздка?— А… зачем тебе Радивой? — спросил убогий, хлопая глазами.— Да сам он мне без надобности. — Велигой привалился к стене и прикрыл глаза, задумчиво гоняя по столу берестяной ковшик. — Мне голова его нужна.— Голова?!!…* * *Да, Велигоюшко, накликал ты беду на свою шею. — протянул Репейка. — Радивоя и найти-то — уже целое дело, а голову… он скорее сам твою заберет.— Да знаю я, знаю! — раздраженно отмахнулся Велигой. — Так ведь меня никто за язык не тащил, сам напросился. Похоже, теперь до конца жизни буду ветра в поле искать, как дурак. Хотя почему «как»?— Не, это я дурак! — гордо возразил Репейка.— Вот когда тебе это скажет кто-нибудь, так и отвечай, что, мол, я еще что, вот был тут один с мечом, Радивоя искал… до сих пор, наверное, ищет.— А ты к волхвам не ходил? — спросил убогий. — Может, что да подсказали бы…Ящер мне на голову, подумал Велигой, а ведь и впрямь… Ух, дурило, дурилушко, ведь мог бы там же, в Киеве хоть того же Белояна порасспросить, уж он-то точно должен хоть что-то знать… нет, сорвался, как сосулька с крыши — эх, щас, княже, сбегаю, только портки подтяну, мое место за столом не занимать… Ох, дурила… а теперь в Киев путь заказан — люди скажут вот, мол, оказывается помимо глотки и голова еще, как ни странно, нужна бывает. Что, спросят, протрезвел, богатырь — в дупе штырь? Нет, нельзя в Киев, нельзя…— Не ходил, — признался Волчий Дух с тяжелым сердцем. — Нет, раз до сих пор ума не нажил, значит, дураком и помру. Своей головы нет — чужую не приставишь, а дупой думать мы все молодцы… Ну что мне, свою что ли башку Владимиру принести? Все равно мне от нее толку мало, сам пользоваться не умею…— Погоди… — Репейка наморщил лоб и принялся ожесточенно драть ногтями затылок, всеми силами выказывая мыслительный процесс.Велигой сидел, уставившись в одну точку. «Чего я жду? — Подумал вдруг. — Пора бы уже и в путь, так нет, сижу тут, разглагольствую с умалишенным и жду, когда он родит, наконец, очередную мудрость…»— К Барсуку тебе надо, — сказал вдруг Репейка.— К какому барсуку? — не понял Велигой.— К Барсуку… — повторил Репейка, искренне удивленный тем, что такой большой и умный не знает самого Барсука.— Кто это? — спросил Волчий Дух. — Еще один такой же, как ты… ой, извини… необычный?— Да, необычный, необычный! — закивал убогий, вновь хватая Велигоя за рубаху. — Волхв он, в лесу живет, верст десять отсюда будет, с гаком.— А в гаке сколько? — поинтересовался витязь.— Да верст двадцать… — пожал плечами Репейка. — А к Барсуку тебе надо, надо! Он все знает! Хоть и далече живет, а наши мужики завсегда за советом к нему бегают.Понятно, расстроено подумал Велигой. Живет в лесу какой-нибудь дед, траву собирает, всякую бяку из нее варит, пням кланяется, может даже еще дурнее Репейки, но для простого весянина всякий, кто непонятен, живет не как люди — уже дурак… либо волхв. Раз такой вот дедок живет в уединении и незнамо чем там занимается, — значит наверняка волхв. А что иной раз сморозит такое, что и сам вряд ли поймет, так это ж от мудрости великой, она на то и мудрость, чтобы простому человеку не понять, иначе б все мудрецами были.Репейка, видя, на лице витязя сомнение, еще сильнее потянул за рукав, так что ткань затрещала.— Он в грядущее зрит! — сообщил убогий таинственным шепотом.— И что ж он там увидал? В грядущем? — усмехнулся Велигой.— А ты не смейся, не смейся! Еще зимою нагадал Сыпачу, что у него по весне свинья сдохнет…— И сдохла?— Да и не было у него ее никогда! А вот жена и в самом деле преставилась, и правду молвить — та еще свинья была…— Ясно. — сказал Велигой, поднимаясь. — Это и я тебе нагадаю, хоть и не волхв, что вон та балка, нет, не туда смотришь, вот эта, что над нами, не позднее будущего лета рухнет и двоих зашибет.— Тоже мне, предсказал! — усмехнулся Репейка. — И так видно, что вся прогнила, жуки сгрызли, а хозяин пока сообразит, пока почешется… А что двоих пришибет — так это смотря сколько народу в корчме будет. А то и всех пятерых прихлопнет.Велигой внимательно посмотрел на убогого.— Слушай, раз ты такой умный… хм… то почему ж тогда дурак? — глупо спросил он.— Родился таким. — пожал плечами Репейка.«Да, — подумал Велигой, — полна чудес земля Русская! Где еще умного дурака увидишь!»— Так где твой Барсук, говоришь, живет? — спросил Волчий Дух.Глава 3В ближайшей веси надо бы тебе хоть какого завалящего конька купить. — рассудил Велигой, критически оглядывая дурачка. — Раз уж до твоего волхва двадцать верст с гаком, а в гаке еще двадцать… хм. Пешедралом топать — ноги отвалятся.— А ближайшая — это как раз где живу. — пожал плечами Репейка. — У Тыри есть пара кобылок на продажу, и не дорого просит — свое бы вернуть.За спиною осталось то, что некогда было оградой постоялого двора, впереди лежала пыльная дорога.— Ты хоть верхом-то умеешь? — спросил витязь, безуспешно пытаясь представить себе дурачка в седле.— А что там уметь? — удивился тот. — Не мне же — коню ноги переставлять.— Хм, в седле сидеть — не то, что на печке. — предостерег Велигой.— А разве на коне другим местом сидят? — распахнул глаза дурачок.— Да нет, тем же самым, — пояснил витязь, — только вот по другому. Будешь на коне, как на лавке рассиживать, потом месяц вообще не сядешь… хм, на то, что ниже спины. Ну да ладно, авось научишься.Некоторое время шли молча. С неба нещадно жарило солнце, Боги сегодня явно перестарались, в сухом, горячем воздухе над придорожными камнями дрожало марево. Велигой разумно решил не надевать броню, только меч привычно закинул за спину, остался в рубахе, шитой петухами, вокруг головы повязал, придерживая волосы, плетеный кожаный ремешок. Серка вел в поводу — негоже восседать верхом, когда твой спутник пешком шлепает. Репейка шагал широко, загребая босыми ногами дорожную пыль, за спиной болтался дорожный мешок, полный, как и переметные сумы на Серке, всяческой снеди.В раскаленном воздухе роями носились толстые слепни, жалили почище стрел, поля и рощи вокруг звенели птичьими трелями. В небе — ни облачка, но Велигой точно знал, что погода — штука коварная, для того Боги ее и придумали, чтобы люди не зевали. К вечеру, или, по крайней мере, не позже завтрашнего утра будет дождь. И голова опять разболелась — последствие лихого удара печенежской палицы. Лет пять уж прошло, а все равно, к перемене погоды трещит, как лавка под задом, дождь не хуже любого волхва предсказывает. Еще в Киеве ходил к Белояну, советовался. Медведеподобный волхв долго щупал голову, сопел, хмыкал и гыкал, набрал по скрыням какой-то дряни, сделал настойку, велел пить эту гадость при первых же признаках боли и наказал голову беречь любой ценой, хоть два шлема надевать, потому как стукнут хорошенько еще разок — и все, станет во, как Репейка. «Врешь, медвежья морда, — подумал тогда Велигой, — я еще с тобой по части крепости башки потягаюсь…» Однако настойку с тех пор всегда возил с собой.Репейка украдкой поглядывал на своего спутника. Видел, как снял с пояса баклажку, морщась отхлебнул, повесил обратно. Какой все-таки богатырь, подумал дурачок. Не то, чтоб уж очень огромен — видал и побольше, — вон, Илья Муромец через весь проезжал, так издали подумали, что воз сена катят — но и Велигой в плечах широк, весь налит молодой силушкой, под рубахой перекатываются горы мышц. И в то же время гибкий, в движениях плавен и быстр, как истинный боец, потому как при такой мускулатуре такую точность и подвижность не наработать ни в кузне, ни за сохой, ни плотницким топором, а лишь непрестанными воинскими упражнениями.— Велигоюшко… — позвал дурачок.— Я за него. — отозвался витязь, не поворачивая головы.— А отколь ты родом, коли не секрет? — спросил Репейка. — На киянина не больно-то похож…«Да, — подумал Велигой, — с моей-то кривой рожей за местного при всем желании не сойду, и волосом черен, аки вороново крыло — таких тут не часто встретишь…»— Из тиверцев я. — ответил Волчий Дух. — Из самых что ни на есть тиверистых.— То-то я и смотрю, не иначе как с юга откуда-то, — кивнул Репейка. — А сюда как попал?— А как все попадают, — пожал плечами Велигой. — Мы, тиверцы, давно уж в Новой Руси… Дед мой ходил с Олегом на Царьград, отец на заставе погиб, и сам я с шестнадцати весен в младшей дружине. Потом тоже застава, с печенегами бился — по башке получил, до сих пор в ушах звенит… Под Полоцком был, а там, видно, приглянулся кому… Сам не понял, как в Киеве очутился, в старшей дружине, а потом и при самом светлом князе Владимире оказался…— При Владимире… — прошептал почтительно Репейка. — Вот так прямо сидишь в золотой палате, вино пьешь, а вокруг тебя… Илья Муромец, Добрыня, Казарин, Лешак — попов сын, Рагдай, Руслан, бояре именитые, гости заморские… сам светлый князь Владимир — Ясно Солнышко! Расскажи, Велигоюшко, каково это — в одной палате с князем мед пить? О чем люди на княжьих пирах говорят?Велигой грустно улыбнулся.— Поначалу страшновато было… Я ведь тоже не невесть какого знатного рода, к богатым пирам не привычен. А потом… втянулся. Да и ничего такого страшного нет, люди — они везде люди, и все, в общем-то, одинаковые. Да и князь, не поверишь, оказывается тоже человек!— Да ну? — глаза дурачка распахнулись, как крепостные ворота.— Родом клянусь! — подтвердил Велигой. — А что касаемо разговоров… да о чем везде люди говорят? О жизни, о бабах, о том где, что почем, златом да ратными подвигами хвалятся… Я этих историй наслушался — во, не лезет больше, потому как сам вот нахвалился, а теперь идем мы с тобой незнамо куда к какому-то зверю, что в норе живет. Разве что гости заморские историю расскажут, а иной раз такое брякнут, что все чуть не под стол падают со смеху.— А что брякнут? — Репейка, похоже, если уж приставал с вопросами, так похуже настоящего репья цеплялся. — Что?— Ну, — Волчий Дух задумчиво почесал затылок, пытаясь вспомнить хоть что-то смешное. — Давеча вот принимали посла с Риму, ну все как положено, грамоты там разные, толмач суетиться, потом за стол — угощайся, гость дорогой, чем Боги послали… Ну, послали ему Боги тогда лишнюю чашу вина, выдул ее и пошел нас уму-разуму учить. "Наши с вашими, — говорит, — одного роду-племени, у нас даже слова в языках общие корни имеют ". Ну, князь светлый его и вопрошает, как так, мол? А тот ему и говорит: «Знаешь, монсиньор светлейший князь, откуда в русском языке слово „стибрить“, а?» Нет, говорит Владимир, по-моему, всегда было… А гость ему в ответ: «Ан нет, не всегда. Есть у нас река такая, Тибр называется. Так вот, было дело, ваши ушкуйники уперли там у нашего купца две баржи товару. С тех пор и пошло — стибрить, украсть то есть…»— А князь что? — спросил Репейка.— А что князь? Князь дивится, а воевода наш главный, Претич, репу почесал, покряхтел, поднялся, да и вопрошает гостя заморского: «А у вас, — говорит, — случаем, в городе Пиза, ничего не пропадало?»* * *Веси достигли к полудню. Жара к этому времени стала совсем невыносимой, с Велигоя пот лил в три ручья. С неудовольствием подумал, что хоть сам с юга, вроде бы должен быть привычен… ан нет. Здесь воздух суше, тверже чем в родных тиверских землях да и солнце тут, наверное, Боги повесили другое — жестокое, коварное… Репейка, казалось, жары не замечал вовсе — шел веселый и бодрый, улыбался во весь рот, что-то напевал.Весь оказалась большой, богатой. Дорога превратилась в ухоженную улицу, добротные, чистые дома, иные в два поверха, двумя рядами выстроились по обе стороны. Плетни ровные, ухоженные, с непременными горшками на столбах. Народу на улице мало — хоть и привыкли к здешней чудной погоде, а все же вылезать без особой нужды под палящее с раскаленного неба солнце, похоже, не хотелось никому. Только стайки ребятни резвились во дворах — им-то что, жара — не жара, а детство раз в жизни, надо пользоваться…Репейка гордо смотрел по сторонам — вот моя деревня, вот мой дом родной.Велигой одобрительно кивнул: хозяйственный народ живет, не ленивый. Поэтому, когда из-за плетня вдруг вылетел, и, подняв облачко пыли, покатился под ноги небольшой камень, витязь сначала не понял, что, собственно, происходит.Из-за плетня просвистел еще один камешек, потом раздался детский смех и улюлюканье. Шестеро ребятишек весело прыгали, указывая пальцами на Репейку. Тот беспомощно улыбался в ответ, разведя руки в стороны. Самый старший из ребят подхватил с земли камень, его товарищи с готовностью сделали то же самое.— Репейка! Репе-е-е-ейка! Дурачок! Б-э-э-э-э-э! — корча рожи, кричали сорванцы, и в сторону убогого сорвался уже целый град камней. Дурачок только прикрыл руками голову, продолжая глупо и беспомощно улыбаться.Велигой остановился. Старший из пацанов подхватил следующий камень, довольно увесистый и, скроив Репейке гримасу, с силой запустил этим булыжником в дурачка.Волчий Дух резко выбросил руку, перехватил камень на лету, и, не особо стесняясь в силе, запустил его обратно в сопливого метателя. Раздался звучный удар, мальчишка с размаху сел на задницу, и ухватившись за разбитый лоб, тонко и противно заныл: «Тя-тя-я-я-я-а-аа!» Его приятелей словно веником вымело.Велигой не оглядываясь двинулся дальше. Репейка смотрел на него ошеломленно.— Зачем ты так? — спросил он, когда отошли уже порядочно. — Дети ж еще, не понимают…— Зато теперь поймут, — холодно ответил Велигой.«У нас такого не может быть… — пронеслось в голове. — Когда враг рядом — с одной стороны печенеги, с другой ромеи, — когда каждый второй ребенок растет без отца, когда смерть более обыденна, чем жизнь, у самого последнего сорванца даже мысли не возникнет поступить вот так, принести еще больше боли и несправедливости в мир, где их и без того чересчур много… А здесь зажрались, ох зажрались! Слишком близко к Киеву, еще чувствуется могучая рука князя, сулящая покой и безопасность. Если даже вот такая сопля, от горшка два вершка, бросает камень в того, кто не может ответить, уверенная в своей безнаказанности, а как только получает в лоб, завет папашу… хорош, небось, папаша, раз такую дрянь воспитал!..»Настроение упало. Они прошли уже половину веси, но мысли вскипали в голове Велигоя, как капли воды на горячей плите. Его первоначальное мнение о весянах круто изменилось. Если здесь таковы дети, то что уж говорить о взрослых?Словно в подтверждение его мыслей, на улице показался здоровый мужик, поперек себя шире, сытый, румяный. Увидав Репейку, улыбнулся гадко, пошел навстречу. Проходя мимо, ловко подставил ногу, и дурачок с маху растянулся в пыли. Мужик загоготал, посмотрел на остановившегося Велигоя тупым довольным взглядом.— Дурак! — сказал он, показывая пальцем на поднимающегося Репейку. — Правда, дурак?Он смотрел на витязя, как сильный на сильного, ожидая, что тот поймет и вместе с ним посмеется над неполноценностью этого… да какой это человек? Сила есть — ума не надо… а если нет ни того, ни другого, значит, вообще не человек, можно делать с ним все, что душе угодно…— Дурак, — подтвердил Велигой. — Настоящий, полный дурак.Мужик согласно закивал, расплылся в улыбке еще шире — сильный понял сильного. Делая шаг дальше по улице, мол, ну ладно, хорошо посмеялись, пора мне теперь, Велигой по-приятельски хлопнул его по плечу. Явственно послышался хруст, с которым ломается ключица, мужик побледнел, потом посерел, рухнул на колени и только тогда заорал так, что с окрестных крыш и деревьев поднялись переполошенные птицы.— Дурак… — пробормотал Волчий Дух, не оборачиваясь.Репейка посмотрел на своего обидчика, корчащегося в пыли как раздавленный червяк, перевел недоумевающий взгляд на витязя.«Ну почему так? — в отчаянии подумал Велигой. — Ну почему? Почему Боги сотворили человека таким, что он приспосабливается ко всему? Невозможно поверить, что можно жить вот как этот дурачок, когда унижения, тычки, побои и глумление безмозглой толпы стали настолько обыденными и привычными, что уже не обращает внимания… Почему так, Боги?»В молчании брели по улице. Репейка шел впереди, иногда оглядывался, и во взоре его Велигой читал недоумение. Почему за последние два дня этот странный молодой воин, изрубленный в боях, еще вчера восседавший в одной палате с самим светлым князем вот уже третий раз вступается за него, за простого деревенского дурачка, которого даже и не знает-то толком?«Да вот как раз потому, — мысленно ответил ему Волчий Дух, — что я столько раз видел смерть, боль, видел как гибли под саблями степняков те, кто не мог защититься… И теперь душа вскипает, даже когда пацаненок отрывает крылья бабочке. А когда вылезают такие вот выродки, нелюди, что хуже упырей, позорище рода человеческого, перед Богами стыдно… таких готов голыми руками душить. И буду, буду душить, потому что я знаю, что сильный, во мне шесть пудов крепчайших мышц и костей, я могу голыми руками кому угодно свернуть голову и меня научили убивать всеми возможными способами. Я воин, бедный ты мой Репейка, я не умею ничего другого, я видел такое, что этим сытым недоделкам и в кошмарном сне не присниться, а приснится — неделю будут под лавкой дрожать…»Впереди показалась из-за плетня небольшая изба, рядом виднеется еще одна низкая крыша, добротная, гонтовая. Оттуда слышался звук тяжелых ударов молотом по железу, из трубы столбом поднимался дым.— Вот Тырин дом. — пальцем показал Репейка. — А вот его кузня.Велигой, все еще погруженный в мрачные думы, коротко кивнул, мол, давай веди побыстрее, нам только лошадь, и ноги моей больше не будет в этом гадюшнике…Калитка была приоткрыта, Репейка вошел уверенно — видать, бывал много раз, сразу взял правее. Велигой задержался, привязал Серка к столбу, дурачка нагнал уже у самой кузни.Там дверь была распахнута настежь, изнутри вырывались волны жара, по сравнению с которым даже здешнее солнце казалось холодной сковородой, слышался непрестанный звон молота. Репейка вошел в кузню, Велигой остановился на пороге.В горне гудело пламя, мальчишка весен четырнадцати работал мехами. Стены увешаны хитрым инструментом коваля, глядя на которые Велигой в который раз ощутил глубокое уважение к этому ремеслу и тем людям, по воле которых простой кусок железа принимает формы, нужные человеку, обретает твердость камня или наоборот, течет подобно воде раскаленными огненными струями…Хозяин кузни и молотобоец — молодой парень весен двадцати, работали за огромной наковальней, крепкие, надежные, как само железо. Лицо Тыри поросло густой светлой бородой, хотя под слоем сажи цвет угадывался с трудом. Волосы вкруг головы перехвачены ремешком, глаза поразительно синие, как летнее небо. Легкий ведущий молот в руке равномерно вздымается и с легким звоном опускается на заготовку, обозначая место, угол и силу удара, и едва поднимается вновь, как на это место обрушивается тяжелая кувалда в руках молотобойца. На наковальне алым жаром пылала длинная полоса металла, в которой уже можно было безошибочно угадать лемех большого плуга.Велигой заворожено смотрел, как с каждым могучим ударом простой кусок железа превращается в орудие пахаря. Никогда в детстве, отрочестве, ранней молодости не интересовался, откуда у воина меч берется… а потом как-то уже в Киеве увидел коваля за работой, и сердце навеки пленилось этим невероятным, волшебным ремеслом. Он мог часами наблюдать, как работает Людота, а из-под молота величайшего киевского коваля выходили клинки мечей, топоры, доспешные пластины. Потом мастера оружейники да бронники сделают пригодными для хвата, насадят на топорища, перевьют стальными кольцами и нашьют на поддоспешик, чтобы затем могучий дружинник с оружием в руках и в броне дивной прочности без страха шел в гущу самой жестокой сечи. И каждый поверженный им супротивник поражен так же и руками вооруживших его… Все это восхищенный Велигой тогда одним духом высказал великому мастеру. Людота выслушал, и на закопченном лице его появилась чуть грустная улыбка. «Ты зрел только половину нашего дела… — сказал он тогда воину. — Ты видел коваля, кующего меч. Но лишь когда узришь, как куется орало… только тогда поймешь все до конца.»И теперь Велигой видел это. Он вспомнил выражение лица Людоты, когда под его молотом, казалось ярилась, рождаясь, сама СМЕРТЬ. Он и был похож в это время на бога смерти, могучего, грозного и безжалостного. А сейчас… сейчас Велигой видел совсем иное. Под ударами молота Тыри рождалась ЖИЗНЬ. Лицо мастера было озарено счастьем творения, совершаемого на радость людям, для облегчения их тяжкого, но мирного труда. Только теперь Волчий Дух осознал смысл слов Людоты.Жизнь и Смерть. Меч и Орало. На том стоит и будет стоять этот мир во веки веков…Глава 4Высоко-высоко, в бело-синем небе поет свою печальную песню дивная птица. Не уловить смертному уху дивную мелодию, не понять смертному разуму чудных слов, но внемлет песне бессмертный дух. «О чем поешь ты, Сирин-птица?» «Спроси о том душу свою, человече…»Лети, лети песня дивная, славь, величай родную сторонушку.Русь…Русь.Русь! РУСЬ!!!Земля-матушка, сторонушка милая, привольная! Живи вовек, цвети, звени голосами птичьими, шуми лесами высокими, морями-реками просторными, степями ковыльными, звучи древней песней гор… Пой свою чудную, печальную, яростную песню Сирин-птица, лети, лети песня дивная!Пусть в глубине могучего Леса дрогнет сердце древнее, остывающее под гнетом лет, внемля звукам знакомым, пусть проснется, возрадуется, оживет Сила старая, забытая, ныне неведомая. Нет Силе той в мире равной силы, нет и не будет во веки веков. Дремлет сейчас она, спит под тяжестью бессчетных веков, свидетелем коих была, и во грезах видит века грядущие. Спит Сила, но чуток сон ее. И если вновь беда придет на родную сторонушку, стряхнет с себя оковы сна, и наполнит сердца людские отвагой небывалой, вольет в руки их мощь великую. И тогда берегись, хоронись ворог лютый! Ибо не ведаешь ты, ЧТО пробудил звоном оружия. Берегись! Хоронись! Поверни стопы свои туда, откель пришел и беги, беги безоглядно, или ляжешь костьми в сей земле в назидание потомкам твоим и другим безумцам, пришедшим сюда войною. Беги, беги не оглядываясь! ! Иначе… Молись богам своим — они не помогут тебе, взмахни мечом — он пронзит твое сердце, запали огонь — он сожжет твою душу. Ибо пробудил ты Силу древнюю, равной которой нет и не будет в поднебесном мире до конца времен.Но пока спит она, убаюканная песней дивной, спит и видит во сне века грядущие. Дремлет в глубине старого Леса, надежно скрытая от глаза человечьего болотами темными, завалами непроходимыми, переплетением темных ветвей старых древ, что помнят еще, как все начиналось… Даже могучие Боги на видят, не ведают, где лежит, где бьется неспешно Сердце Силы, только Род-создатель знает, но никому о том не поведает. Ибо опасно будить Силу не ко времени!Страшись, страшись, человече, пробудить в неурочный час то, чему положено спать! Ибо, когда настает срок, Сила приходит сама и щедро делится со смертными огнем своей древней души. Но не ранее, ни после не приближайся к Сердцу, иначе проклянешь день, когда мать родила тебя на свет. У всего в мире свой Покон и всему свое время.Тем паче страшись явиться к Истоку с черной душой, в корысти своей возжелав подчинить, завладеть, получить Силу лишь для себя, чтобы возвыситься над другими. Страшись, ибо человек высок свершениями своими, плодами лишь одних трудов своих, остальное — тлен. Возвеличившись над всеми, не приложив к тому собственного старания рано ли, поздно ли, но падешь, сгинешь бесследно. Проклянешь свое величие, ибо все, что сотворитшь — разрушится, все, чему пожелаешь дать жизнь — умрет не родившись, все, что благословишь — будет проклято. И возжелаешь смерти — но она не придет за тобою, и будешь искать покоя — и не найдешь его. Ибо в безумстве своем взвалил ты на плечи ношу, коею не в силах снесть, так как не натрудил для того ты плеч своих. Такова участь всякого, кто возжелает в вирый на чужом горбу въехать: ноша непосильная согнет тебя, распластает, размажет по земле, и будешь ты раздавленной жабой влачить свое бессмысленное существование, пока не оборвет его рука того, кто сжалится над твоей горькой участью.Лишь тот, кто тяжким путем, в отчаянной борьбе идет к вершине, способен нести ту ношу, которую возлагает на него достигнутое величие, ибо закален он тяготами да невзгодами пути. И тогда человек может стать равным Богам… а порой и выше их….Шумит, колышется древний лес, поет ветер в древесных вершинах, вторя дивной песне Сирин-птицы в голубом безоблачном небе.«О чем поешь, Сирин-птица?»«Спроси о том сердце свое, человече»— Тяжко мне… нет боле сил моих!…— Ты выбрал.— Будь он проклят, мой выбор…* * *Велигой открыл глаза. Остатки сна — такого странного и тревожащего, легким туманом еще кружили в голове, оседая, исчезая, испаряясь бесследно. Смолк в ушах последний звук дивной песни…Солнце стремительно опускалось к виднокраю, свет его загустел, приобрел оранжевый оттенок.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 Babadu.ru    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/p-s/93475/ 

Тени удлинились, легкий вечерний ветерок слабо шелестел листьями яблонь возле дома.Бревенчатая стена избы, нагретая за день солнечными лучами, исходила приятным теплом. Велигой оторвал от нее затекшую спину, потянулся. Сколько же времени он спал? В пузе все еще жили остатки воспоминаний о вкуснейших щах, которыми угощала хлебосольная Тырина жена. Коваль оказался не в пример некоторым своим односельчанам гостеприимным и добродушным. Репейку встретил как старого знакомца, Велигоя привечал, как почетного гостя. Волчий Дух, дабы не смущать хозяев, не стал представляться княжьим богатырем, шикнул на Репейку, который уже наметился было распустить язык да похвалиться таким знакомством.Коваль пригласил гостей за стол. По такому случаю постелили такую белоснежную скатерть, что Велигой себе подумал, что берегли не иначе, как на случай неожиданного визита самого князя. Хозяйка кормила гостей и семейство наваристыми щами, Волчий Дух уплетал, только за ушами хруст стоял — давненько не ел вот так вот, по-простому, домашней стряпни.После обеда отправились смотреть лошаденку для Репейки. Конячки и вправду были неказистые, но для дурачка были в самый раз. Велигой выбрал кобылку поспокойнее, полез было в калиту, да коваль только руками замахал: какие, мол, деньги, да зачем? Съездит Репейка, куда надо проводит витязя, а там вернет — чай не вТьмутаракань едут, тут же, можно сказать, рядышком!Дымок, старший Тырин сын, вызвался поправить подковы Серку. Коваль отправился в кузню, Репейка увязался за ним, как всегда болтая о всякой всячине. Велигой некоторое время смотрел, как Дымок работает над подковами, потом убедился, что парень свое дело знает, присел на лавку у стены — опять начала разбаливаться голова. Эх, мало настоя Белоянова взял… Витязь пригрелся на солнышке, расслабился… и уснул, как убитый.Теперь, когда проснулся уже под вечер, чувствовал себя неловко — здоровый да молодой, а задрых, как старый дед на завалинке. Проснулся сам — никто его не будил. Теперь до ночи точно не поспеют к Барсуку.Из-за избы показался Тыря. Улыбнулся витязю, присел рядом.— Сладко спал, вой, — молвил коваль густым, добрым басом. — Эк тебя с жинкиных щей разморило!— И не говори… — ответил Велигой. — Знатно готовит твоя половина, чуть язык не проглотил, так уплетал.Тыря засмеялся. Весело так, раскатисто.— Спасибо на добром слове, — молвил он, и поглядев на заходящее солнце, добавил: — Теперича вам смыслу нет в путь трогаться. Переночуете у меня, а завтра, с утречка…Из дому вышел Репейка в сопровождении Дымка и тырина младшенького, как его звать, Велигой почему-то не запомнил.— Да, что ты, Тырюшка! — воскликнул дурачок. — Да пошто мы тебя стеснять будем? Чай я тоже не в огороде живу, избенка моя рядом…— Уж извини, Репейка, — сказал добродушно Дымок, голос у него был весь в папаню, — но в твоей избе щелей больше, чем бревен, и крыша аки сито. Давно говорю, давай с братаном поправим, а ты все «да ладно, да неудобно…». Не, в такую избу гостя вести… лучше в другой раз. И не упрямься, завтра же пойдем щели конопатить, пока ты витязя к Барсуку проводишь. А вот вернетесь — тады и погостит у тебя, коль пожелает…— Верно речешь, сынку. — кивнул Тыря. — Тем паче, что дождь сегодня ночью будет — вон, какие тучи Стрибог на виднокрае согнал. Решено. Оставайтесь.— Да я как-то дождя не шибко боюсь… — пожал плечами Велигой. — Чай не бревна с неба падают — вода-живица. А Репейка правду молвит — негоже нам тебя стеснять. Тем более, что и так дольше всех приличиев загостились, по моей вине застряли. Надо же, задрых, как сурок… Да и не один живешь, с семейством.— Да брось ты, вой, разве ж это семейство? Вон, у Петлюка — это да, восемь ртов, а у меня места в избе — хоть курей разводи.— Да я уж как-нибудь, может, на сеновале… — совсем смутился Велигой…Разумеется, ни на какой сеновал его не пустили. Как отвечеряли, постелили в избе на лавку шкуру медвежью, — оказывается, хозяин иной раз промышлял и охотою — другой укрыться дали. Репейка полез на чердак — сухо там, тепло от трубы.— Вот всегда так, — покачал головой Тыря. — Ну никак он не может по-человечески… Эх, цены б ему не было, кабы умом здрав был.— А что он, с рождения такой, — спросил Велигой, заворачиваясь в шкуру и пристраивая под голову свернутый плащ, — или потом какое несчастье приключилась?— Уродился… — махнул рукой коваль. — Да тут еще такая беда — родителей-то его мор унес, когда ему… э-э-э, десять тому… значит, пятнадцать весен было тогда. С тех пор так один и живет. Кое-как. К работе-то ни к какой серьезной не пригоден, за огородом и то уследить не может. Пойдет, к примеру, сорняки полоть и замечтается, на небо глядючи… на весь день. Пока пузо жрать не попросит. Люди помогают, да он гордый, сам не попросит, хозяйство потому вечно запущено…Велигой невольно сжал зубы. Помогают… Хозяин-то мужик добрый, да вот не все здесь таковы, ох не все… Опять вскипела лютая злоба в душе, когда вспомнил, как летели в Репейку камни, как глумился над ним тот мерзавец. Наверное, думы очень ярко отразились на лице витязя, потому как Тыря посмотрел внимательно, вздохнул.— Да, рассказывал мне Репейка, рассказывал, как ты Плетенина сына в лоб каменюкой угостил и как Струпня покалечил. Да поделом обоим, я бы еще и добавил — для пущей памяти. Ты, вой, на весь нашу не серчай, разный тут народ живет. И обормотов всяких хватает, но и хороших людей тоже не полторы калеки. Так что, Репейку мы здесь в обиду особо не даем. Бывает, конечно, что и не углядим, обидит какой-нибудь веник не вязаный, что себя шибко умным считает, а по сути, так он, а не Репейка, и есть самый дурак… Ну, добро тебе почивать, вой, да и мне пора на боковую. Завтра ни свет ни заря работать надобно, а кузня лень не любит.— И тебе добро… хозяин… — пробормотал Велигой уже сквозь сон. Хоть и должен был выспаться за день, но все одно, уснул, как бревно. Сказались три полубессонные ночи подряд — на княжьих пирах, да в дороге…Этой ночью не снилось ничего, только пошедший заполночь дождик вкрадывался своим мягким шумом в хрупкую ткань сна…* * *Утром Велигой вскочил, как заведенный, ни свет ни заря, даже раньше Тыри. Опять же, сработала воинская выучка: бывало, на заставе допоздна с такими же обормотами в кости дулся, с утра просыпался уже в карауле, а как добрался и как на пост встал — напрочь не помнил.На улице капал мелкий дождик. Голову, слава Богам, вроде отпустило, чувствовал себя бодро. Умылся у колодца, вернулся в избу посвежевший, принялся собирать свои и Репейкины манатки. Пошел в сарай, взнуздал Серка, осмотрел еще раз лошадку, что вчера приметил для дурачка.Когда вернулся в избу, в горшке на печи уже шкворчала каша, хозяйка улыбнулась приветливо, Тыря прохаживался по горнице, разминая затекшие со сна плечи. Сыновья коваля уже ушли в кузню — разжигать-раздувать горн, пока завтрак готовится.Почуяв запах каши, с чердака спустился заспанный Репейка, хлопал глазами, ноздри раздувались, как у гончего псяки, что добычу учуял.Отведали каши, разошлись по своим делам. Тыря с сынами скрылся в кузнице, Велигой битый час угробил на бесплодные попытки обучить Репейку седлать лошадь, наконец плюнул, сделал все сам и вывел обоих коней на двор.Тырина жинка захлопотала вокруг дурачка, собирая в дорогу, достала новые лапти и одежку потеплее — дождь каплет, застудится дуралей неровен час, потом лечи его, горемычного… Велигой тем временем облачался в доспех — вроде бы до лесу, где всякое может водиться, еще далече, но одеваться потом под дождем ему совсем не улыбалось. Репейка широко раскрытыми глазами наблюдал, как воин влезает в стальную кольчато-чешуйчатую броню, застегивает пряжки наручей, натягивает боевые рукавицы. Меч Велигоя с клинком длинной в четыре с лишним пяди и рукоятью в полторы привычно уместился за правым плечом на хитрой системе ремней и застежек, лук выглянул из-за левого. За голенище сапога скользнул тяжелый боевой кинжал, на поясе уместились в ряд четыре швыряльных ножа и колчан. Голова скрылась в скорлупе шлема с половинчатой личиной в виде широко распахнутых совиных глаз с клювом-наносником.Велигой накинул на плечи дорожный плащ из тонкой темной кожи, хитро скроенный так, чтобы не мешал в любой миг выхватить из-за спины оружие. Порылся в дорожном мешке, вытащил еще один плащ, отдал Репейке.Со двора отъезжали, когда в кузне уже во всю гремели молоты Тыри и Дымка. Ковали прервали работу, вышли попрощаться. Репейка долго не мог забраться в седло, садился все время то боком, то задом наперед, и кончилось все тем, что Тыря просто-напросто ухватил дурачка сильными руками и посадил на лошадь как надо. Некоторое время ушло на то, чтобы хоть как-то научить его правит конякой, но с этим Репейка худо-бедно, но справился. Хозяйка вручила ему еще один мешок с харчами — на всякий случай, голод не тетка, хоть и ехать-то день туда, день обратно…Распрощались, поклонились, поблагодарили за кров, за угощение, тронули коней.Первое время Репейка путался, потом привык, расслабился, стал поглядывать по сторонам. Велигой задал неспешную рысь, на которой дурачок еще мог справиться со своим скакуном, и таким ходом они выехали из веси.Погода была пакостная. Дорога, правда, еще не успела размокнуть, но к завтрему, ежели так и дальше будет с небес капать, превратится в настоящее болото, хоть упырей разводи. Слева тянулись пшеничные поля, справа вдалеке виднелся лес. Репейка объяснил, что им на самом деле не туда, это так — перелесок, а Барсук подальше живет. Версты через три надо сворачивать с большака — дальше он забирает на закат, а им к восходу, вдоль опушки этого ближнего лесочка и дальше на полуночь. Репейка утверждал, что хоть лес и непролазный, но к Барсуку ведет тропочка, по которой можно и коней провести, ежели знать, где она. Хитро прячет ее волхв и лешаки охраняют, чтоб кто чужой мудрого старца не потревожил зазря. Ему, Репейке, ведомо де слово заветное, пропустит их лес, а Барсук уж его знает, бегал к нему дурачок много раз еще с тех времен, когда звал мамку с батькой лечить. Не успел тогда Барсук помочь, поздно Репейка к нему побежал. Потом убивался, плакал, просил, от дури излечить, чтоб больше никому беды не было… да только не взялся волхв, видать, и его силе предел есть.Велигой слушал, вздыхал сочувственно, памятуя вчерашний Тырин рассказ. Так двигались они неспешно по раскисающей на глазах дороге, и через три с небольшим версты свернули на маленькую, почти незаметную тропочку, ведущую через поле в дальний лес…Глава 5К полудню дождик перестал, но небо так и не развиднелось. Было сыро, кони ступали по высокой мокрой траве, сбивая с нее прозрачные капли. Ближний лесок придвинулся вплотную, потом остался позади, и теперь ехали по чистому полю. Велигой полной грудью вдыхал свежий, прохладный воздух, чувствуя себя все лучше и лучше. Репейка, наоборот, скуксился, затосковал по солнышку, тем боле, что начали сбываться слова витязя относительно различия между сидением в седле и на лавке.Поле простиралось окрест, казалось бескрайним. Вокруг ни души, ни звука, только фыркают, глухо стуча копытами, кони, да чивиркает где-то одинокая птица.Репейке, видно, стало совсем скучно. Он поерзал в седле, устраиваясь поудобнее, стал что-то напевать— Давай уж тогда вслух, — сказал Велигой. — А я послушаю.Репейка посмотрел на него сначала удивленно, а потом заулыбался во весь рот, прочистил горло, и вдруг запел. Голос его, неожиданно чистый и звонкий, разогнал тишину над полем, вознесся к хмурому небу, разлился звонкой песней по округе…Ой ты небо синее, ой ты ясно солнышкоОй вы ветры буйные, облака высокиеВсе вы зрите-видите, обо всем вы знаетеТак о том, что знаете, нынче нам поведайте.То не туча черная, то не стая волчияТо шагает по полю сила-рать несметная.Во броне булатныя, о щитах червленыяИдет рать могучая, князя ВолодимираКак ко граду Полоцку подступает, метится.Звать на брань готовится Рогволда окаянногоЗа стенами крепкими он кроется-хоронитсяЗагодя готовит он оборону крепкую.То не ветры дунули, то не птицы свистнулиТо взвилися к небушку стрелушки каленые.Как звенят о брони-то, да мечи булатныеЛьется, льется кровушка, льется речкой мутною.Оборона крепкая Рогволдом сколоченаГоже стены слажены, да врата могучие.Да со стен защитники мечут стрелы острыеМечут камни тяжкие, губят рать Владимира.И вскричал Владимир-князь: "До какого времениБудет гибнуть рать моя, да ворогов радовать?Где же вы, могучие, где же вы, великие,Где ж вы, вои ярые, песнями воспетые?"И явились, вызвались десятеро воиновНикому не ведомых из земель тиверския.Вышли, поклонилися князю низко в ноженькиПоклонились в ноженьки, хробро слово молвили:"Ой ты княже светлыя, твое слово слышалиТвое слово слышали, и теперь ответствуемПусть ворота ладные охраняют ворогаЗа стенами крепкими пусть Рогволд хоронитсяМы на стену дальнюю, слабо хоронимуюВ нужный час поднимемся, ворогом незримыеИ к воротам полоцким лютым боем двинемсяРаспахнем воротушки пред твоими воями."Молвил князь, ответствуя, их на рать напутствуя"Ой вы вои славные, духом-сердцем храбрыеВся на вас надеженька, сладьте дело правое,Пусть пребудет с вами в том милость Бога воинов."И пошли, отправились воины могучиеДа и в час условленный на стену поднялися…То не ветры буйные, то не звери лютыеТо на рать Рогволдову Десятеро ринулись.Как колосья спелые под косою остроюПадают Рогволдовы под булатом воиныЛьется, льется кровушка, льется речкой мутноюЛьется речкой быстрою человечья кровушка.И ворота крепкие, ладно, гоже ставленыВоины тиверские отворили, отперлиПеред ратью сильною славного ВладимираИ во град во Полоцк им дали путь-дороженьку.Ой ты небо синее, ой ты ясно солнышкоОй вы ветры буйные, облака высокиеВсе вы зрите-видите, обо всем вы знаетеДа о том, что знаете, нынче нам поведали.Слава сердцу храброму,Слава сердцу верномуСлава духу сильному,Да во веки вечные.Репейка умолк, выжидающе повернулся к Велигою. Витязь молчал, внимательно глядя на дурачка из-за личины шлема.— Хорошо поешь, — вымолвил наконец Волчий Дух. — Даже очень хорошо. Где песнь услыхал?— Сам сложил… — Репейка засмущался, как красна девица, которой добрый молодец сделал недвусмысленное предложение.— Врешь!.. — прищурился Велигой.— Богами клянусь, сам! Слыхал от воев рассказы про битву за Полоцк, вот и сложил.Велигой покачал головой, в глазах его появилось неприкрытое изумление.— Чем дольше тебя знаю, — медленно произнес он, — тем больше удивляюсь. Ты, случаем, еще и волхвовать не умеешь?— Не-е-е… — протянул Репейка. — На дуде играть умею, а волхвовать… не-е, наверное, не умею.— Ну, раз «наверное», значит скорее всего умеешь, — улыбнулся Велигой.— А что, правда хорошая песня? — спросил дурачок.— Хорошая, — сказал витязь. — Хоть и на правду мало похожа… ну, да молва народная, она скоро так все приукрасит, что и тиверцев станет меньше раз эдак в десять, и стена перед ними сама упадет…Последнюю фразу Волчий Дух произнес очень тихо, скорее просто подумал вслух, но Репейка услышал. А свое прозвище он носил ой как не зря…— А что, все не так было? — спросил дурачок.Велигой встрепенулся.— Да вообще-то, почти так. — нехотя отозвался он, кляня невольно вырвавшиеся слова. Теперь перспектива отделаться от Репейки представлялась весьма сомнительной.— А как?«Точно. Чтоб у меня язык узлом завязался!»— Почти так. — хмуро ответил витязь.— Ну как?«Ну зачем, зачем тебе это? — подумал Велигой, пытаясь скрыть воспоминания за стеной ледяного молчания. — Зачем? Это ведь только мое, личное… Потому такой печалью отозвалась в душе твоя песня, дурашка, потому что… потому. Не хочу говорить об этом, и все тут. Не буду.»Куда там! Репейка он на то Репейка и есть! Дурачок смотрел таким умоляющим взором, что Волчий Дух не выдержал, начал оттаивать.— Тиверцев и в самом деле было всего десять, — сказал он медленно, слова упорно не хотели соскакивать с языка. — Но вот про того, кто им на стену взобраться помог, и как, в твоей песне ни слова нету.— Так я ж вставлю! — воскликнул Репейка. — Расскажи, а? Кто? Как?— Нет, — отрезал Велигой. — Про него, ты не боись, и без того песни поют, на его век хватит. А раз про ту историю ничего до сих пор не разболтал, значит не хочет, чтоб знали. А раз так, то и я язык распускать не собираюсь.Репейка внимательно посмотрел на Велигоя. Не такой уж он был дурачок, чтобы в голове две мысли не могли родить третью… Тиверец. Сам сказал, что был под Полоцком. Воин из ближайшего окружения Владимира… а туда просто так не попадают…А Волчий Дух меж тем замолчал, а потом вдруг выговорил быстро и зло:— И в «ноженьки» Владимиру никто не кланялся, хотя бы потому, что князя из на… из них никто в глаза не видел. Ха, пробиться к нему было посложнее, чем к Рогволду! А воеводушки княжьи тиверцев в шею, в шею! «Куды, с вашенскими-то рожами, никак подослал хто? И чо у вас, остолопы нетесаные, за оружия такая? Такою оружией только тараканов пужать… Да с такими дружинниками лучше сразу сдаться…» Тьфу! Долбаки надутые, много от этих воевод хреновых толку потом было! Только приказы материться да пиво пьянствовать, а как до дела, так такую кучу навалили — сами потом не разгребли! А ведь Извек с самого начала предупреждал, что нельзя в лоб переть, нельзя! Нет, как же, там все такие умные, как стадо чугайстырей! Без всякого стенолазания город бы взяли, кабы кое у кого в дупе семь пядь не взыграло… Ха, тиверцы ворота-то по собственному почину открывать по… полезли. Надоело смотреть, как князь со своими раз-з-з… полудурками рать о стены без толку расшибает!Под конец этой тирады голос витязя почти сорвался на крик, и Репейка окончательно уверился, что Велигой заново переживает события, в которых принимал самое непосредственное участие.— Ты был в числе тех десяти, — тихо сказал дурачок.Воин не ответил.А кругом простиралось бескрайнее поле, мокрое после недавнего дождя…* * *Кто знает, почему человек, странное такое создание, готов тысячи и тысячи раз рассказывать о какой-нибудь малозначительной чепухе, но запирается, как на амбарный замок, когда речь заходит о некоем действительно серьезном событии в его жизни… а вспоминать о том не хочется напрочь. Потому, что остался в душе некий осадок, будто сделал что-то не так, неправильно, только вот еще разобраться бы, что…Полоцк был тогда для Велигоя последней надеждой вернуться в строй. Это случилось уже после того, как погиб варяг Торин, верный старший товарищ и командир, чей меч сейчас покоится в ножнах за спиной… Так получилось, что в одну страшную ночь перестала существовать уже ставшая родным домом застава, сметенная с лица земли неожиданным набегом орды степняков. Немногие уцелели тогда, ох, немногие… А Велигоя — в беспамятстве, с разбитой головой и изуродованным лицом — чудом успели вывезти из развалин крепости, где он и его стрелковый десяток до последней стрелы отбивался от озверевших печенегов. Там еще была дикая рубка среди огня и дыма, и страшный удар палицей по голове, от которого вдребезги разлетелся шлем и разом померкло сознание…Кому был нужен воин, постоянно падающий в обмороки и мучимый страшными головными болями? Велигоя с честью проводили на покой… Калека двадцати трех весен отроду. Ему некуда было идти. У него никого не было. Он отвык от мирной жизни. Родная весь, где не бывал Боги знают сколько времени, стала совсем чужой…Спустя год обмороки прекратились, только голова еще напоминала о себе перед сменой погоды. И тут объявился Свирит — старый знакомец, так же как и Велигой отправленный на покой после тяжелого ранения. Ветеран набирал добровольцев на подмогу князю Владимиру, в то время объявившему войну своему сумасшедшему братцу Ярополку. Собрать удалось всего десяток, в котором оказался и Велигой. Он согласился сразу, без уговоров, потому что не мог остаться в стороне…Велигой наивно считал, что за год бездействия не растерял навыков. И жестоко поплатился. Во время яростной схватки у полоцких ворот, которые он и его товарищи с помощью неведомо откуда взявшегося странного паренька открыли, а вернее просто вышибли изнутри перед конницей Владимира, Велигой схлопотал топором под ребра — только кольчуга брызнула на все четыре стороны вперемешку с кровью… Тогда в багровом тумане, застлавшем глаза, вдруг мелькнули ярым огнем рыжие волосы того мальчугана, летающая ладья которого перенесла их через стену, а затем протаранила городские ворота. Лицо паренька было мокрым от крови и слез, но странный меч в его руках будто бы жил своей неведомой жизнью, разя врагов направо и налево, когда мальчишка заслонил своим телом рухнувшего как бревно Велигоя. Вокруг шел бой, а витязь, в полубеспамятстве распластавшийся на земле, сквозь боль и кровь видел только огонь рыжих волос, и молил всех богов, чтобы следующий вражеский удар не оказался для паренька роковым. Он еще помнил, как Свирит дико заорал: «Велигоя убили!», ветеран приказал оттащить его, сильные руки подхватили, понесли…Очнулся только спустя неделю. Чуть не помер совсем, увидав над собой склоненную медвежью морду, в которой, как ни странно было очень много человеческого. И первым вопросом, который Велигой задал Белояну, было: «Жив?… Тот… паренек?…» И только получив утвердительный ответ, вновь ухнул в пучину беспамятства.Рана заживала долго. Если бы не Белоян, посланный лично Владимиром, Велигой точно отправился бы спорить с Богами о своем дальнейшем месте пребывания… А князь его не забыл, как не забыл никого из тиверцев. Но Свирит со своим отрядом ушел — обида, нанесенная княжьими воеводами, была слишком велика. А Велигой остался. Потому что ему больше некуда было идти. И потому, что у него был долг. Он искал того рыжего паренька все то время, что служил у Владимира, но как-то за все годы их дороги ни разу не пересеклись, хотя и в княжьих палатах, и в детинце о молодом воине говорили много, всегда с неизменным уважением и восхищением. А потом о славном богатыре Микуле Селяниновиче заговорила вся Русь… Но Велигоя Боги словно специально водили по жизни таким образом, чтобы всеми возможными способами воспрепятствовать их встрече, и от этого витязя терзало глубокое чувство вины, ведь он тогда даже не поблагодарил паренька…* * *А кругом простиралось бескрайнее поле, мокрое после недавнего дождя.Репейка совсем было скис, но оживился, увидав, как темная полоса на виднокрае придвинулась, разрослась в стену густого леса.— Скоро-скоренько уже! — радостно сообщил он. — До леска доедем, а там кБарсуку тропочка имеется, и слово заветное я знаю…— А что, если кто без слова сунется? — Велигой внимательно приглядывался к тени под густыми ветвями. Не нравился ему этот лес, ох не нравился. Древний-древний, он почему-то напоминал витязю сварливого старика, скорчившегося на завалинке и ворчащего на все окружающее.— Те, кто сунулся, теперь уж о том не доложат… — пожал плечами Репейка. — Во-о-он там, если левее взять, на закат, лес заболочен, а болота сам знаешь, чем славятся… Лешаки буянят — спасу нет. По правую опушку весь стоит, так тамошние за хворостом да прочей лесной добычей меньше чем десятком не ходят, да и то далеко не забираются, а вооружаются — что твои дружинники. Что тут еще водится — никто толком не знает, талдычат о чугайстырях, да только по мне, — так брехня все это, отродясь их здесь не было. Один вообще божился, что дива видал! Да только не сказал, сколько перед тем выпил…Лес нравился Велигою все меньше и меньше. Див — не див, но для чугайстыря как раз самое-самое место. Не говоря уж об упырях, которых в последнее время что-то развелось как тараканов, чуть ли не в каждой луже плещутся. Да и жряки всякие, полуденницы… В таких вот старых лесах, где неба за ветвями не видно, всегда какая-нибудь пакость водиться. Даже зверье и то бывает какое-то странное, иные медведи почище дивов будут…— Ты хорошо заветное слово знаешь? — на всякий случай уточнил витязь.— А то! — гордо воскликнул дурачок. — Чай, не первый раз к Барсуку хожу.Значит, ни разу не ошибся.«Всегда бывает первый раз, — пронеслось в голове витязя. — И, чаще всего, он же и последний.»Лес тем временем приближался. Деревья были на редкость высокие, старые. Ветви даже на опушке сплелись так, что между ними, казалось, не пролетит и муха. Ветра не было, но лес тихо-тихо, на самой грани слуха, шумел, вздыхал, жил своей собственной тайной жизнью. У Велигоя по спине побежали мурашки. Не хотелось, ох не хотелось ему соваться ТУДА, в темноту между сплетенными ветвями, откуда, казалось, пристально наблюдают за приближающимися путниками чьи-то внимательные, холодные глаза.Репейка спешился на опушке, свалившись с седла как тюк с соломой. Поднялся, отряхнулся, уверенно двинулся к близким деревьям. Остановился в трех шагах от ближайшей огромной сосны, поклонился лесу земным поклоном. Велигой тоже спрыгнул с коня, пошел к дурачку. На пределе слышимости уловил, как Репейка говорит что-то, слов было не разобрать, а когда подошел ближе, дурачок уже вновь поклонился низко-низко, распрямился, и медленно ступая, направился вдоль тесного переплетения кустарника, окаймлявшего строй могучих лесных великанов. Прошел совсем немного, вдруг остановился, и весело повернулся к Велигою.— Ну, что я говорил? — воскликнул он. — Вот она, тропка-то, не забыл я слова заветного!Велигой присмотрелся… В кустарнике шагах в десяти зияла огромная прореха, уводившая вглубь жутковатого леса. Витязь мог бы поклясться всеми Богами и памятью предков, что буквально вот только что ее там не было. Вновь мурашки липкого страха побежали по спине, а в низу живота зародилось неприятное, тянущее ощущение. Прореха в сплошной зеленой стене была и в самом деле велика, вполне можно коня провести, но при таких размерах он НЕ МОГ ее не заметить, подъезжая, не мог! Разрыв в зарослях напоминал зев какого-то чудовища, жаждущего поглотить свою жертву, да, впрочем, лес скорее всего и был таким чудовищем…Репейка вернулся к лошади, взял под уздцы, повел к проходу. Велигой тоже подхватил Серка, двинулся следом. Конь шел нехотя, косил глазом, по всему телу пробегала крупная дрожь. Репейка, напротив, был беспечно весел, шел легко и свободно. Вот он подошел к зеву прохода вплотную, и зеленая тень поглотила его.Собрав воедино всю свою волю, Велигой шагнул вслед за дурачком под сень древнего Леса…Глава 6Лес поглотил их, и путники ощутили себя так, словно оказались глубоко под толщей воды. Cреди огромных древесных стволов и непроходимых зарослей кустарника властвовали только три цвета: зеленый, серый и бурый, однако множество их оттенков и сочетаний поражало воображение. Было лишь немного за полдень, но здесь царили вечные сумерки. Дневной свет удерживался, дробился и полностью рассеивался в древесных кронах, превращаясь в туманное свечение, еле пробивающееся откуда-то сверху. По сторонам тропы почетным караулом замерли исполинские древа, утопая основаниями в подлеске, где папоротник и можжевельник, орешник и малинник сплелись тесно-тесно, образуя словно бы плотный, упругий ковер под ногами великанов. Сосны и березы, дубы и ели росли вперемешку, вполне уживаясь друг с другом, однако казалось, что справа от тропы как будто бы преобладали хвойные породы, тогда как слева наоборот, росли по большей части лиственные, преимущественно березы. Ни то, ни другое не внушало Велигою успокоения: под елкой да под сосной самая нечисть и прячется, а березка — она, как известно, болото любит…Тропа, по которой ехали, поросла низкой темной травой и была словно специально расчищена да выровнена: редко-редко попадется на пути упавшая веточка или листок, не говоря уж о корнях да колдобинах, которые, по идее, уж всяко должны были бы иметься в наличии на любой уважающей себя лесной тропе. А тут будто нарочно перекопали всю землю, выровняли, да травой засеяли.Высоко-высоко над головами, в древесных кронах ожесточенно базарили неприятными голосами какие-то птицы, то и дело справа и слева доносились шорохи, треск, хруст, словно в подлеске незримо бродило зверье величиной от ежа до медведя.Велигою было весьма и весьма неуютно. Родившийся в местах, где три березы в чистом поле уже могли бы сойти за лес, в лесу настоящем он хоть и не терялся — служба и не тому научит — но все равно ощущал себя не в своей тарелке. Возможно, срабатывали еще и полузабытые инстинкты стрелка, привыкшего встречать опасность на больших расстояниях, а может быть витязь просто не был создан для такой жизни…А этот Лес был всем лесам лес. Здесь чувство опасности буквально висело в воздухе. Лес подавлял, держал в постоянном напряжении, а тропа выглядела настолько неестественно, ненадежно… Кони прядали ушами, старались держаться подальше от темных кустов. И еще это постоянное ощущение пристального, недоброго взгляда между лопаток. По сторонам тропы… или это только кажется?.. в глубине леса мелькают, крадутся за путниками быстрые бесшумные тени.Велигой вытащил меч, положил поперек седла. Стрелять здесь в случае чего бесполезно — не успеешь даже лук вскинуть, да и толку от стрелы против того же чугайстыря немного. Репейка ехал спокойно — привык, не первый раз здесь, но и он был на удивление молчалив.— Долго нам так вот чапать? — спросил Велигой дурачка.— Как тропа поведет, — пожал плечами тот. — Иной раз такие петли вьет, что полдня по лесу промотаешься, а иногда прямо к Барсуку и выводит, не успеешь в лес войти. Но до ночи должны успеть.Велигою очень даже не хотелось быть застигнутым ночью в лесу, где и днем-то жути хватает. Он поднял взор, пытаясь определить по слабому свечению в густых древесных кронах, где сейчас находится солнце. Результаты наблюдения его не утешили: похоже, до заката осталось часа три. А ведь здесь стемнеет гораздо раньше…Репейка начал проявлять первые признаки беспокойства спустя два часа после того, как путники вступили в лес. Он теперь ехал значительно медленнее, хмурился, оглядывался по сторонам.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 заказать кисти для макияжа недорого    
 грандеко 227360 

Велигой почувствовал, как в сердце вдруг закрался холод, когда понял, что источник света за густой зеленью значительно сместился влево и вперед.Они начали круто забирать на закат.— Странно, — пробормотал Репейка. — Барсук живет где-то на полуночной оконечности леса, ближе к восходу… Что-то не так…Велигой огляделся. В лесу стремительно темнело, одна за другой смолкали птицы, тени под деревьями загустели, там что-то жило и шевелилось, время от времени раздавались странные, незнакомые звуки. Стали отчетливее слышны шорохи и треск сухих веток по сторонам тропы.Приближалась ночь.— Странно…— повторял Репейка замирающим шепотом. — Странно…Странно…Велигою пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не поддаться подступающей панике.— Нам нужно возвращаться. — сказал он.— Возвращаться… — задумчиво протянул Репейка. — Никто не выходит из Леса той же дорогой, которой вошел в него. Но ты прав…Он начал неуклюже разворачивать свою кобылку… и в тот же момент раздался его сдавленный вскрик:— ПОЗДНО!!!Велигой обернулся…Тропы не было.Она продолжала как ни в чем ни бывало тянуться вперед, но сзади шагах в десяти обрывалась такой же непроходимой чащобой, как справа и слева. Путь назад исчез.Паника охватила Велигоя. Смертный холод, угнездившийся в сердце, противной волной начал растекаться по телу.— Ты ТОЧНО правильно сказал заветное слово? — почти прошипел он дурачку.На глаза Репейке навернулись слезы.— Точно! — выкрикнул он, голос его поглотила чаща. — Если б хоть чуть ошибся, то не пустил бы нас лес! Что-то не так… Тропа ведет нас на закат. А там… о-о-ох!Он снова разразился потоком причитаний, и тут тень догадки вдруг мелькнула в голове Велигоя.— Репейка! — спросил он, борясь с собственным страхом. — Вы к Барсуку поодиночке ходите, или как?Дурачок умолк, некоторое время смотрел на витязя, а потом прошептал:— Поодиночке…Велигой понял все. И теперь лихорадочно искал выход из создавшейся ситуации. Все правильно: Репейка произнес Слово, лес пропустил его… а на тропу ступили двое. Велигой слова не знал, и потому Лес отнесся к нему, как к обычному чужаку. И теперь его соседство для Репейки смертельно опасно… Репейка глупенький, куда ему догадаться, но сам-то, сам! Сунулся в лес, даже не подумавши… Дурак!Дубина, трижды дубина! Даже тени подозрения не закралось. А ведь знал, слышал, на что способны такие вот леса, охраняемые древними силами. Слышал… а толку что, если не вспомнил вовремя, не остановился и теперь вот сам наверняка сгинет и дурачка с собой утащит.И еще он понял, что выбора у него нет.— Значит, так. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Сейчас ты поедешь по тропе вперед так быстро, как только сможешь заставить бежать эту конягу. Как доберешься до своего Барсука — а у меня такое чувство, что без меня ты до него доберешься весьма быстро, объясни ему, в чем тут дело, пусть предпримет что-нибудь… если захочет.— А ты? — спросил Репейка, изумленно хлопая в полутьме глазами.— Останусь здесь. — сказал Велигой, и удовлетворенно отметил, что голос совсем не дрожит.— Почему? — не понял дурачок. — Вместе и дойдем…— Нельзя тебе со мной! — почти крикнул Велигой. — Неужели не понял? Слово только ты знаешь, и только ты его сказал. Это не тебя, а меня Лес в болото заводит!Репейка долго смотрел на витязя непонимающим взором, а потом до него вдруг дошло. Глаза дурачка наполнились слезами.— Велигоюшко… — прошептал он. — Да как же это… Погубил я тебя… Почему ж Слово-то тебе не сказал? Да как же…— И правильно, что не сказал! — резко ответил Велигой. — А то бы уж точно вместе сгинули. Небось, Барсук не велел кому не попадя Слово разбалтывать?— Не велел… — прошептал Репейка. — Только нам. и детям нашим оно дано…— Вот видишь, — уже спокойнее ответил витязь. — Так что, давай, дуй к Барсуку, может быть, и меня выручишь.Взгляд дурачка стал неожиданно твердым.— Нет. — ответил он. — Я тебя сюда завел, я тебя нечисти не оставлю.— Ни в чем ты не виноват, это я ушами прохлопал, а ведь мог бы догадаться…— НЕТ!!!Велигой почувствовал, что начинает злиться. На какой-то миг злость даже возобладала над черным ужасом в душе.— Слушай, дубина! — гаркнул он. — Причем слушай внимательно. Тебя Лес пропустит. Меня — нет. Если ты останешься — сгинем оба. Если поедешь к Барсуку — сам спасешься, и меня, может быть, выручишь. Геройство хорошо лишь тогда, когда нет другого приемлемого выхода.— Раздерет тебя… нечисть… — всхлипнул Репейка.— Вот это видишь? — Велигой сунул дурачку под нос рукоять меча. — Кто кого раздерет?— И не такие пропадали… — вновь всхлипнул тот. — Как же ты один?…— Молча, — ответил витязь. — Мне только и всего, что продержаться, пока ты с Барсуком договоришься.— А если не получится? — спросил совсем раскисший Репейка.«Тогда мне конец.»— Договоришься, куда ты денешься! Барсук тебя знает, ты его тоже… Объяснишь все спокойно и — хлоп! — вот он и я.«Свежо предание, да вериться с трудом…»— Ну все, скачи! — крикнул Велигой, отъезжая от дурачка чуть в сторону. — И ничего не бойся! Тебя Лес пропустит, иначе давно уж в болоте сидели бы! Скачи! Увидимся!Дурачок не ответил. Он смотрел на Волчьего Духа, и слезы текли у него по щекам. Затем, медленно и неуклюже, Репейка развернул кобылу, в смятении оглядываясь через плечо.— Езжай! — крикнул витязь. — Не оглядывайся! Ну, езжай же!Репейка неуверенно пустил лошаденку шагом по тропе, все еще продолжая тоскливо оглядываться…А тем временем в Лесу начало нарастать какое-то странное напряжение. Казалось, в воздухе постоянно висит какой-то низкий, холодный звук, не слышимый ухом, но зато воспринимаемый всем телом. Лошадь Репейки фыркнула, задрожала. Даже невозмутимый Серко принялся беспокойно топтаться с ноги на ногу. А напряжение в воздухе все росло и росло. В странном звуке будто бы уже слышались чьи-то злобные голоса, они приближались, приближались…Репейкина кобыла вдруг заржала жалобно, протяжно, и с неожиданной прытью рванулась вперед по тропе. Дурачок вынужден был низко пригнуться к лошадиной гриве, чтобы только удержаться в седле… Сумрак леса быстро поглотил его, стих глухой топот копыт.Велигой остался один.* * *Топ-топ-топ-топ… Копыта коня редко и глухо стучали по низкой и мягкой траве. Топ-топ-топ…Он не помнил, сколько уже едет вот так по проклятой тропе посреди черноты враждебного леса. Солнце уже давно зашло, но тропу и деревья по сторонам вполне можно было различить — Лес словно светился изнутри своим собственным мрачным светом, который таковым и назвать-то было нельзя — так, более светлая тьма, что ли…Вокруг повисла звенящая тишина, чего в ночном лесу в принципе быть не могло. Чаща словно замер в ожидании чего-то… чего?Топ-топ-топ… Вот так наверное, чувствует себя бедняга, угодивший за свои прегрешения в мрачное царство Ящера: путь из ниоткуда в никуда, и нет тому пути конца… Что может быть страшнее?Мысли теснились и гремели в голове. Как там Репейка? Еще когда тьма не захлестнула все вокруг, заметил следы копыт его лошаденки. Следы все приближались и приближались к краю тропы и наконец исчезли в зарослях. И ни следа того, что здесь проехал человек на лошади, кроме примятых травинок, как будто Лес расступился перед дурачком и вновь сомкнулся за ним. Значит ли это, что для Репейки тропа изменила направление, или Лес просто поглотил его своей ненасытной пастью, чтобы в непролазных чащобах обитающие там твари полакомились свежей человечинкой?Рука Велигоя судорожно сжимала рукоять меча. Нервы натянулись до предела, кисть сводило. Почему так тихо? Что замыслила чаща? Куда ведет тропа?Будет утро, или нет?..Неожиданно он понял, что все отчетливее и отчетливее различает тропу под копытами коня. Сквозь кроны деревьев пробивался свет взошедшей луны. Да и сами деревья как будто бы стояли реже, уже сплошь березняк. Неужели тропа выводит его из леса? Неужели…Открытое пространство ударило в лицо холодным ночным ветром. Лес расступился, круто огибая высившийся прямо перед витязем холм, на вершине которого приютилась одинокая кривая березка. Что там за холмом, было не видать, но отсутствие деревьев само по себе внушало радость. Неужели Лес отпустил его из своих чудовищных объятий?Серебристая луна висела высоко над землей, заливая округу мертвым белым светом, от которого становилось еще холоднее. И тишина… тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Велигой пришпорил Серка, стрелою взлетел на холм, и……чуть не захлебнулся собственным криком, невольно рванувшимся из груди.За холмом, на огромном пространстве в мертвом свете луны расстилалось Болото.Тут и там на небольших островках торчали чахлые березки. Стволы тех из них, кто вырос больше дозволенного, так что корни не способны были более цепляться за слабую почву, медленно гнили, полупритопленные в черной воде.«Когда-то не так давно, это было великолепное озеро, — подумал Велигой. — Но все самое прекрасное в мире рано или поздно стареет, умирает, превращается в гниль…»— Ну и что теперь делать? — тихо обратился он к коню. — Болото, по-моему, не лучшее место, чтобы переждать ночь. Так?Серко всем своим видам выражал полное согласие. Велигой обернулся на тропу… плюнул с досады. Впрочем, этого он ожидал, и потому увиденное не повергло его в пучину еще более глубокого ужаса.Тропа исчезла напрочь, в стене леса позади не было ни малейшего разрыва.— Так… — пробормотал Велигой. — Ну, похоже, выбора у нас нет…* * *Костер весело рвался к небу рыжими языками. Отблески играли на стволе одинокой березы и подкрашивали багровым стену леса. Вершину холма обдувал чуть заметный ночной ветерок. В черном небе серебряным блюдом висела луна, искрились колючие звезды.Велигой сидел спиной к огню, всматриваясь в зеркальную гладь болота, слегка тревожимую ночным ветерком. За спиной, привязанный к березе сонно пощипывал чахлую траву Серко.Витязь и сам не знал, откуда набрался смелости приблизится к лесу, и набрать у самой кромки сушняка. Расположился он на вершине холма — какое-никакое, но всеж-таки преимущество, если вдруг придется отбиваться… но Велигой отчаянно надеялся, что, может быть, еще удастся пережить ночь без происшествий.У костра лежали несколько больших охапок хвороста — должно хватить на всю ночь. На коленях — лук. Колчан — под правой рукой. Шлем витязь повесил на сучок — в темноте, когда и так ни рожна не видно, это явно был не самый лучший головной убор.Мысли текли вяло, страшно хотелось спать. Лунные блики на болотной воде мозолили глаза, заставляли веки опускаться…Велигой уронил голову на руки, погружаясь в глубокий, тяжкий сон……Он вздрогнул, вскочил как ужаленный, сжимая в левой руке лук. Сердце на мгновение остановилось, а затем застучало с утроенной силой, разгоняя кровь по враз похолодевшему телу. Костер за спиной еле горел, превращаясь в медленно тлеющие угли.И вновь повторился этот звук — страшный, нечеловеческий вопль, разорвавший тишину ночи. В этом вопле не было ни капли жизни — это был клич неживого существа. Звук был полон отчаянной муки, боли, страдания, но в нем были еще и ярость, неутолимая злоба ко всему живому, а еще… черная тоска, ужас от осознания безысходности и собственного бессилия. Волчий Дух услыхал, как за спиной жалобно заржал, застонал, почуяв мертвечину, Серко.Велигой, скованный ужасом, стоял на вершине холма, а по глади болотной воды шла мелкая рябь, сзади в глубине леса слышался хруст и шлепанье. Вскоре эти звуки окружили холм со всех сторон — мокрые, чавкающие и шаркающие шаги множества ног. Медленная, тяжкая поступь. И вновь тоскливый, мертвый вопль. И опять шаги. Шлеп, шлеп, щелк, ш-ш-ш-шлеп…Витязь оцепенело вглядывался в темноту, боясь даже повернуть голову. От воды, от леса, докуда он мог разглядеть, лишь скашивая глаза, к холму двигались неясные силуэты, похожие на человеческие, но сгорбленные, влажно блестящие в свете луны. Шаги приближались… приближались…Глава 7Ужас в душе взвился до предела, перевалил за некую грань… и вдруг сменился каким-то новым чувством, затмившим разум, враз растопившим холод во всем теле. Страх остался, но вместе с ним зародилось в сердце холодное отчаяние, безрассудство…Ярость угодившего в ловушку зверя.«Ах так, мы, значит, голодные? Жрать хотим? А мечом промеж глаз мы не хотим? Мне терять нечего, а нечисти на свете поубавится, ой как поубавится… А булат, в доброй кузне кованный, нежить не хуже серебра валит… Ох и пригрею я вас, ребятушки…»Одним прыжком Велигой очутился возле костра, и подхватив охапку хвороста, швырнул ее в огонь. Вспыхнувшее яркое пламя осветило местность на полсотни шагов окрест. И он увидел.Они шли нестройной толпою и не было им числа. Мокрые, страшные, в болотной тине, прелых листьях, потеках черной грязи. На раздутых, размокших телах клочья одежды, остатки доспехов. Лица искажены, изуродованы разложением, в темных глубинах глазных впадин — голодный огонь. Кто-то уже полностью утратил человеческий облик, превратившись в подобие сучковатых, гнилых древесных стволов, но в некоторых еще можно было распознать простого весянина, богатого купца, неизвестно за каким Ящером припершегося в этот гиблый край, могучего витязя… И запах, донесенный наконец ночным ветерком. Запах давней смерти.Велигой никогда не встречался с упырями, но видел их распластанные тяжелыми топорами, стремительно истлевающие под лучами утреннего солнца тела, слышал много рассказов об их повадках. Теперь представлялась возможность проверить, насколько врали рассказчики, большинство которых настоящего упыря ни разу в жизни в глаза не видало. Меч уже был на своем привычном месте за спиной, колчан лежал под ногами на земле. Велигой стоял на одном колене, натягивая лук, целя в голову ближайшего упыря.Они приближались, медленно ступая сгнившими ногами, на которых у некоторых еще сохранились остатки истлевшей обуви. Велигой сделал глубокий вдох, отводя тетиву до уха, скривился от невыносимого запаха, и на полувыдохе отпустил тетиву.Дальше время пошло на мгновения. Во лбу упыря, выбранного витязем первой целью, вдруг образовалась дыра размером с кулак, и тут все передние твари разом ринулись вперед с невероятной для таких развалюх быстротой. Отчаянно заржал Серко, раздался треск разрываемого повода, и удаляющийся в сторону леса топот копыт. Велигой лишь краем сознания успел пожалеть старого боевого товарища, потом стало не до этого. Он выпустил еще шесть стрел прежде, чем упыри достигли его. Лук полетел в сторону, из ножен за спиной со свистом выскользнул меч.Отточенная сталь с шипением рассекла воздух, почти без сопротивления развалила надвое самого рьяного упыря, а потом все завертелось в отчаянной схватке. Какая-то тварь в обрывках проржавевшей кольчуги угодила в костер, заметалась с отчаянным ревом. К Велигою тянулись мокрые, позеленевшие руки с остатками пальцев, он вертелся в плотной толпе оживших трупов, расчищая вокруг себя пространство широкими ударами, рассекающими упырей с невероятной легкостью, круша гнилую плоть и истлевшие кости. Во все стороны летели клочья чего-то мерзкого, запах стоял такой, что перехватывало дыхание… И так долго, очень долго…Он вдруг остался один. Чуть поодаль неровными рядами выстроились вокруг холма упыри, и не было им числа. Велигой стоял на подгибающихся ногах по колено в шевелящихся гнилых ошметках. Меч, броня, лицо — все было забрызгано мерзкой слизью. Он не знал, сколько он бился, но полагал, что уж никак не меньше половины вечности. Дыхание вырывалось из легких с клокочущими хрипами, рука с мечом будто налилась жидким свинцом. От тошнотворного запаха раскалывалась голова. Велигой выпрямился, и перехватил меч двумя руками.Ряды упырей зашевелились, вновь двинулись к нему… И опять кошмар жуткой, немыслимой драки живого с мертвыми. Меч вываливался из онемевших рук. Сознание помутилось, видел только жутко оскаленные рожи и кривые руки, похожие на обрубки промокших ветвей. И бил, бил, бил по этим рожам, рукам, распухшим телам, бил, бил, бил…И вновь тишина…Их не стало меньше. Все также стояли они, окружив холм и ряды их уходили темноту. Велигой понял, что третьего натиска уже не выдержать. Его шатало, он вынужден был опереться на меч. Мышцы задубели, тогда как кости, похоже, превратились в студень. Запах разложения настолько забил обоняние, что уже почти перестал ощущаться. Дыхание давно превратилось в пытку…Они вновь качнулись вперед. Велигой со стоном приподнял меч, что весил сейчас так, будто в него вколотили все железо мира, и мысленно вознес приветственную молитву Перуну и прочим богам.Третья волна живых мертвецов рванулась к полумертвому от усталости витязю. Здоровенный упырина в первом ряду издал торжествующий вопль, такой же холодный и мертвый, как он сам…И вдруг над страшным лесом, над гнилым болотом, над холмом, где замер в ожидании своего последнего боя одинокий воин, над неровным строем упырей разнесся новый звук. Тот, который зимними ночами заставляет мирных весян крепче запирать двери и оконные ставни, повергает в ужас домашний скот, а случайный ночной путник, услышав его принимается отчаянно нахлестывать и без того обезумевшего коня…Но сейчас, в сравнении с холодными воплями упырей этот звук казался дивной песней, гордой и прекрасной. Потому что он вырвался из могучей глотки живого существа. Это был теплая, отважная песнь самой Жизни.Вой волка, ведущего стаю.И при его звуках замерла ринувшаяся было к Велигою толпа упырей, застыла, будто налетев на невидимую стену. Один за другим ожившие мертвецы поворачивали свои изуродованные тлением головы в сторону леса. Они смешались, враз порастеряв холодную ярость и целеустремленность.Вой повторился, теперь уже гораздо ближе. Упыри забеспокоились, в их воплях вдруг послышался… страх?И они явились. Серые тени в отблесках угасающего костра. Волки. Множество волков. Гораздо больше, чем обычно сбиваются в стаи даже в самое голодное время. Молчаливые, гордые воины леса. Неспешно, в холодном спокойствии наступали они на упырей, сбившихся в охваченную страхом толпу.И твари дрогнули. Один за другим устремлялись они к спасительному болоту, пока наконец не обратились в повальное, паническое бегство. Волки шли и шли, будто ведомые чьей-то могучей волей, по склону холма, мимо застывшего в изнеможении Велигоя, загоняя мертвяков обратно в их сырую могилу.Раздались частые всплески, хруст, шлепанье множества бегущих ног. Упыри стремились забиться поглубже в грязь и тину, на самое дно, под темные коряги, где их не смогла бы достать сила, перед которой во все времена трепетала нежить.Велигой без сил рухнул на колени в зловонное месиво. Меч с чавканьем выпал из ослабевших рук. Со стороны болота доносилась возня, всплески, полные ужаса вопли упырей, но они не касались сознанья, затуманенного болью во всем измученном теле.И тут в слабом круге трепещущего света показалась тень. Велигой с трудом поднял глаза…Перед ним в слабых отблесках умирающего костра стоял самый красивый зверь, которого воину когда-либо доводилось видеть в жизни. Огромный, могучий волк с очень светлой, почти белой шерстью, большой благородной головой, горящими ярким золотистым светом глазами. И тут в истерзанно мозгу витязя промелькнуло что-то. Какой-то неясный образ…— Ты… — прохрипел он. — Это ты!…Волк повернул голову, и теперь витязь окончательно признал его. Это был зверь из корчмы. В темноте под лавкой Велигой никогда не видел его целиком, но все же было в волке что-то такое, что однозначно отличало его от собратьев. Но что именно, витязь как ни силился, не мог понять ни тогда, ни после… Внимание его тут же привлекло другое.Могучую шею волка охватывал широкий кожаный ошейник, на котором снизу был привешен странный предмет — нечто вроде оберега в виде волчьей головы.— Кто ты?.. — спросил воин, из последних сил борясь с подступающей темнотой. — Кто ты?..Зверь подошел к Велигою вплотную. От него необычайно свежо пахло влажной шерстью и лесными травами. И опять, как тогда в корчме, на Велигоя устремился пристальный взгляд золотых глаз.Витязь потерял сознание.* * *Тепло. Свежее тепло утреннего солнца. Велигой с трудом открыл глаза.В безоблачном небе ярко сиял лик Ярилы, уже успевшего забраться высоко над виднокраем. Витязь лежал кверху пузом на опушке леса, в солнечных лучах вовсе не казавшегося жутким и неприветливым. Все тело ныло, лицо, одежду и доспехи покрывала толстая корка застывшей слизи.Над ухом фыркнуло. Велигой повернул голову, охнув от боли в шее…Серко стоял подле хозяина, радостным фурыканием приветствуя его пробуждение. На оборванном поводе Велигой явственно различил следы волчьих зубов.Воин попытался встать. С третьего раза это даже удалось, впрочем, тело тут же свело судорогой, и он рухнул на колени.Вокруг по траве были разбросаны оружие и снаряжение, даже шлем каким-то чудом оказался здесь, избавляя от необходимости возвращаться на вершину холма, видневшегося шагах в ста от места пробуждения.События ночи пронеслись в голове витязя, от воспоминаний веяло холодным ужасом. И недоумением по поводу необычного, невероятного спасения. Волк. Волк с оберегом на шее. Что это значит? Велигой слыхал, что собаки-полукровки, долго жившие с людьми, часто становились вожаками волчьих стай после смерти хозяев. Может быть, странный, наполовину ручной зверь из корчмы и есть что-то в этом роде? Но как он оказался здесь и почему именно в тот момент?..Велигой все же поднялся на ноги и даже ухитрился пару раз их переставить… О чудо, буквально в трех шагах из леса вытекал ручеек чистой, хрустальной воды. Множество следов всякой живности, среди которых Велигой заметил и волчьи, указывали на то, что вода вполне пригодна для питья.Велигой, не раздеваясь, повалился в ручей…Спустя два часа, свежий, отмытый, он сидел на опушке леса, сушил одежду и броню, чинил оборванный повод Серка, и даже подкрепился из запасов, так и оставшихся в седельных сумах. Солнце припекало, ветер дул к болоту, которое солнечным днем тоже казалось совсем не страшным, но Велигой понимал, что к вечеру картина резко переменится, поэтому задерживаться надолго здесь не собирался.Спустя еще час он уже не спеша ехал вдоль кромки леса, чувствуя себя бодрым и отдохнувшим, стараясь, однако не глядеть в сторону холма, на котором неопрятной грудой валялись свидетельства ночного побоища.Он проехал совсем немного, когда перед ним прямо на глазах открылась тропа. Точно такая же, как и вчера, словно бы нарочно выровненная и высаженная низкой травой. Велигой, после минувших событий растерявший всякое доверие к каким бы то ни было тропам, все же не стал долго раздумывать, так как провести вторую ночь на болоте ему в любом случае не хотелось.Он не узнал леса. Солнечные лучи пронзали кроны деревьев насквозь, вчерашнего сумрака как не бывало. Лес просматривался далеко по сторонам, сверкая яркими красками, над головой весело орали птицы, один раз в кустах затрещало, но это оказался просто здоровенный лось, неспешно перешедший тропу и двинувшийся дальше по своим лосиным делам.На сердце стало спокойнее. Тропа, исчезнувшая вчера, явно явилась вновь не просто так. А она вела его вглубь леса, от проклятого болота с его жуткими обитателями и от того холма, где витязь уже приготовился расстаться с жизнью, направляя точно на восход. И не успело еще солнце доползти до середины неба, как впереди показалась небольшая светлая полянка. Велигой пришпорил Серка…Зрелище аккуратной, добротной избушки с небольшим сарайчиком наполнило сердце радостью, но настоящее ликование, будто с плеч разом свалился Авзацкий хребет, Велигой испытал при виде Репейки, вскочившего со здоровенной поленицы и с радостным воплем бросившегося ему на встречу.* * *Ну, понесла меня эта сволочь, что кобылой зовется, по тропе, когда лес выть принялся, — рассказывал Репейка, забираясь бо-о-ольшущей ложкой в самые сокровенные глубины горшка. — Ну, думаю, все: и сам пропал, и тебя погубил… А потом вдруг словно отпустило. Никакой жути вокруг, и лес как лес, и луна сквозь ветки светит — что за диво! А тропка меня ведет и ведет… так вот и привела.— Угу… — кивнул Велигой, ожесточенно работая челюстями.В избе Барсука было светло и относительно просторно. Три окна, большая печь, две лавки, на которых сейчас и расположились друзья, в две ложки уплетая похлебку, весьма загадочного состава. Но на Велигоя после всех ночных переживаний вдруг накатило зверское желание жрать, жрать и жрать, тем более что вкус неведомого варева был бесподобен.Стены избы увешаны лохматыми вениками разнообразных трав, еще какой-то непонятной гадостью — неизменная часть обстановки жилища любого волхва. По углам скромно теснятся объемистые скрыни, крышки так же завалены всяким колдовским хламом. Волшебные причиндалы валяются и на подоконниках, что-то такое виднеется даже на печке, не иначе как сушится. Как ни странно, напрочь отсутствовали такие немаловажные детали, как черный кот, филин или, на худой конец, гроздья летучих мышей под потолком. Впрочем, и сам хозяин избы несколько не вязался с обычным образом волхва-отшельника…Велигой сделал Репейке знак, чтобы тот продолжал — отрываться от похлебки не хотелось, а дурачок всегда как-то ухитрялся совмещать поглощение пищи с трепотней.— Ну так, вывела меня тропка сюдыть, — Репейка облизал ложку и вновь нацелился ею в горшок. — Я с этой животины, будь она неладна, грохнулся, и к двери. Ору, значит, стучусь, волнуюсь тоись, и вдруг — бац! Дверь нараспашку, сам Барсук на порог выскакивает, злой, как леший. Так что ж ты думаешь? Хоть бы спросил, зачем пришел! Как заорет на меня: « Ты что ж это, — говорит, — чума болотная, хвост ежовый, творишь, тудыть тебя налево? Провожатый выискался! Тебе что, законы колдовские не писаны?» «Не, — отвечаю, — дуракам вообще никакие не писаны, не то, что колдовские. Тут такое дело стряслось, поспешать надо…» А он мне в ответ: «Ах ты, — говорит, — хрен языкатый! Дело у него, видите ли! Накрутил, натворил, аж весь лес на ушах стоит! Всех леших перебаломутил! И что теперь делать прикажешь?» Я ему: «А я почем знаю? Твой, — говорю, — лес, ты у нас волхв…» А он аж зашипел: «МОЙ лес? Что я тебе, Род-создатель? Али Велес Скотий Бог? Лесу я не указ, коли ему что в голову взбредет!» Я в слезы, чую, гиблое дело. А он вдруг успокоился, меня в избу пустил, и говорит: «Ладно, не ной, до утра все равно ничего сделать не сможем, а там поглядим, поглядим… Да и не только нечисть по лесу бродит, авось, если повезет, встретит твой воитель силу, у которой в здешних краях весу поболе моего будет…»«И встретил, — подумал Велигой. — Только вот надо спросить Барсука, что же это все-таки было.»— А я всю ночь глаз не сомкнул! — сказал замолчавший было Репейка. — И с утра все сидел, на дорожку глядел… А как ты появился, так у меня будто тяжесть какая с сердца упала…— Думать надо хоть изредка, — раздался с порога сильный, низкий голос. — Тогда и падать было бы нечему.В дверях стоял Барсук.— Вы, други, надо сказать, оба хороши. Один в лес не зная его законов сунулся и другого потащил. А этот другой не нашел лучшего места для ночлега, чем болото, да еще и на Лысый Холм взобрался! — с усмешкой заметил он, приближаясь к столу. — Ну сколько можно людям твердить, что к возвышенностям с одним деревом на верхушке нечисть как в корчму сбегается!Волхв совсем не выглядел старым. Скорее, каким-то вообще безвозрастным. Высокий, статный, в плечах широк непомерно. Лицо в сетке морщин, холодные пронзительно голубые глаза прячутся глубоко в черепе. Одет в длинную, просторную белую хламиду, перетянутую широким поясом, на котором в пору бы меч таскать. В длинных седых волосах, усах и бороде отшельника двумя широкими полосами выделялись черные пряди, что и в самом деле придавало его лицу некую схожесть с барсучьей мордой.— Ну как, ничего получилось варево? — спросил волхв, присаживаясь с краю на лавку.— Гоже! — честно ответил Велигой.Репейка только часто-часто закивал, чуть ли не с головой ныряя в горшок, будто боясь, что отшельник, хоть и пообедал еще за час до появления Велигоя, вознамериться потешить пузо еще разок.— Хорошо, — улыбнулся Барсук. — А то уж боялся, что совсем стряпать разучился. Мне-то в лесу особо не до разносолов. Перекушу на ходу где чем — все полезно, что в рот полезло — и дальше… Все дела, дела… А раньше о-го-го как кухарил — князя какого-нибудь накормить и то не стыдно было б… Ну да ладно, хорошо, что вам понравилось. Доедайте, что осталось. Потом потолкуем…Глава 8Велигой Волчий Дух сидел на широкой лавке у теплой стены избушки Барсука, глядя, как солнце прячется в вершинах деревьев.Вечер был погожий, теплый, тихий. В лесу жизнь дневная уступала место жизни ночной. Ухнул в чаще филин, прошуршал в траве ежик, по всей поляне зацивиркали цикады…Из дома вышел Барсук, отыскал глазами Велигоя, присел рядом. Репейка еще час назад забрался на чердак — как кот, честное слово, что ж его все на верхотуру-то тянет? — и заснул сном человека с чистой совестью. Мол, раненько сегодня встал, друга дожидался, надыть теперь упущенный сон наверстать…Некоторое время волхв и воин сидели молча. Становилось все темнее, приближалась ночь…— Да-а-а… — сказал неожиданно Барсук. — В нехорошую историю ты угодил, витязь.— Да я и сам знаю, — пробормотал Велигой. — Так ведь слово — не воробей, вылетит — таких поймаешь…— Думал я над твоим делом, — рассеянно глядя в пространство сказал волхв. — И скажу без утайки: по-моему, маловато у тебя надежи. Можно сказать, что и нет совсем. Проще иголку в стоге сена найти, чем Радивоя.— Ну не может он вообще никаких следов не оставлять! — Велигой шарахнул кулаком по колену. — Не бывает такого, чтобы вовсе не за что было зацепиться!— Зацепиться всегда есть за что, только вот эту самую зацепку подчас найти не легче, чем того, к кому она должна, по идее, привести. — усмехнулся отшельник. — Радивой может у тебя за спиной стоять, ты можешь с ним нос к носу столкнуться, и так и не узнаешь, что это он.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 детская колыбель    
 плитка goa blanco 

Барсука в избе не было. Исчез и тяжелый резной посох, которым кудесник ходил, похоже, скорее для солидности, чем для опоры, из чего Велигой заключил, что волхв отправился по каким-то своим колдовским делам. Хотя перед кем он собирался выказывать солидность посреди дремучего леса, так и оставалось для воина загадкой.Велигой вышел во двор. Утренняя роса неярко блистала в траве — солнце еще никак не могло вскарабкаться по небу выше плотной стены деревьев. Между темных стволов еще клубились, расплываясь и исчезая, редкие клочья тумана. Витязь еще раз от души потянулся и бодрым шагом двинулся к ручью, журчавшему меж деревьев в полусотне шагов от избушки.Лес был полон жизни, радовавшейся наступлению нового дня. Тропинка петляла среди кустов малины и крыжовника, в которых копошилось какое-то мелкое зверье. Шагах в двадцати перед витязем раздался шелест — вспугнул лешака, то ли решившего полакомиться ранними ягодами, то ли просто задрыхшего под кустом.Ручей звенел по гладким, округлым, камушкам, играл плывущими листьями и мелкими веточками. Витязь подошел к воде, опустился на колени, приготовившись зачерпнуть полные ладони ледяной влаги, привычно скривился на свое отражение в колеблющейся глади… и замер.С лицом было что-то не так. Велигой некоторое время тупо смотрел в свое отражение, не понимая, что же его, собственно, в нем так изумило. Рожа на месте, вроде за ночь не сперли, все так же изрезана шрамами… Вот именно здесь и начинался непорядок. Шрамы остались на своих местах, не исчезли, просто как-то неуловимо изменились. В водах ручья отражалось суровое лицо, обрамленное длинными прядями прямых черных волос, и оно, хоть и осталось почти что прежним, теперь вовсе не выглядело изуродованным. Шрамы просто… перестали быть лишними, что ли?Велигой еще некоторое время ошеломленно пялился на свое отражение, потом решительно зачерпнул воды, и принялся с наслаждением умываться. Подумал маленько, разделся и целиком погрузился в холодный поток, чувствуя, как кожа превращается в надежный панцырь, как поневоле вздуваются, напрягаясь, мышцы, а сердце, замерев на мгновение, с утроенной силой начинает разгонять по жилам горячую кровь.К избушке вернулся, когда солнце уже выглянуло из-за верхушек деревьев, заливая мир живительным теплом. Сбегал к ручью еще раз — принес воды, покопался в Барсуковых закромах в поисках съестного, не нашел ничего знакомого, кроме мешка гречневой крупы. Хотел было подстрелить на завтрак что-нибудь такое пернатое и вкусное, но, но зрелому размышлению, решил не баловать с луком в таком странном лесу — мало ли, может тут все птахи поголовно девки околдованные, то-то шуму поднимется, и со вздохом принялся варить кашу.Когда волхв вернулся, солнце уже целиком высунулось из-за леса. В горнице на столе аппетитно парил полный горшок каши, рядом лежали три ложки и стояла бадейка с квасом. На чердаке ворочался, сквозь потолок почуяв съестное просыпающийся Репейка. Барсук улыбнулся, однако подивился отсутствию самого кашевара.Тот отыскался позади избы. В руках витязя с яростным шипением порхал тяжелый меч, вычерчивая в воздухе размазанные серебристые петли. Волхв невольно пожалел воображаемого противника Велигоя и вообще всякого, кому когда-нибудь приходилось, или придется угодить под такой стальной ураган. Р-р-р-раз, удар, оборот, ушел свилей от воображаемого меча, прыжок назад, вошел в раскачку, р-р-раз — сокрушительный напуск с ударом в пол-руки, р-р-раз, р-р-раз, вж-ж-ж-жик…Барсук некоторое время наблюдал за упражнениями витязя. Да, что ни говори, а воинское искусство с течением лет меняется, становится совершеннее… Путь удара все короче и короче, защита упрощается, пропадают лишние движения, увеличивается скорость. Да и мечи становятся все легче и легче, и не от того, что порода мельчает и скоро одну соломинку всемером не поднимут, а потому лишь, что понемногу меняются сами основные законы ведения боя, избавляясь от всего лишнего, наносного, ненужного…Барсук оторвался от невольно нахлынувших образов из далекого прошлого, вспомнил вдруг о горшке с кашей на столе, о Репейке, который вот-вот до него доберется, и заспешил в дом, крикнув витязю, мол, полно воздух рубить, жрать пора…Велигой Волчий Дух забросил седло на спину Серка, поправил попону и принялся возиться с подпругой. Репейка ходил вокруг своей лошадки, примеряясь с седлом и так, и сяк, но все выходило наперекосяк. Конячка хитро щурилась на дурачка и опасливо поглядывала на Велигоя, понимая, что как только он закончит со своим скакуном, от седла будет уже не отвертеться.Барсук сидел на лавке у стены избы, задумчиво сложив руки на груди и глядя неподвижным взором куда-то вдаль, сквозь стену леса. Неожиданно поднялся, подошел к Репейке, отобрал у дурачка седло, ловко и умело забросил его на спину лошадке, до невозможности огорченной таким оборотом дела. Вернулся на свое место, глядя, как Репейка мучается с подпругой.День был жаркий, и Велигой не стал влезать в доспех, лишь меч как всегда надежно устроился за спиной. На поясе висела баклажка, полная приготовленного волхвом настоя — теперь, когда по утверждению последнего, головные боли не будут столь частыми гостями, его должно хватить надолго. Барсук всматривался в лицо витязя, подмечая произошедшие за ночь изменения. Да, многие раны невозможно излечить силами человека, и тогда в действие вступает сама Природа, извечно стремящаяся к равновесию. Умелый волхв способен подтолкнуть ее, пробудить эту силу в самом безнадежном больном, и тогда может случиться чудо… А Велигой был далеко не безнадежен, в истерзанном теле жила здоровая мощь. Иначе не смог бы так долго противиться недугу, который другого уже давно отправил бы на тот свет. А этот молодой воин даже ухитрился все эти годы оставаться в строю…Велигой закончил увязывать последний узел, помог как всегда заковырявшемуся Репейке, и лихо взлетел в седло, не касаясь стремян. Барсук наблюдал, как воин сделал круг по поляне, вернулся к крыльцу.— Ну, прощай, — молвил Волчий Дух, соскакивая на землю и направляясь к волхву. — Прощай и… спасибо. Этого просто не может быть, но я чувствую себя как… хм, сравнить-то не с чем… Будто меня, словно старую подушку выпотрошили, заштопали, выстирали, а потом набили заново.— Сравнение хоть куда. — Барсук улыбнулся. — Ты главное смотри, чтобы тебя и в самом деле где-нибудь не выпотрошили, как подушку. И голову береги. А будет время, заезжай. Я пока покумекаю, что еще можно сделать.Велигой заглянул в холодные голубые глаза кудесника, на мгновение их взгляды скрестились, чуть ли не зазвенев, как булатные клинки.— Я в долгу перед тобой, — тихо молвил воин.— У Ящера сочтемся, — так же тихо ответил волхв.— Прощевай, Барсук! — уже издалека весело помахал рукой Репейка. — Увидимся еще, чай, почти соседи.Волхв с улыбкой махнул в ответ — мол, заходи, если что…Велигой помедлил еще мгновение, низко поклонился, и быстро повернувшись, направился к коню. Барсук смотрел ему вслед, и на лице его вдруг отразилось смятение. Несколько невыносимо долгих мгновений он отчаянно боролся с собой, потом вдруг вскочил, и быстрым шагом двинулся за витязем. Он догнал воина, когда тот уже взялся за седло.— Велигой… — окликнул волхв, и витязь обернулся.— Я уже говорил, что не в силах помочь тебе найти Радивоя. — тихо сказал волхв, подходя вплотную. — Однако кое-что все же могу посоветовать, если ты захочешь выслушать… и если захочешь воспользоваться этим советом.Велигой кивнул. Барсук заговорил почти шепотом, хотя Репейка уже отъехал шагов на двадцать в сторону леса — не столько по своей собственной воле, сколько по прихоти своей лошадки — и потому слышать их уже не мог.— Радивой не оставляет следов, — медленно и задумчиво молвил волхв. — Однако, если и есть какая-то зацепка, то ее надо искать не здесь… и не сегодня.Велигой непонимающе смотрел на Барсука.— Возможно, ответ кроется в далеком прошлом, — продолжал тот. — Ты же знаешь, Радивой не родился таким, какой он есть. Он что-то встретил там, в глубине Муромских лесов. Они огромны, непроходимы… но это единственное место, хоть как-то связанное с его тайной. Быть может, вернуться к корням этой темной истории — единственная возможность взять след. Ничтожная, призрачная — но все-таки возможность. Однако…— Что?Волхв помолчал, потом заговорил быстро, глядя воину в глаза.— Ты же не знаешь, ЧТО встретил Радивой. И я не знаю. И, наверное, никто не знает. Я сомневаюсь, что о том ведает сам Радивой. Но изменился он именно после этой встречи. И… Кто знает, если тебе все же удастся… в общем, как бы это не стало началом новой печальной истории. О Велигое Проклятом, например.Витязь задумчиво смотрел мимо волхва. Неожиданно показалось, что из-за кустов на той стороне поляны за ним пристально наблюдают внимательные золотистые глаза.— Что ж, — выговорил он наконец. — История о Велигое Проклятом мне нравиться больше, чем о Велигое Хвастливом.— Ты выбрал, — тяжело молвил Барсук.Велигой молчал, чувствуя, как на плечи ложится незримая тяжесть, и понял, что теперь ему, быть может, придется нести ее вечно.— Далее, — нарушил наступившую тишину волхв. — Говорят, Радивоя притягивает битва. Все слухи указывают именно на это. Но это только слухи. Скажу более, похоже, ни одной более-менее крупной бойни не проходит без того, чтобы потом какой-нибудь стукнутый дружинник не клялся всеми Богами, будто бы собственными глазами видел Радивоя в самой гуще битвы. Но из всего этого трепа похожа на правду хорошо, если сотая часть, да и то только похожа. И, в конце концов, не будешь же ты ввязываться в каждую драку только ради того, что может быть именно сейчас и именно здесь Радивою захотелось вдруг поразмять кости. Но, для чего я тебе все это говорю: окажешься в сражении — зри в оба. Чем Ящер не шутит…— Да я постоянно в битве, — усмехнулся Велигой. — Да только вот Радивоя что-то видеть до сих пор не приходилось. Хотя ты прав, слухи ходят постоянно. Только вот Радивоем обычно оказывается либо чей-то пьяный бред, либо какой-нибудь богатырь местного настоя, с перепугу накрошивший вокруг себя пару десятков остолопов. Но ты прав. Чем Ящер не шутит… Быть может, докачусь и до того, что придется и в каждую заваруху влезать.— И вот еще что, чуть не забыл, — встрепенулся Барсук. — Не зря я тебя уже спрашивал: как узнаешь Радивоя? Допустим, встретил ты… нечто похожее. Допустим даже, что удалось добыть голову, хотя, честно говоря, одно только это уже должно вызывать сомнение. Привез ты эту голову своему князю. Чем докажешь, что не пристукнул просто-напросто кого-нибудь на большой дороге?— Ну… — витязь помрачнел, об этом он как-то и не подумал, но потом лицо его вновь посветлело. — Есть у князя чаша древняя, Белоян ему приволок. В общем, если тот, кто держит ее в руках не врет о содеянном, чаша наполняется вином.— Слыхал про такую, слыхал. — кивнул Барсук . — Верно речешь, это весомое доказательство. Однако же, вот тебе еще одно, на всякий случай. Мало ли, ведь чашу могут и попортить на пиру-то, или сопрет ее кто у князя… Так вот, у всех ратичей, а следовательно и у Радивоя, есть особый знак. Вот здесь, за правым ухом. При рождении их волхвы накладывали его особыми чарами. Подделать этот знак невозможно — пробовали некоторые умельцы, да только ничего не вышло. Тем более, что знак накладывался таким образом, что оставался и на коже и на костях черепа — оттуда его и знаем. Любой волхв средней руки — а уж такая величина, как Белоян и подавно — безошибочно распознает его и подтвердит достоверность. Жаль, не могу тебе этот знак изобразить — говорю ж, подделать невозможно, но, по большому счету, это разновидность Родова Колеса. Но так его рисовали только у ратичей. Кстати, вот тебе и примета — оно не похоже ни на одно из принятых в других племенах изображений.Велигой молчал, устремив задумчивый взгляд на лицо волхва. Почему вдруг решил помочь? Почему именно сейчас, а не вчера, когда дело — тьфу, вспомнить стыдно! — аж до драки дошло?Просто так в этом мире даже воробей не чирикает.— Спасибо, — только и смог вымолвить он.— Ступай, — молвил волхв. — Да помогут тебе Боги. А тебе эта самая помощь о-о-ох как понадобится.Велигой поклонился волхву до земли, прыгнул в седло. В два счета догнал Репейку, все еще пытавшегося совладать с непослушной животиной. Вместе приблизились к кромке леса, и спустя мгновение перед ними открылась Тропа.Барсук улыбнулся — витязь верно запомнил Слово. Теперь Лес пропустит его всегда, в любое время приведет к одинокой избушке…Репейка еще раз обернулся, помахал. Велигой смотрел прямо перед собой — мысленно он был уже далеко отсюда.Они выехали на Тропу. Последний раз мелькнули конские хвосты, и Лес сомкнулся за ними.* * *Барсук вздохнул, задумчиво глядя на то место, где лес поглотил Тропу. Издалека все еще доносился приглушенный топот копыт. «Вот так вот, — подумал волхв. — Еще один забавный случай на длинном жизненном пути. Всего лишь еще один забавный случай.»— Исполать. — раздался за спиной тихий, но исполненный невероятной силы голос.При звуках этого голоса сердце волхва враз захлестнуло холодной волной. Как всегда.— И тебе по здорову, — не оборачиваясь, ответил Барсук, стараясь не выдать своего испуга.— Далече молодца направил, — молвил голос. — Да не всю правду изрек. По что?— Ты знаешь это лучше меня, — ответил волхв.— Так по что?— Ты знаешь. Нельзя взваливать на плечи больше, чем сможешь унести. Пусть ищет… а там, как судьба сложится.— Верно речешь. Да только зрю, молодец-то гожий да упорный. И могута в нем великая. Окол всей земли русской обежит, все места потаенные обрыщет, обшарит… покуда не сыщет.— А ну как сыщет? Что тогда? Потеряет буйну голову почем зря…— Ты сам рек. Как судьбина сложится.Волхв молчал, чувствуя за спиной присутствие силы, природы которой при всем своем жизненном опыте так и не постиг до конца. Да и не желал постигать.* * *За спиной тихо шелестела зелень леса. Звенящее поле простиралось докуда хватало глаз, с середины неба нещадно палило солнце.Велигой повернулся к Репейке. Тот был молчалив и задумчив, чувствовал, что вот, уже скоро…— Ну, — вздохнув, молвил витязь, — пора, друже. Спасибо за помощь. Тыре привет, и семейству его, пущай от моего имени тому обормоту, что тебя на улице зацепил вторую руку сломает. И обе ноги. На какое чудо руку поднял, дубина!— Уже… пора? — губы дурачка задрожали. — А я думал, погостишь… Дымок с братаном как раз обещались щели в избе проконопатить… И крышу поправить…— Прости, — грустно улыбнулся витязь. — Не судьба, значит. Не в радость мне будет гостить у тебя, когда такая тяжесть на душе. Вот справлю дело, тогда и приеду, обещаю. А я, как ты знаешь, если уж пообещал, так лоб расшибу, а выполню.— Не свидимся боле… — всхлипнул дурачок.— Еще чего! — воскликнул Велигой, а в носу вдруг предательски защипало. — Упыри ж меня не сожрали? Не сожрали, вот он, кажись, я. И Радивой мне ничего не сделает!«Коли найду его…»Репейка еще раз хлюпнул носом, утер глаза рукавом.— Ну, добрый путь, Велигоюшко… — сказал он заплаканным голосом. — Заезжай. Не забывай.— Не забуду, — пообещал витязь. — Ну, давай, удачи тебе. И вот еще совет: поезжай в Киев. Найдешь старого Бояна, княжьего певца-кощунника. Его там каждая собака знает, отведут. Скажешь ему, что Велигой Волчий Дух челом бьет, просит принять тебя в обучение. Ибо такому голосу как у тебя грех пропадать попусту. Заодно и к делу пристроен будешь. Запомнил?Репейка кивнул, светлея на глазах.— Так тебе и в правду понравилось? — спросил он уже почти счастливым голосом.— Великими Богами клянусь! — сердцем ответил витязь. — Ну, все, смотри не заблудись! А, вот еще, постой! Скажи-ка: если я сейчас на восход двину, на черниговскую дорогу попаду?— Да, только возьми чуть на полудень, там ближе, — ответил дурачок. — Ну, добрый путь!— Счастливо! — молвил Велигой, поворачивая коня. Отъехав шагов на полста поднял коня на дыбы, махнул рукой.— Прощай! — донесся до Репейки его голос, и дурачок вновь ощутил на глазах горючие слезы. А когда проморгался, увидел уже только далекий силуэт, стремительно удаляющийся на восход вдоль кромки леса. Репейка повернул лошадку, и знакомой тропинкой двинулся в родную весь.Из кустов на опушке неслышно выскользнула серая тень, скрылась в высокой траве, легкой волной понеслась по полю во след удаляющемуся Велигою.Глава 11Эрик Йоргенсон пробежал пальцами по зачехленному лезвию огромного боевого топора, висевшего в ременной петле на поясе, поерзал, пытаясь устроиться в седле поудобнее. Пронзительно-голубые, веселые глаза задорно блестели из-за стальной личины. На лошади он мог сидеть как угодно, но только не так как надо, а главное, похоже, и не собирался учиться, из-за чего постоянно страдал. Но все равно упорно не желал уяснять для себя разницу между конем и драккаром. Впрочем, одно только то, что Эрик решился ехать верхом, уже само по себе являлось событием из рядя вон выходящим — его дружина предпочла топать пехом.— Ну, значит, так, — неспешно начал Эрик. — Было это, в общем, пару зим назад, самым, то есть, летом. Мы в дружине Хольгерта болтались на «Клинке Асгарда» возле Оловянных островов, искали где бы высадиться, а то что-то там без нас совсем хреново стало. Ветер какой душе угодно, только с одной оговоркой: всегда в морду и всегда не к берегу. Штормит. Ну, не то чтобы только знай за банку держись, а так, препротивненько, препоганенько подштармливает. Грести ну ни какой возможности — одна радость, что хоть назад не сносит. Но ветер-то в морду только нам, а этому р-р-р-раздолбаю Сигурду с его охломонами в самую, значит, задницу, потому как вечно у него там гуляет. А они с Хольгертом как раз перед тем что-то там не поделили, сами, похоже толком не знали, что именно, но рога друг другу посшибать поклялись. И надо же было ему оказаться именно тогда, и именно там! В общем, проворонили мы, как он на своей «Мокрой Валькирии» к нам с наветренной стороны подвалил, а когда спохватились, поздно было — выгрести не выгребешь, выдохлись все, а парус вешать уже некогда… А Сигурд ба-а-альшой мастак по части абордажа. Был. В общем, не успели мы оружие похватать, как эти полудурки уже во всю у нас по палубе шарились. На меня как двое сигурдовых недотеп насели — только успевай щит подставлять. Прижали меня, значит, к борту — ну, думаю, попал, как у вас на Руси говорят, аки кур с корабля на пьянку, пущай старик Один место на лавке освобождает… А эти трое вчетвером на меня жмут — спасу нет…— Только что двое было, — напомнил Велигой. — И как же это они исхитрились с наветренной стороны так незаметно подкрасться, если ветер вам в морду?— Да что я их там, считал что ли? — отмахнулся Эрик. — А Сигурд —это такая хитрая сволочь , от него все что угодно ожидать можно. Было.— Да ты его больше слушай! — Трувор соскочил с телеги, пошел рядом. — Ему ж не соврать — не рассказать.— Это когда я врал? — возмутился Эрик.— Всегда.— Да ты… да я… Ну и негодяй же ты, Трувор Нильсон!— Ну-ну! Как здесь, на Руси говорят, неча на зеркало пенять, пока по роже не получил…Началась обычная перепалка, и Велигой понял, что сегодня вряд ли услышит продолжение истории.Расставшись с Репейкой витязь к концу того же дня выбрался на черниговскую дорогу и двинулся на полуночь. Куда ехать особой разницы не было — Радивоя с одинаковым успехом можно искать где угодно — один хрен, все равно не найдешь. Поэтому витязь, поразмыслив, решил направиться к верховьям Волги, и по совету Барсука побывать там, где все началось. Путь предстоял неблизкий, но Велигоя больше волновало не столько само расстояние, сколько дорожные расходы.И тут ему вдруг повезло. Добравшись до Чернигова, болтаясь на тамошем торжище с целью пополнения съестных припасов, он нос к носу столкнулся со старым знакомцем — киевским купцом средней руки по имени Драгомысл. Тот как раз направлялся через Рязань в Муром с десятью здоровенными телегами всяческого товару. На дороге, по слухам, было весьма неспокойно, поэтому для охраны своего достояния Драгомысл исхитрился тут же, в Чернигове, за половину обычной платы нанять отряд из дюжины варягов, то ли отбившихся от соратников, то ли пропивших где-то свой драккар, то ли просто решивших подзаработать. Таким образом, в Муром с купцом направлялось в общей сложности чуть менее трех десятков человек, включая возниц и пятерых его личных тельников. Узнав, что Велигою с ними некоторое время по дороге, Драгомысл тут же затащил витязя в ближайшую корчму, живо расписывая все удобства совместного путешествия. В итоге Велигой устроился, что называется, на полное довольствие со кормежкой три раза в день и отдельным шатром, а Драгомысл на халяву приобрел в охрану обоза еще одного бойца.Варяги поначалу глядели на витязя косо, но когда узнали, что он работает за здорово живешь сразу подобрели. А когда выяснилось, что он еще и очень даже сносно говорит на их языке, так и вовсе стали считать за своего.Старший отряда — еще молодой, но уже побывавший во всех мыслимых передрягах Эрик Йоргенсон с первого же дня пути проявил себя, как человек, знающий толк в охранном деле. Все обязанности были четко распределены, дневные и ночные дозоры расписаны посменно, перед обозом всегда двигались, «зачищая» местность двое конных, правда, в основном это были русичи из пятерки личных охранников Драгомысла — всем известно, что всадники из варягов, как из печенегов мореходы.Разузнав от Драгомысла кое-что о прошлом Велигоя, Эрик поставил его распоряжаться всем, что связано со стрельбой. Витязь матюгнулся про себя плохим словом, но за дело взялся с должным рвением и прилежанием. Луками в отряде владели все, но Велигой на первом же привале устроил небольшое представление, и теперь шестеро лучших стрелков укрывшись на телегах и сменяясь по двое — четверо в дозоре, двое отдыхают — постоянно держали под прицелом все подозрительные места по сторонам дороги. А дорога, как вскоре выяснилось, и в самом деле была небезопасна. Если раньше главную опасность в окрестностях Киева и Чернигова представляла ныне распавшаяся банда Залешанина, искренне уверенного, что одного разбойника на киевщине хватает за глаза, то теперь, когда бравый атаман решил сменить род занятий, на дорогах начался сущий беспредел. Можно было подумать, что за топор да кистень схватился каждый, кому только не лень. Купцы возили товары под охраной чуть ли не целых полков, да и то их ухитрялись регулярно и с удовольствием грабить. В Новгороде и Муроме, говорят, на товары из Киева цены взлетели до небес, аж самих светлых Богов перепугали. Тамошний люд по чем зря костерил «хохлов поганых», после которых иудеям делать нечего, но вынужден был терпеть: купцы с дальнего и ближнего восхода до них обычно не добирались — далеко, да и холодно. Поэтому диковинный товар скупался киевскими купцами, отправлялся на полуночь и там, в городах и весях, перепродавался втридорога. Так что Драгомысл намеревался в этот раз поживиться весьма и весьма солидным барышом. Тем более, что отряд, охраняющий его обоз был, похоже, не только самым малочисленным на дороге, но и самым низкооплачиваемым.Ребята Эрика отбили несколько лихих налетов, причем немалую роль сыграли стрелки Велигоя, обычно успевавшие нанести разбойникам значительный урон раньше, чем те успевали напасть. Велигой всячески поощрял разумную самостоятельность, и потому его шестерка время от времени лупила почем зря во все, что казалось подозрительным, а иногда варяги стреляли и просто так, от нечего делать, благо стрел было вдосталь. Пару раз только это и спасло обоз от больших неприятностей — выпущенные со скуки стрелы попадали в притаившихся в ветвях или за кустами лиходеев. Не обходилось и без недоразумений — весь отряд чуть со смеху не помер, когда Хельге, самый молодой из Эриковых варягов, выстрелив в самую середину чем-то не понравившегося ему куста угодил прямиком в мягкую часть тела какому-то местному весянину, присевшему под прикрытием густой листвы по большой нужде.Впрочем, разбойного люда было хоть и много, но весь он, по мнению Велигоя порядком измельчал. То ли было дело, когда по заданию князя он и Ратибор Теплый Ветер во главе целой сотни охотились по всем лесам за ребятушками Залешанина — так хоть бы одного поймали, а сами потеряли кучу народа. Владимир тогда от злости чуть ли не до потолка прыгал, грозился услать героических борцов с преступностью на дальние заставы, куда Макар телят не гонял, с тараканами воевать. А теперь глянь-ка ты, тот самый Залешанин уж при нем состоит, любите и жалуйте, а если какой-нибудь Велигой нос воротит — так по носу тому Велигою, по носу, ничего этот самый Велигой не понимает в капустных кочерыжках…* * *Солнце сквозь густые темные облака отчаянно ломилось к виднокраю. По сторонам дороги на некотором удалении темнели густые перелески и высились невысокие холмы.Привал! — гаркнул Эрик, получив знак от Драгомысла, и четверо варягов тут же отделились от отряда, «зачищать» местность вокруг намеченного места ночлега.— Может, чуть дальше? — спросил Велигой. — Больно место нехорошее.— Да мне здесь тоже не нравится, — скривился Драгомысл. — Да только дальше еще хуже будет. Там в холмах можно вообще добрую дружину спрятать — и шиш ты кого заметишь, пока тебе чем-нибудь тяжелым по башке не заедут. Я уж как-нибудь не первый год здесь товар вожу, весь Рязанский шлях назубок изучил.— Отобьемся, если что, — махнул рукой Эрик. — Стражу усиленную выставим — муравей не проскочит.— А самую опасную дыру Олафом заткнем! — крикнул от телеги Трувор. — Такую тушу тараном не своротишь!— Вот я тебе сейчас сворочу рожу на сторону, похохмишь ты у меня! — буркнул Олаф, спрыгивая с телеги. Земля ощутимо вздрогнула — весом варяг был, наверное, пудов десять, если не больше.— Как тебя телега держит… — сокрушительно покачал головой Трувор. — Бедные лошадки, такого кита тащат…Олаф взревел, кинулся к насмешнику с явным намерением учинить над ним жестокую и быструю расправу. Трувор отскочил в сторону, ловко уворачиваясь от медлительного толстяка.— Отставить! — заорал Эрик. — Здесь вам не тут! Ночь по курсу, а они в догонялки бегают! Вот уж я разберусь, накажу кого не надо! А ну, телеги в круг, растяпы! Олаф, оставь ты этого дурня, ты сегодня в кашеварах. Впрочем, как и всегда. Трувор, возьми Хельге и дуй за хворостом! Что там эти недотепы так долго болтаются? Медом им, что ли намазано в этих кустах? Эй, Нильс, Седрик, вы что там, веревки проглотили?— Можешь в меня утром сапогом кинуть, — тихо сказал ему Велигой, озирая окрестности, — но этой ночью что-то будет. У меня какое-то поганое чувство…— Да брось ты! — Эрик опустил руку на топор. — Тебе постоянно что-то мерещится. Кучу стрел извели попусту, а толку?— Ну, толк, допустим, был, — вступился за витязя Драгомысл. — Но у нас в любом случае нет выбора. Все равно придется ночевать здесь.Телеги составили с круг, привязали лошадей, развели костры. Ночь подкралась тихо, как пардус, растеклась, разлилась вокруг стоянки, разгоняемая лишь колеблющимся светом костров.— Все, Локи побери это четвероногое, — в сердцах сказал Эрик, швыряя к костру конскую сбрую, бухнулся следом сам, растянулся, пристороив голову на седло. — Завтра пешком пойду. Что за страна — полтора водоема? А как хорошо было бы в этот самый Муром, да по реке, да на драккаре… Так нет, приходится на этих… этих… животных задницу портить.— Да ты отлично ездишь! — Велигой принял у Хельге охапку хвороста и тут же уселся на нее. — Как молния!— Что, так быстро? — удивился Эрик.— Нет, зигзулей, — невинным тоном ответил витязь.— Тьфу на тебя, — Эрик сплюнул. — Эй, Олаф, где жратва, я сейчас собственный сапог сожрать готов.— Перекуси им пока, — откликнулся от соседнего костра толстяк. — Я что тебе, волхв, чтобы так вот сразу все приготовить?— Ну что за жизнь! — Эрик уставился в небо. — Ни тебе пожрать, ни тебе… ох, ну зачем Боги лошадей придумали? Это ж надо было догадаться!— А ты в колеснице езди, как раньше делали, — усмехнулся Велигой. — И лавку от своего драккара приладь, чтоб привычнее.— Лавка в корчме, — возмутился варяг. — На корабле — банка.— Все у вас не как у людей, — пожал плечами Велигой.Он устроился поудобнее, вытянув ноги к костру, вытащил меч и оселок.— Крепкий шлем попался, — пробормотал витязь, рассматривая еле заметную зазубринку на клинке. — И где та сволочь его только раздобыла…— Нет, и он еще не доволен! — улыбнулся Эрик. — Обычный меч после такого удара а кузнице править бы пришлось, а этому хоть бы хны!Велигой хмыкнул, принялся водить оселком по лезвию. Меч Торина должен содержаться в образцовом порядке. Негоже, чтобы единственная память о друге и боевом командире превращалась в пилу. Взгляд невольно задержался на длинной пятке клинка. Там вытравленные каким-то неведомым способом, виднелись странные письмена. Это не были черты и резы, какими пишут славяне, больше походило на варяжские руны, но что значила надпись, Торин так и не сказал. Не успел.— Эрик, — окликнул витязь.— Да? — варяг повернул голову, пламя костра красиво играло золотом волос.— Ты руны разбираешь? — спросил Велигой.— Есть такой недостаток, — ответил варяг. — Знал бы, что в жизни не пригодится, ни за что не стал бы время тратить. Так нет, батька меня палкой гонял к… как это по вашему… ну, который… а, волхву. Учиться.— Можешь прочитать, что написано? — витязь протянул Эрику меч рукоятью вперед.Варяг сел, принял оружие, склонился, долго хмурил брови, хмыкал.— Это, разумеется, руны, — сказал он наконец. — Но не те, которыми пользуются в обиходе. — Так… это понятно, но вот конец… если это «вместе», тогда вообще чушь получается… Нет, бред какой-то, и начертание…— Что это за руны? — спросил Велигой.— Ими пользуются только посвященные. — Эрик протянул Велигою оружие. — Вроде бы читаются похоже, а в итоге получается чушь. Я, правда, у такого посвященного и учился, но он не особо стремился «посвятить» и меня тоже. В общем, тут речь идет, как я понимаю, о каком-то то ли единении, то ли объединении… Скорее всего имеется в виду, что обладателю сего меча предстоит после смерти присоединиться к небесной дружине Одина.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 Babadu.ru    
 sirpi ponte d oro 60272 купить 

Меч-то наш, варяжский, хоть и кован явно на заказ. И сталь замечательная… Откуда он у тебя, если не секрет?Велигой некоторое время молчал, подбросил в костер сучьев. Наконец ответил, медленно и тяжело выговаривая слова.— Когда я служил на заставах, там, на полудне, почти что в самой Таврике, был у нас командир сотни. Варяг, поступил на службу еще чуть ли не при Ольге. Торин его звали. Просто Торин, дальше он не говорил. Стрелок был отменный, мечом владел, по-моему, не хуже самого Перуна. Лучшего командира у меня не было ни до, ни после. Вот уж истинно, второй отец. И как стрелять по науке он нас наставлял, и как оборону держать хоть в поле, хоть в крепости, и как разведку вести, как просто выжить… и как умереть с честью. Да, последнее он нам показал на своем примере… Какой дурак отправил стрелков в полевой разъезд, ума не приложу. Нас всего десять было. И Торин с нами поехал, как чувствовал…— А про меч-то когда будет? — пользуясь паузой поинтересовался Эрик.— Меч… — Велигой печально улыбнулся. — Я этот меч как увидал первый раз, так прямо глазами и зацепился. Не поверишь, когда Торин его точил, я всегда рядом околачивался. Молодой был еще, все на свете в диковину… А он как-то углядел меня, спрашивает: «Что, нравится?» Я ему честно: «Ага. Это, — говорю, — лучшее оружие, что я видел в жизни.» А он еще так грустно улыбнулся, и говорит: «Ну, как настанет мой черед пополнить Одинову дружину, так уж и быть, оставлю его тебе. Если заслужишь.»— И заслужил? — спросил Эрик, но в глазах его загорелись любопытные огоньки, похоже, варяг был охоч до историй.— Не знаю… — Велигой остановившимся взглядом смотрел в костер. — Не знаю. В том злосчастном разъезде напоролись мы на печенегов, а нас десять юнцов, первого года службы еще нет, как и ни одной серьезной драки. И Торин. Я, вроде как старший после него, у меня к тому времени все-таки второй год шел… Он мне кричит: «Уводи пацанов!» А сам…Велигой замолчал. Эрик сидел, затаив дыхание, вцепившись в рукоять топора. Показалось, или по изрезанному шрамами лицу пробежали две влажные дорожки?Наконец, витязь совладал с собой.— Мы не смогли его тогда оставить. В первый раз ослушались его приказа. И в последний. Полегли все. Торин… он в отличии от некоторых, прекрасно управлялся с лошадью… рубил печенегов, как камыш, не знаю, сколько накромсал… А потом какая— то тварь все же достала его саблей. В спину. А потом… Они тело топтали конями, изверги, рубили… рубили… В месиво… И все на моих глазах. Наши все уже полегли, а меня арканом зацепили, скрутили, но я все видел, все…Вновь повисло молчание. Эрик потрясенно смотрел на тиверца. Слезы уже неприкрыто текли по обычно бесстрастному лицу Велигоя, оставляя мокрые следы, но витязь будто бы и не замечал этого.— А что дальше? — так робко, что сам себе удивился, спросил Эрик.— Той же ночью я сбежал из плена, — Велигой вытер лицо рукавом, голос его окреп. — А меч… они притащили его в становище — столько железа… Здоровенный бугай еле волоком пер. И когда поднялся переполох — ну не мог я не придушить пару гадов… За мной неслась целая толпа. Наверное, случайность, но я, пробегая мимо того костра, где они оружие свалили, споткнулся обо что-то, растянулся, как бревно… и рукоять сама оказалась в ладони. Не было времени перебирать, срубил самых рьяных… А дальше, с оружием, уже легче пошло. В общем, сбежал я от них. С мечом Торина в руках.Эрик медленно кивнул, но не сказал ничего. Нечего было сказать. Понятно теперь, почему так бережет оружие, малейшую зазубринку счищает, полирует… Что тут можно сказать?А Велигой вновь взял в руки оселок и влюблено провел по и без того острому, как бритва, лезвию. Он помнил и еще кое-что. Голос. Голос, прогремевший в голове в тот момент, когда ладонь коснулась рукояти меча павшего командира. Голос Торина.«Что обещал, выполняю. Владей.»Глава 12Велигой проснулся. Ночь близилась к концу, луна уже завалилась за виднокрай, было темно, как в погребе. Витязь тупо смотрел в темное небо, продырявленное редкими звездами, пытаясь понять, что же его разбудило, и все же успел уловить в прозрачном ночном воздухе отголосок волчьего воя. Что-то в последнее время эти звери слишком часто стали появляться в его жизни. Даже чересчур.Воин выпутался из плаща, поднялся на ноги. Сырой ночной воздух пробирал даже сквозь толстую кожу поддоспешника, будто вражий меч отыскивал щели в полурасстегнутой броне. По ту сторону угасающего костра посапывал во сне Эрик. Где-то неподалеку слышался богатырский храп Олафа, чуть поодаль пятном мрака на фоне черноты виднелась верхушка шатра Драгомысла. Догорающие угли лагерных костров еле-еле мерцали багровыми точками в ночной темноте, в воздухе висел запах дыма. Слева перекликнулись часовые, кто-то полусонным голосом пробурчал, чтоб орали потише. В соседнем перелеске вяло перекликались ночные птицы. Шурша крылами, пронесся над головою маленький кожан. Волчий вой не повторялся.Все было спокойно.Ежась от ночной прохлады, Велигой бочком переместился к ближайшему тележному колесу и справил малую нужду. Подумал, что Эрик, пожалуй, прав, и ему, Велигою, постоянно что-то мерещится… Но тревожное чувство не оставляло. Наоборот, оно теперь гудело в душе, как басовая струна, до предела обостряя все чувства, заставляя вздрагивать от каждого шороха.Становилось зябко, тело требовало, чтобы немедленно вернулся к костру и закутался в плащ, а лучше в два, но Велигой, кляня на все корки собственную мнительность, неслышным шагом двинулся вдоль внутренней стороны кольца телег.Нога вдруг запнулась обо что-то мягкое. Велигой замер, как вкопанный, стараясь не дышать. Темно, как в бочке, ни рожна не видать… Витязь медленно опустился на корточки, протянул руку, ощупал лежащее тело… Ладони вдруг стало горячо, рука скользнула по мокрому, да теперь уже и баз того почувствовал до безобразия знакомый запах свежей крови. Басовая струна в голове вдруг лопнула с противным хриплым звуком, и время, как всегда в такие моменты, вдруг замерло, застыло, превращая мгновения в годы.Велигой вскочил, чувствуя, как враз похолодели ладони и слыша только шум крови в ушах. Остатки сна сорвало ночным ветром, мышцы напряглись, превращая тело в смертоносное оружие. Заорав, что есть мочи «Тревога!!!», витязь бросился к костру. Скорее каким-то внутренним чувством, чем зрением, уловил, как наперерез метнулась бесшумная тень, в слабом свете звезд блеснула сталь. Меч с шипением выскользнул из ножен, витязь на бегу широким ударом смел с дороги неведомого противника, и уже за спиной слыша булькающий стон в два прыжка достиг костра. Охапка хвороста полетела в умирающий огонь, тут же затрещала, защелкала, занялась алыми языками.Между телегами скользили темные фигуры, огненные блики играли на обнаженных клинках мечей и лезвиях топоров. По всему лагерю поднялся шум. Люди вскакивали, хватались за оружие. Всюду вспыхивали и разгорались костры, вспарывая искрами ночное небо, освещая лагерь метущимся багровым светом. Эрик был уже на ногах, обеими руками сжимая рукоять своей страшной секиры и выкрикивая команды хриплым со сна голосом. Велигой с лязгом всадил меч в землю, схватился за лук. Тетива защелкала по наручу, стрелы веером пошли в темноту.— Держаться вместе! — гаркнул Эрик. — Лошади! Не упустите лошадей!У наспех сооруженной коновязи уже суетилось несколько темных фигур. Велигой краем глаза увидел, как толстяк Олаф — и куда только вся его медлительность подевалась! — бросился к лошадям, со свистом вращая над головою огромный топор. Оттуда послышался лязг железа, ругань, а затем жуткий крик.Из шатра, опережая охрану, выскочил Драгомысл, в одном исподнем, но с длинным мечом в руках.— Телеги! — вскрикнул он, и ринулся защищать свое трудами тяжкими нажитое добро.— Стой! — заорал Эрик, хватая купца за ворот рубахи. — Куда без головы? Она у тебя что, лишняя?Он быстрым взглядом охватил поле боя, мгновенно оценил обстановку.— Слушай команду! — крикнул варяг, перекрывая поднявшийся в лагере шум. — Разбиться на пятерки! К телегам! Трое к Олафу, сохранить лошадей кровь из носу! Кто не знает, с какой стороны оружие держать, не путаться под ногами, поддерживать огонь! Велигой, Трувор, Драгомысл, Эйнар — за мной!Велигой отшвырнул лук, подхватил меч и вслед за Эриком и Драгомыслом бросился к ближайшей телеге, где уже во всю хозяйничали несколько грабителей. Справа из темноты выскочил Трувор, меч в крови, длинные рыжие волосы всклокочены, рот искривлен в хищном оскале. Эйнар — молчаливый, сумрачный детина уже почти добрался до телеги. Во всей этой суматохе он оказался одним из немногих, кто успел полностью упаковаться в броню, и теперь мчался на разбойников, как железный таран.Грабители повернулись к ним. Эрик взмахнул топором, лезвие оружия тонко звенело, чуя близкую кровь. Варяг ударил наотмашь, с хрустом снес чью-то бестолковую голову, второго нападавшего просто пропустил мимо себя, прямо под меч Велигоя. Эйнар, выставив перед собой тяжелый щит с лязгом врезался в нападавших, расшвыряв их, как котят. Драгомысл умело полоснул клинком лиходея, попятившегося от варяга прямо на него, а Трувор зарубил еще одного, попытавшегося ударить купца в спину.— Да их тут дикая прорва! — весело заорал Эрик, широкими ударами расчищая пространство вокруг себя. — Велигой, ты был прав! С меня причитается!— Иди ты… — витязь рукоятью меча хватил в лоб набежавшего разбойника, — ого, звенит! — не обращая внимания на скользнувший по чешуям доспеха кинжал.По всему лагерю лязгали клинки, доносились крики и отборная брань. В бой вынуждены были вступить даже возницы, похватав все, что хоть отдаленно напоминало оружие. У костров остались только самые трусливые или нескладные. Варяги, мало что соображавшие со сна, дрались как бешенные, рубили все, что двигалось и не могло сойти за своего. Слава Богам, большинство их на ночь не освобождалось полностью от доспехов, иначе итог ночной схватки мог бы оказаться гораздо более плачевным. И как всегда, кто-то ухитрился запутаться в плаще или собственных портках, на кого-то наступили, об кого-то споткнулись, что отнюдь не прибавило варягам добродушия. Враги наваливались отовсюду, выныривали из темноты, получали почем ни попадя и вновь растворялись в ночи.Четверка варягов во главе с Олафом лихо орудовала у коновязи, удерживая нападавших на значительном удалении. В гуще врагов веретеном крутился Седрик, два его клинка со свистом рассекали воздух, крушили врагов, будто гнилые коряги. Варяг был зол, как сто упырей — в самом начале потасовки об него споткнулись сразу четверо, и мало того, что чудом ребра не переломали, так потом вообще едва не раздавили.В самый разгар схватки Велигой увидел юного Хельге, схватившегося сразу с тремя лиходеями. Без сапог и кольчуги, но почему-то в шлеме, он прижался спиной к борту телеги, сдерживая нападавших без видимых усилий. Меч в руке паренька порхал, как бабочка, разбойники едва успевали защищаться от града сыпавшихся на них ударов. Потом витязь потерял его из виду — на самого навалились двое. Велигой перекатом ушел вправо, врезался боком в тележное колесо, уклонился от удара кистенем и тут же вогнал его обладателю под ребра меч на два вершка.Вскочил, едва успел закрыться от сокрушительного удара топором — чуть руку из плеча не выбило, ударил противника ногой в живот, но поскользнулся на мокрой от крови траве, и растянулся во весь рост. Падая, второй рукой успел захватить потерявшего равновесие врага за одежду и тот рухнул сверху… прямо на удачно подставленный меч.Эрик вскочил на телегу, с гиканьем вращая топором и обрушивая на головы грабителей сокрушительные удары. У него из-под ног выдернули какой-то мешок, варяг с громовым матом обрушился спиной на кувшины с ромейским вином. На него тут же навалилось сразу пятеро, и Эрик целиком скрылся под грудой копошащихся тел. Трувор тенью проскользнул в гуще нападавших, его меч разил врага подобно змеиному жалу, бросился к телеге на выручку другу. Подлетел, прыгнул, уцепившись за борт, получил чьим-то сапогом в зубы, матюгнулся так, что Боги на небесах уши зажали, запрыгнул на телегу. Шарахнул рукоятью меча по чьему-то затылку — в ответ голосом Эрика пообещали содрать с дурака шкуру — левой рукой сбросил одного разбойника с телеги прямо в объятия уже выбравшегося из-под поверженного противника Велигоя. В тот же момент оставшиеся разбойники брызнули во все стороны, а на телеге в полный рост поднялся Эрик, весь в крови и красном вине, с осколками кувшина в волосах. Погрозив Трувору кулаком, варяг подхватил топор, спрыгнул с телеги, и с воплем: «Ну все, вы меня достали!» ринулся на врагов. Те бросились от него врассыпную с отчаянными криками: «Спасайся, братцы! Берсерк!»Драгомысл, обычно добродушный и неуклюжий, теперь напоминал разъяренного медведя, а мечом орудовал на удивление умело для купца. Всклокоченный, полураздетый, с перекошенной рожей он выглядел страшно. Белая ночная рубаха почти полностью потеряла свой первоначальный цвет, покрывшись пятнами крови, грязи и травяного сока. И теперь это жуткое нечто бросалось в самую гущу боя, лишний раз доказывая, что нет ничего страшнее купца, который бьется за свое добро.Молчаливый Эйнар методично истреблял нападавших, нанося редкие, но всегда смертельные удары.Разбойников, если это были разбойники, и в самом деле было что-то чересчур много. Уж точно больше полусотни. Эрик буквально рвал жилы, пытаясь успеть всюду, но то тут, то там часть товара все же успевали стащить с телег и уволочь в темноту. Впрочем, за это нападавшие заплатили дорогую цену — уже больше двух дюжин валялось бездыханными по всему лагерю в лужах крови, кое-кого из раненых свои успевали оттащить прочь.Когда небо на восходе заалело рассветным сиянием, натиск нападающих стал ослабевать, а затем грабители и вовсе рассеялись, растворились в предутренних сумерках.* * *Ух-х-х-х! — Эрик тяжело оперся на топор, его шатало. — Ну и ночка! Да-а-а, Велигоюшко, накаркал ты нам, родимый, приключеньице!Волчий Дух, держа в руках лук с наложенной стрелой стоял на телеге, настороженно всматриваясь в волны утреннего тумана.— Ага, конечно, теперь во всем Велигой виноват! — огрызнулся он. — А ведь если бы этому самому Велигою в кусты не загорелось, где бы мы сейчас все были? Кое-кто, помниться, собирался двойное охранение выставить! И где ж оно?— Локи меня укуси! — сплюнул Эрик. — Я на этом проклятущем четвероногом таракане за день так у… умучился, что уже не до чего было. Слезай оттуда! Неровен час, кто-нибудь из ночных гостей решит поупражняться в стрельбе!— Рановато им со мной упражняться… — сквозь зубы процедил Велигой. — Пусть сначала боевой лук от репчатого отличать научатся.Подошел Хельге, голова паренька была перевязана окровавленной тряпицей.— Нильс убит, — сказал он тихо. — Кинжалом его. По горлу.— Еще потери? — спросил разом посерьезневший Эрик.— Убитыми — только Нильс, — ответил Хельге. — Ольгерт серьезно ранен, мечом в живот его пырнули. Остальные — более-менее невредимы.— Нехорошо так говорить… — пробурчал Драгомысл, — но мы, можно сказать, до странности легко отделались.Эрик стиснул зубы, руки его на рукояти топора побелели от напряжения, выдержанное дерево отчетливо затрещало.— Да что уж там… — пробормотал он наконец, со свистом выдохнул, и обессилено опустился на землю, будто все кости в теле разом потеряли твердость. — И в самом деле, легко отделались…— Много товару пропало? — спросил сверху Велигой.— Сечень как раз сейчас подсчитывает, — ответил Драгомысл. — У меня самого, честно говоря, просто смелости не хватает. Да и сколько б не было, убыток — он малым не бывает…— Ну, если один только Эрик, спасая мешок специй, семь кувшинов вина задницей перебил… — съехидничал Трувор.— А с тобой у меня разговор еще не закончен, — рявкнул на него Эрик. — Ты что, мою голову от разбойничьей отличить не мог?— А чем она у тебя не разбойничья? — удивился Трувор. — Ты на себя погляди, как умываться пойдешь!Сильно припадая на левую ногу подошел Сечень — старшина драгомысловых тельников. Широкий, коренастый, он напоминал старый дубовый пень, если только у пней бывают седые вислые усы и такой же седой чуб на гладко выбритой голове. Сколько Велигой знал Драгомысла, столько при нем состоял Сечень, а говорили, что старый воин служил еще у его отца, и никто не брался сказать, сколько же он на самом деле прожил на свете. Что у такого человека могло быть общего с простым купцом, оставалось загадкой, да никто, на самом деле, никогда всерьез этим и не интересовался. Во время ночного побоища Драгомысл чуть ли не впервые в жизни ухитрился выбраться из-под опеки Сеченя, за что по его окончании получил от того самую настоящую взбучку, да такую, что у постороннего человека возникли бы сомнения относительно того, кто из двоих на самом деле тут хозяин.Старый воин подошел к Драгомыслу, шепнул что-то на ухо. Однако этот шепот возымел на того действие, подобное удару грома. Не дрогнувший перед направленным на него оружием, отважный купец бухнулся задней частью прямо на сырую от утренней росы и пролитой крови траву и схватился руками за голову.— Что, так плохо? — сочувственно спросил Эрик.Драгомысл в ответ пробормотал что-то невразумительное, и принялся ожесточенно тягать себя за волосы.— Нет, ну я вижу, что пограбили знатно, но всеж-таки я только воин, не разбираюсь… — удивленно проговорил Эрик. — Эй, Велигой, похоже, к нас еще одна потеря. Драгомысл-то никак сбрендил!— Если б у тебя драккар из-под носу сперли, ты, я думаю, вообще утопился бы, — не оборачиваясь, ответил витязь.— Так его и в самом деле уперли… — махнул рукой Эрик. — Болтался бы я сейчас по дорогам на этих драконах, что у вас тут конями кличут. Так ведь ничего, не плачу…Драгомысл принялся раскачиваться из стороны в сторону. Вокруг начали собираться обитатели лагеря. И русичи, и варяги смотрели с сочувствием: кое-кто потому, что понимал причину столь глубокого отчаяния, а кое-кто от того, что, наоборот, не понимал напрочь.Велигой соскочил с телеги, подошел к Сеченю.— Что, и в самом деле такой урон? — спросил он вполголоса.— Хоть назад возвращайся, — покачал головой старик. — Дешевле обойдется.Эрик некоторое время смотрел непонимающе на объятого горем Драгомысла, потом решительно швырнул топор в петлю, направился к костру и стал быстро напяливать недостающие части своего снаряжения.— Ну, кто как знает, а я пошел, — сказал он, забрасывая за спину щит, лук и колчан со стрелами.На него уставились всем лагерем. Повисло гробовое молчание. И свои же варяги, и русичи смотрели на Эрика с нескрываемым отвращением. Когда он нерешительно двинулся вперед, все поспешно расступились, как перед прокаженным.Эрик некоторое время непонимающим взглядом обводил лица друзей, вдруг ставшие чужими, потом до него вдруг дошло.— Други… братцы… вы что подумали-то? — неверяще пролепетал он. — Чтобы Эрик Йоргенсон вот так вот взял и смылся? Да как вам такое в голову-то придти могло?Он подошел к Драгомыслу, все так же сидевшему на земле и с трудом приходившему в себя.— В общем, так… — начал он, запинаясь. — Я, значит, проворонил, мне и… в общем, пойду, обратно заберу то, что упустил…Как ни странно, но эти слова мгновенно привели купца в чувство. Драгомысл вскочил на ноги, судорожно ухватив варяга за руку.— Эрик, да ты что…Вокруг все стояли, опустив головы от стыда, а уж варяги, те так вообще покраснели, как девки на смотринах. Ладно, другие, но они-то своего старшого не первый день знают, ни в жисть за ним ничего дурного не замечали! А тут вот так вот… Видать, у самих мыслишка в голове шевелилась, — мол, теперь вроде бы как никому ничем не обязаны — раз такая гадость первой пришла всем в голову … и только у Эрика, похоже, подлых дум не было и в помине.— Проворонил — должон вернуть, — жестко сказал варяг. — Я ж подрядился товар сохранить, так чего тут теперь раздумывать?— Ты с ума сошел! Тоже мне, богатырь выискался… Сгинешь! — воскликнул Драгомысл. — Ты же ведь даже не знаешь, сколько их там! Да что там, хрен с ним, с товаром. Что с возу упало, то пропало…— Не упало, а сперли, — упрямо сказал Эрик. — Пойду сопру взад.— Погоди, — Велигой подошел к варягу, и положил ему руку на плечо. — Не торопись. А то мы тебя не догоним.— Верно, — Трувор появился как всегда словно из ниоткуда. — Без нас тебе все слишком легко достанется.— Я с тобой. — подал голос немногословный Эйнар.После этого загалдел весь лагерь. Желающих пойти оказалось неожиданно много. Даже возинцы и те наперебой орали, что ща пойдем, да этим козлам безрогим рога-то посшибаем, будут знать, как шмотки тырить…— Тихо! — рявкнул Велигой. — Значит так…— Мысль? — спросил Эрик.— Как ни странно, да, — ответил витязь.— Ну, и?..— Прежде всего, сесть и успокоиться, — Велигой ухватил варяга за плечо и ловко оттащил в сторону.— А во-вторых, — быстро шепнул витязь Эрику, как только они оказались на достаточном удалении от посторонних ушей, — придумать какую-нибудь убедительную отговорку, чтобы вся эта толпа во праведном своем гневе и вправду не повалила за нами.— Что ты задумал? — так же тихо спросил варяг.— Хочу проверить, ловится ли ерш на ту же снасть, что и щука.— То есть?— Потом расскажу. Нам нужно еще… да, четверых, наверное, хватит. Нет, скорее пятерых.— Всемером? На такую кучу народу?— Кто-то тут только что собирался идти отбивать Драгомыслово добро в одиночку.— То ж я. Да еще один…— Значит так, давай теперь без шуток. Подумай пока, кого можно взять с собой…Глава 13Видал я сумасшедших на своем веку, — разглагольствовал Трувор, пытаясь разместиться в седле так, чтобы то, на чем обычно сидят не очень страдало. — Видал и героев, хотя обычно одно другому не мешало. Но мы сейчас, по-моему, представляем из себя что-то вовсе непонятное.Отряд из семерых всадников галопом мчался между холмами. Впереди, напряженно всматриваясь в только ему видимые следы скакал Велигой, за ним Эрик, потом Эйнар и Хельге, Трувор и Седрик. Позади всех трясся в седле, как мешок с сеном, могучий Олаф.— И что ты там только видишь? — Эрик догнал Велигоя, пустил коня рядом.— И ты бы увидел, если б меньше заботился о том, как не вывалиться из седла, а больше смотрел, что твориться под копытами, — буркнул в ответ витязь.— Ты уверен, что это сработает? — спросил варяг, напряженно озираясь.— Однажды получилось, — пожал плечами Велигой. — Может быть, сладится и теперь.Впереди показался густой перелесок, разросшийся на склонах трех холмов. Велигой вел отряд туда.— Пока что все верно, — напряженно сказал он. — Вряд ли за это время могли пехом уйти дальше. Лошадей у них нет, а похватали много.У первых деревьев спешились. Велигой сделал знак ждать, быстро и бесшумно скользнул в тень густых ветвей. Вскоре появился вновь, махнул рукой. Эрик,Эйнар, Трувор, Хельге и Седрик направились к витязю, оставив Олафа сторожить лошадей.Велигой вел отряд через густые заросли малинника. Витязь двигался почти бесшумно — редкая веточка тихо-тихо хрустнет под сапогом. Варяги со всей осторожностью, на которую только были способны, крались следом, пересчитывая кочки и прочие неровности, оставляя за собой чуть ли не целую просеку.Неожиданно витязь замер. Остальные налетели на него, чуть не повалив.Велигой стоял пригнувшись и напряженно всматриваясь в лесную зелень, затем вдруг молниеносно выхватил из-за спины лук и не целясь выстрелил в переплетение ветвей шагах в двадцати. Донесся тихий стон, тяжелое обмякшее тело с шумом обрушилось на землю. По кустам снизу зашелестело, но вторая стрела ушла на звук, и шелест разом смолк.— Вот теперь можно дальше, — Велигой отправил лук на место, и вновь заскользил между кустами. — Эти уже тревогу не поднимут.Варяги, украдкой переглядываясь, двинулись следом.* * *Лагерь раскинулся на широкой поляне. Горело около полудюжины костров, возле них расположились вооруженные до зубов люди.Разбойников было больше трех дюжин. Эрик глядел во все глаза, не веря, что столько совершенно разных людей может оказаться в одном месте и при этом заниматься одним делом. Среди лиходеев были и русичи (это своим путем), и печенеги (удивительно, если бы их не было) и даже… тьфу!… варяги (в роду не без урода!). Эрик подумал, что гораздо проще сказать, кого тут нет. Иудеев вот точно нет… и, пожалуй, все. Эрик был уверен, что если и отсутствует кого-то еще, то он такого народа просто не знает, хотя где только не побывал!Посреди поляны возвышался небольшой белый шатер, возле него дежурили, присев на траву, двое здоровенных мужиков, оба одинаково заросшие бородами и вооруженные как на штурм Царьграда. Вокруг шатра грудами свалены узлы, мешки, скрыни… В некоторых Эрик безошибочно признал захваченные этой ночью во вверенном его защите обозе.Велигой осторожно раздвинул ветви, изучая обстановку.— Ну, все как положено! — удовлетворенно прошептал он. — Даже не интересно. Эрик, следи за лагерем, я сейчас.Витязь отполз назад, туда, где остались Хельге, Эйнар, Трувор и Седрик. У всех четверых были луки — Велигой выбрал лучших стрелков из той шестерки, что Эрик отдал ему под начало. Донесся едва слышный шепот, большую часть слов было не разобрать, но до ушей Эрика все же иногда доносилось: «…Ставлю меты… шатер за центр… сосна… костер… нет, лучше бери по березе, не ошибешься… поправку по полпальца давай, слишком близко…» Так ничего и не поняв из столь высокоумных изречений, Эрик все внимание перенес на лагерь разбойников.Те занимались кто чем. Многие жрали, еще больше пили, а еще больше отдавали дань и тому и другому. Стоял многоголосый гомон, кто-то пытался орать песню. Двое почем зря волтузили друг друга по мордасям, один тяжело поднялся и скрылся в ближайших кустах. Кое-кто просто дрых, как говорят на Руси, без задних ног. Смысл этого выражения от Эрика всегда ускользал. Что разумеют под «задними» ногами? Где тогда передние… тьфу, нет, получается, что они-то как раз и есть… Интересно, а может, в предках у русичей были эти… ну как их, говорят в Греции раньше как тараканов водилось, теперь повымерли … ну эти, которые не люди, не кони, а так, ни то, ни се и сбоку пряжка…В нескольких шагах от Эрика прошествовали, держась друг за дружку два добрых молодца, пьяные в зюзю. Один убежденно доказывал другому, что в ночном налете погибла вся шантрапа, теперь в шайке остались только самые разбойнистые разбойники на киевщине. К таковым говоривший, по всей видимости, причислял и себя.— А-а-а те а-а-асталопы… ик… что к Йщ-ру ет-й нчю отпрв-лись… — орал самый разбойнистый на киевщине, путаясь в собственных портках и оружии, — … ну и… усими… нам больш достантьсь… ик…Его приятель только кивал — на большее у него явно не было сил.Парочка протопала мимо, Эрик чуть не задохнулся в мощной волне перегара.Сзади еле слышно шелестнуло — вернулся Велигой.— Ну, все! — шепнул витязь. — Ребята на местах. Как в лагере?— Все так же, — ответил Эрик, провожая взглядом перепившуюся парочку. — Ну какой момент, а? Может, вернемся, возьмем всех наших, да и навалимся скопом, пока эти голодранцы лыка не вяжут?Велигой внимательно наблюдал за лагерем. По лицу его пробежала тень сомнения, но потом он вздохнул, покачал головой.— Много их, — сказал он. — Не обольщайся, что вчера так легко столько народу положили. Они вперед всякую шваль пустили, а самые матерые сзади отсиделись. Так сказать, чистка рядов. А что пьяные — на то не смотри. Тебе сколько надо выпить, чтобы забыть, с какой стороны топор держат? Что, много? То-то. Мы не можем позволить себе потерять еще кого-нибудь. А вот если моя идея выгорит… Ну, что, пошли?— Пошли… — пробормотал Эрик, чувствуя, как враз похолодела спина и сжалось сердце. Однако заставил себя подняться на ноги. Велигой кивнул ободряюще, и они, более не скрываясь, вышли на поляну.— Начнем, когда я скажу «таракан», — шепнул витязь варягу, направляясь к белому шатру в центре лагеря.К удивлению Эрика, ожидавшего переполоха, на них почти не обратили внимания. Некоторые все же оглядывались, на мгновение брови удивленно приподнимались, потом разбойники с ухмылочками отворачивались. Мол, бывают на свете дураки, что поделаешь, так мир устроен. К тому же идут не скрываясь, как к себе домой, все на виду, стрелу можно всадить, не вставая с места. И вообще, кто знает, что за люди? Может, так надо? Может, дело у них к атаману?Эрик и Велигой неспешно приближались к шатру. На полдороги их остановили. Двое звероватого вида молодцов появились словно бы из ниоткуда, преградили дорогу. Эти, в отличие от всех прочих, смотрели насторожено, к тому же были до безобразия трезвы. Оба в добрых доспехах, в руках — огромные секиры.— Куды? — проревел тот, что справа, скорее всего, главный. — Кто такие?Секиру он держал свободно, рука опущена, но по тому, как заиграли на рукояти пальцы, Эрик понял, что разбойник готов пустить оружие в ход в любое мгновение. Сзади раздался шорох, и Эрик, чуть обернувшись, краем глаза заметил, как за спиной будто из-под земли выросли еще двое, такие же здоровенные и прекрасно вооруженные.— К главному, — спокойно ответил Велигой, ухмыляясь. — Сборщики мыта.— Чо? — лицо главного вытянулось. — Хто?— Вон у вас сколько добра, — Велигой указал на сложенные вокруг шатра мешки и скрыни. — А мыта не уплочено. Будем вашей братии конфуз учинять.— Чо???,.. — глаза разбойника округлились еще больше, того и гляди выскочат.— Чо, чо! — попер на него Велигой. — Через плечо! Не горячо? А ну, веди меня к вашему главному, неча зенки пялить!Эрик увидел, как по бокам появилось еще двое. Такие же трезвые, сильные и увешанные железом по самые уши. Не иначе, как личная охрана атамана. Сердце затрепыхалось, как килька на льду, но все равно, принял самый наглый вид, на который только был способен — руки в боки, грудь колесом, пузо подтянул…Страж все еще ни рожна не соображал — какими бы ни были его боевые качества, быстрым умом Боги явно не наградили. А Велигой продолжал наседать, тыкал пальцем в широкую, как киевские ворота грудь, закрытую пластинами доспеха, нес полную околесицу, пересыпая словечками, смысл которых Эрик и сам понимал с трудом, а бедного разбойника они и вовсе повергли в смятение, заставив почувствовать себя полным дураком, что вовсе недопустимо для атаманова тельника.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 Babadu.ru    
 Плитка фасадная Gayafores Origen 

— Согласно особому указу, писанному пятого числа травня сего году, — возмущался Велигой, напирая на стражника, по шажку оттесняя его к шатру, остальные волей-неволей перемещались следом, — за кувшин вина ромейского взимать должно по десять кун, грецкого — пятнадцать. Тако же удерживать надлежит: с аршина паволоки — два рубля, с пряностей заморских в безразличности от именования — тридцать две резаны за пуд, с полпуда ладану — три гривны серебром…«Что он несет? — подумал Эрик. — Тут шестеро головорезов, а он им указы зачитывает… И вообще, три гривны с полпуда ладану — это ж грабеж средь бела дня!»Новоявленный мытарь тем временем закончил перечисление длинного списка взимаемого, замолчал, грозно уставившись на стража. Тот хмурился, чесал затылок, а потом спросил, придав своей роже как можно более умный вид:— А вы хто?Велигой весь аж взвился, переполненный праведным гневом.— Дед Пильгуй сотоварищи! — заорал он так, что с деревьев листья посыпались. — А ну, веди к главному, ты, таракан пузатый!Еще не отзвучало последнее слово, а Эрик уже одним стремительным движением выдернул из петли топор и косо обрушил его на шею ближайшего стража. Велигой неуловимо переместился чуть вправо, сокрушительно ударил главного в челюсть рукой в латной рукавице. Того отнесло шагов на пять с лицом, превратившимся в кровавое месиво, и тут же из-за деревьев прозвучала быстрая команда, отданная голосом Эйнара:— Центр, лево два! Бей!Разом щелкнули тетивы четырех луков, и вокруг Эрика и Велигоя вдруг образовалось пустое пространство — стражи падали, у каждого из спины напротив сердца торчало по стреле. С такого расстояния ребята били наверняка — каждая стрела нашла дорожку между пластинами доспеха.— Вперед! — рявкнул Велигой, выхватывая меч.Они бросились к шатру. По всему лагерю поднялся переполох. Некоторые вскочили, дико озираясь, некоторые бросились наперерез бегущим. Подчиняясь командам Эйнара, из-за деревьев в них полетели стрелы, разя наповал. Разбойники заметались по поляне. Велигой разместил стрелков так, что даже при столь малой численности они ухитрялись создать впечатление, будто за деревьями укрылся большой отряд. В лагере воцарилась паника.Эрик и Велигой добежали до шатра. Двое стражей выскочили навстречу, но у одного в груди вдруг расцвела белым оперением стрела, второго тиверец небрежно смахнул с дороги мечом, и в следующее мгновение они уже ворвались в шатер. Эрик, проскользнувший первым, тут же отскочил в сторону, давая дорогу Велигою… и замер, как оглоблей ударенный.Он ожидал увидеть здорового мужика, заросшего по самое некуда черной клочковатой бородой, одетого в звериные шкуры и с огромной дубиной. Но к тому, что увидел, варяг был совершенно не готов.На ворохе мягких шкур у центрального столба шатра возлежало самое очаровательное создание, которое он когда-либо видел в жизни. Длинные волосы золотистым потоком струились на спину, острый взгляд голубых глаз уколол варяга в самое сердце. Она была одета по-мужски, поверх рубахи сверкала серебром дорогая кольчуга, не скрывавшая, впрочем, достоинств фигуры. При виде столь бесцеремонного вторжения ее изящные брови удивленно взлетели, как две испуганные птахи, но уже в следующий момент она все собралась, как готовая к прыжку кошка, рука метнулась к рукояти длинной и легкой сабли, сверкавшей обнаженным клинком возле ложа.В тот же момент темная фигура заслонила от глаз пораженного Эрика прекрасную валькирию. Взлетел в замахе тяжелый меч тиверца, со свистом пошел вниз.— Стой!!! — не своим голосом заорал Эрик, пытаясь остановить, удержать, не дать загубить ТАКОЕ…Глухой удар, стук падающего тела.Эрик стоял, опустив руки, будто громом пораженный. Велигой уже был у выхода, а глаза варяга все не отрывались от расплывающегося в золоте волос кровавого пятна.— Уснул? — заорал Велигой. — Что стоишь, хватай ее, и ноги отсюда! Да очнись ты, плашмя я ее, жить будет. Пока.Эрик опомнился, подхватил показавшееся совсем легким тело на плечо, бросился вслед за витязем вон из шатра.В лагере все еще продолжалась паника, но уже многие разбойники сообразили, откуда летят стрелы. Один за другим большинство их залегло, укрываясь за бугорками, кустами, вязанками хвороста. Некоторые вяло пытались отвечать, но куда стрелять — толком не видели, а высовываться лишний раз не хотелось. Стрелки, направляемые Эйнаром били уже не прицельно, стараясь хотя бы удержать разбойников на месте, изредка прошивали стрелами бедолаг, поддавшихся панике и выскочивших из укрытия.Велигой и Эрик промчались по лагерю, и уже были у самых деревьев, когда стрелы разбойников полетели в них и несколько отчаянных голов, видя, что их атаманшу уносят в неизвестном направлении, бросились вдогон. Двое упали, пронзенные стрелами, но еще трое успели сократить расстояние до преследуемых настолько, что для Эйнара стрельба без риска попасть в своих сделалась невозможной.— Уноси ее! — крикнул Велигой, разворачиваясь к преследователям. — Давай-давай, тут я и сам управлюсь.Эрик выругался про себя — не желал пропустить доброй драки, — но сражаться с девкой на плече было неудобно, поэтому он лишь сокрушено вздохнул, и с утроенной силой припустил к стене деревьев. Позади зазвенела сталь, раздались крики, проклятия.Эрик как кабан проломился через кусты, тут же сильные руки Трувора приняли его ношу, и варяг, наконец, смог обернуться.Один из настигших Велигоя разбойников уже валялся на траве в стремительно растекающейся кровавой луже, двое других продолжали наседать. Велигой уклонялся, отражал удары, постепенно отступая к лесу. Но к нему уже бросилось еще несколько человек. Эрик подхватил лук и присоединился к соратникам, стрелявшим уже без всякого порядка. Разбойники вновь залегли. Велигой срубил еще одного из наседавших на него преследователей, длинным прыжком назад еще больше сократив расстояние между собой к спасительной стеной деревьев. Разбойник бросился вдогон, занося меч в широком замахе. Велигой качнулся влево, свилей ушел от удара, и с шагом вперед обратным поворотом снизу вверх рубанул противника под ребра.Мертвое тело еще не успело рухнуть на землю, а витязь уже скрылся в густом кустарнике на краю поляны.* * *Обратно бежали через лес уже не выбирая дороги — только кусты трещали. Позади раздавались голоса и топот бросившейся в погоню банды. Пленную атаманшу сначала тащил на себе Эрик, потом его сменил Эйнар, под шуточки Трувора, успевавшего хохмить даже на бегу. Велигой, по пути туда двигавшийся в голове отряда теперь бежал замыкающим.Выметнулись из леса шагах в двадцати от того места, где ждал Олаф с лошадьми. Даже самые неумелые наездники мгновенно взлетели в седла аки дикие скифы. Когда преследовавшие их разбойники наконец проломились сквозь кустарник на опушке, им осталось только созерцать следы копыт на истоптанной траве.Глава 14Промчавшись половину пути до лагеря придержали коней, пустили шагом. Пленная была самым небрежным образом перекинута через седло Велигоя. Витязь даже специально остановился, чтобы связать ей руки и ноги, хотя атаманша все еще была без сознания.Эрик пустил своего коня рядом с Серком, недоуменно разглядывая связанную валькирию и ее пленителя. Велигой перехватил его взгляд, усмехнулся.— Представляю, — сказал он, — что ты обо мне подумал. Признаться, я сам обалдел, когда увидал, кто у них атаманом. Еле удержался. Но нет, я женщин не убиваю, хотя эту стоило бы.— Ты знаешь ее? — удивился варяг.— А то! — скривился Велигой. — Даже если бы не встречались лично, то ее приметы в Киеве на всех улицах княжьи глашатаи кричат, да и по всем окрестным весям тоже. Знаешь, какая цена за эту прелестную голову назначена, а?Пленница застонала, дернулась, и вдруг ужом соскользнула на землю. Забилась, пытаясь высвободиться из пут, закричала страшно, когда поняла, что связана надежно.Отряд остановился. Велигой соскочил с коня, направился к атаманше. Эрик тоже, пользуясь возможностью, слез с седла, пошел следом.— Ну, Эрик, знакомься, — сказал Велигой, останавливаясь над девой, пытавшейся отползти от него спиной вперед, — Рад представить тебе Светлану Золотой Волос, самого очаровательного головореза ныне распавшейся банды Залешанина. Только вот сам Залешанин теперь во княжьих палатах мед-пиво пьет, а она, похоже, решила продолжить его благородное дело. Так, Златовласка?Она смотрела на витязя глазами, полными ненависти, потом в их бездонной синей глубине вдруг промелькнуло узнавание, кровь разом отхлынула от лица.— Велигой Волчий Дух! — голос ее был чуть хриплым, то ли от ярости, то ли от природы.— Узнала! — покачал головой витязь. — А я так хотел поиграть в Тайного Воителя. Ты пошто, Светик, моего друга забидела, а? Он товар трудами непосильными выстрадал, а ты вот так взяла, значит, и сперла? Человека хорошего твои охломоны зарезали… Плохо, ох, как плохо. Ну что тебе на месте не сидится? Все по лесам, да по лесам…Атаманша побледнела еще больше, ярость переросла в бешенство.— Пес княжий! — буквально зашипела она на Велигоя. — Морда тиверская! А ты-то с чего это вдруг обозы охранять подрядился? Али светлый князь пинка под зад отвесил, а, уродина? И дружка своего, Ратибора, где посеял? Или Ящер его наконец-то прибрал?— Пупок у твоего Ящера развяжется Ратибора заполучить, — холодно ответил Велигой. — А вот ты, Светик, скоро близко познакомишься с владыкою мира подземного. Князь-то за твою голову большую награду дает, да только деньги те мне без надобности, я уж и тем счастлив, что одной змеюкой на свете меньше станет. А награду пусть возьмет тот, кто тебя в Киев повезет. Хотя, наверное, тут целый полк понадобиться… Ну да ладно, уж для тебя-то я что-нибудь придумаю.— Что ж сам не свезешь к князю своему? — скривилась Светлана. — Неужто и вправду выпер?— Не твое кошачье дело, — отрезал Велигой. — Не могу сам, и все тут. А жаль, посмотреть бы, как тебя на кол пристроят… Так, Эрик, хватай ее, стерву, и на Серка. А будет брыкаться — дай по балде, не стесняйся, она у нее крепкая. Поехали, время идет, а у нас еще куча дел. Эта часть плана сработала, теперь осталось только закончить начатое.* * *Солнце уже склонилось над виднокраем, когда Велигой и его друзья вновь приблизились к перелеску, в котором скрывался разбойничий лагерь. Но теперь их было гораздо больше. Оставив обоз и пленную атаманшу на попечение десятка возниц, остальная часть отряда, вооружившись до зубов, отправилась выручать похищенное добро. Телеги подогнали ближе к перелеску, оставили за соседним холмом.Велигой, Эрик и Драгомысл с охраной ехали впереди, за ними пешим строем двигались варяги и те из возниц, кто рискнул присоединиться. Тиверец был мрачен, как грозовая туча, его темные глаза блестели, не предвещая разбойникам ничего хорошего. Эрик тоже прибывал в глубокой задумчивости, перед глазами то и дело вспыхивало золото волос очаровательной атаманши.Красота и зло. Очарование и коварство. Если Велигой не врет, то эта женщина, прекрасная и сильная, как валькирия, и есть воплощение коварства и зла. А витязь не похож на вруна.— Велигой… — Эрик пустил коня рядом с конем витязя.Тиверец обернулся. Его лицо, иссеченное глубокими шрамами, в наступающих сумерках показалось Эрику почти черным.— Ну? — спросил Велигой и вновь перевел взгляд на дорогу.— Послушай… — Эрик замялся. — То есть, скажи… Нет, в самом деле… Откуда ты знаешь… ну, эту?…— Златовласку-то? — на лице витязя вдруг ни с того, ни с сего вспыхнула довольная улыбка. — Знаешь, когда охотишься за диким зверем Боги знают сколько времени, днем и ночью, под конец теряешь все следы, и вдруг, когда уже плюнул на все с высокой горы, махнул рукой… во время прогулки по лесу совершенно случайно находишь его в капкане…— Ни чего не понимаю! — возмутился Эрик. — Капкан, зверь… Говори ты толком!— Ну, это долгая история, — витязь вновь посерьезнел. — Про Залешанина ты наверняка слыхал, о нем каждая собака на Руси ведает, да и не только на Руси… Ну так вот, как я уже говорил, эта самая Светлана Золотой Волос состояла в его шайке. Народ в банде менялся постоянно, кроме нескольких особо приближенных к атаману, в числе которых была и твоя любушка…— Велигой Волчий Дух!!! — рявкнул Эрик, хватаясь за топор.— Прости, прости, это я так… Уж больно ты этой с…стервой заинтересовался. Вот и подумал, что приглянулась. А что, ничего такого в этом нет, девка видная…— Ты давай, зубы не заговаривай, на то у меня Трувор есть, — прервал его Эрик. — Ты расскажи, откуда ты ее знаешь. И за что так ненавидишь.— А что тут рассказывать? — пожал плечами Велигой. — Ну, доводилось охотиться за Залешаниновой бандой по княжьему приказу. Сколько они нам, гады, крови попортили — слов нету. Я и Ратибор, который Теплый Ветер, полтора года гонялись за ними по всем окрестностям Киева с сотней отборных дружинников. Кучу своих в лесах загубили, а этим мерзавцам хоть бы хны. Эта вот твоя краса ненаглядная, которую ты героически бросился защищать от моего меча, — хотя в тот момент я отчаянно жалел, что у меня в руках не булава — пробралась ночью в наш лагерь, зарезала во сне четверых, чуть не укокошила Ратибора и смылась, даже не попрощавшись. И в таком вот духе изо дня в день. И что я, после этого, должен к ней нежной любовью воспылать? Опозорились мы тогда, как щенки побитые к князю вернулись… тьфу! Я чуть от счастья не задохнулся, когда ее в том шатре обнаружил. Теперь не отвертится!Эрик попытался представить себе прекрасную деву, призрачной тенью крадущуюся в ночи, сжимая в руке обагренный свежей кровью нож, но ничего не получалось. В задумчивости ехал дальше, уставившись пустым взглядом в землю.Сзади подъехали Драгомысл и Сечень.— Эй, Велигой!.. — весело начал купец, но осекся, напоровшись на раздраженный взгляд витязя, будто на копье.— За… забодали! — пробурчал тиверец. — Ну, что стряслось? Небо рухнуло? Трувор в волхвы подался? Али Радивоя увидали?— Да я просто спросить хотел… — несчастным голосом промямлил Драгомысл. — Все ж таки я человек не военный, а торговый…— Ну так на кой ляд ты с нами поперся, раз не военный? — огрызнулся Велигой. — Сидел бы с обозом, Эрикову любовь караулил…— Велигой! — взревел Эрик, но витязь только отмахнулся.— Ты мне вот что скажи, — Драгомысл тоже начал злиться. — С чего ты все ж таки так уверен, что на разбойничий лагерь нужно нападать именно сейчас?Велигой застонал, закатив глаза.— Боги мои, этот еще почище Репейки… — пробормотал он.— Я тебя, а не Богов спрашиваю! — взъярился купец. — И что еще за Репейки такие?— Потом расскажу… — махнул рукой витязь. — А на счет того, почему сейчас… Поставь себя на место разбойников. У тебя из-под носу сперли не кого-нибудь, а атамана. Что бы ты сделал?— Ну… выручать бы пошел…— Правильно. Очень даже может быть, что именно это и пришло им в головы в первый момент. А потом… Ну хорошо, пусть даже решили они ее выручать. Стали судить-рядить, кто поведет шайку на сие благородное дело. И по ходу в чью-нибудь башку, а то и не одну, вдруг возьми, да и стукни мыслишка — а какого Ящера нам вообще эта баба нужна? Что мы, без нее не управимся? А желающих захапать место атамана всегда хватает, у каждого есть сочувствующие. А кто-то, разумеется, будет вообще против такого передела власти… Чуешь? Думаю, что как раз сейчас борьба за место атамана идет полным ходом, а разбойники народ простой, не склонный к словопрениям. Понял теперь, не военный человек?— Понял, — буркнул Драгомысл. — Не мог сразу ответить. А то репейник какой-то выдумал, небо уронил, Радивоя увидал…— Кстати, я тебе не рассказывал эту историю? — подал голос обычно немногословный Сечень. — Про Радивоя?Велигой весь напрягся, навострил уши.— Нет, — ответил Драгомысл. — А что?— Да так, ничего, к слову пришлось, — пожал плечами Сечень. — Просто мне думается, что однажды довелось мне увидеть Радивоя Проклятого.Велигой весь превратился в слух.— Что, правда? — заинтересованно спросил Драгомысл. — А сколько ты перед этим выпил?— Ни капли, — сказал, как отрезал, старый воин. — У Святослава на службе хрена с два бы тебе дали нажраться перед сражением. А тут еще в такую передрягу угодили…— И как же дело было? — Драгомысл поудобнее устроился в седле, — Рассказывай, пока время есть.Сечень выпрямился, прокашлялся.— В общем, осадили нас ромеи в Доростоле. Осаждать — дело неприятное, а сидеть в осаде, понятно, и того хуже. Поэтому мы, по большей части, старались сами ромеев дергать. А их, сволочей, видимо-невидимо, такое стадо пока перерубишь — руки отваляться… Сотником был у нас тогда сам Зарян. Не слыхал? Э-э-э-х, куда этот мир катиться? Если уж такого воя позабыли…— Не позабыли, — вмешался Велигой. — Лично я о Заряне слышал раз сто, не меньше. Так ведь он же вроде бы там, под Доростолом и пал смертью геройской?— Ну, слава Богам, раз помнят, значит есть еще на земле Правда, — вздохнул Сечень. — А что посекли его… ты дальше слушай. В общем, сделали мы очередную вылазку. Сам князь с нами пошел, ну мы, от излишка рвения и обмишурились малешка… В общем, отрезали нас от города. Ну, что делать, не сдаваться же! Кое-как построились, пошли на прорыв. Много наших тогда полегло, самому Святославу мечом так заехали, что аж через голову перевернулся. Слава Богам, кольчуга на нем была добрая, переломало его, но жив остался… В общем, пробились-таки мы к воротам. Зарян в последних рядах шел с десятком лучших бойцов, отход прикрывал. А ромеи валом валят, в ворота им, видите ли, хочется вслед за нами! А Зарян, когда понял, что не успеют наши ворота закрыть, со своими богатырями ка-а-ак двинет в контратаку! Шагов на десять от стен ромеев отбросили, как раз последний из нас успел в ворота проскочить. Тут ромеи очухались, стали Заряна сотоварищи вновь к воротам теснить. Ну, мы для них одну створку приоткрыли чуть-чуть, чтобы, значит, по одному проскакивали… Да не для ромеев, дубина!… В общем, все наши в город отступили, Зарян последним шел. А ромеи прут, как лоси на водопой, такой напуск взяли, что только держись… И тут Зарян, видя, что если сейчас же ворота не закрыть, то все, хана, просочатся, гады, ту приоткрытую створку хвать… одной рукой!… и перед собою ее хлоп! Только стены задрожали. Ну, у нас выбора не было, засов накинули, думаем, как теперь сотника нашего выручать. А Зарян к воротам прижался и такого шороху ромеям задал! Великий, великий богатырь был! Таких и нет уж больше… Я на стену с луком забрался — все ж какая-никакая, но подмога… И вижу все, на исходе силушка у нашего сотника. Вокруг него уже здоровенный вал из вражьих тел образовался, меч так и блещет, но чую, все, скоро конец… Ору своим, чтобы думали быстрее, сам дергаюсь, стрела на тетиву не попадает… И гляжу, все. Пал Зарян на колени, из последних сил меч подымает… И вот тут-то все и случилось…Велигой затаил дыхание. Впрочем, как и все, кто слушал рассказ старого воина. А Сечень тем временем продолжал:— Не знаю, откуда он взялся. Огромный всадник на могучем коне. Только вот серый весь какой-то, блеклый… Волосы длинные — вон, как у нашего Велигоя, — и совсем седые. Меч в руке здоровенный, что твоя оглобля… Выметнулся словно из воздуха, и на полном скаку как вломится в ромейские ряды! Не поверите, это было похоже на то, как будто бы острейшим ножом кусок масла рассекли… Никогда бы не подумал, что один человек может ромейскую фалангу разметать, как стог сена, но было же, было… Где промчится — горы мертвых тел, только меч свищет, аж клинка не видать… Мы пока глаза терли, да мозгами скрипели, от ромейского напуску уже ни хрена не осталось. И во время. Заряна-то как раз последние силы оставили. Упал ничком на трупы поверженных врагов… Кто-то из наших очухался-таки, бросился ворота открывать. А всадник этот, серый, к Заряну подлетел, подхватил в седло… и поминай, как звали. Будто в воздухе растворился, и сотник наш вместе с ним. И вот так я думаю — не иначе, как был тот всадник сам Радивой…На некоторое время повисло молчание, только слышно было, как чивиркает в холмах какая-то птица. Сердце Велигоя стучало, как кузнечный молот. Вот, тебе, Барсук, и зацепка. Настоящая, не бред впечатлительного юнца, не пьяное видение! Не упустить! Не упустить ни в коем случае!..Молчание нарушил Драгомысл.— Чудные дела творятся порой… — пробормотал он. — Чудные!— А что потом было с Заряном? — спросил Велигой, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения. — Так и сгинул?— Разное говорят, — пожал плечами Сечень. — Слыхал, будто бы видели его потом, спустя много лет где-то то ли в Таврике, то ли у вас, в тиверских землях. Но это всего лишь слухи, потому утверждать не буду.«Так. Таврика. Если жив Зарян, разыщу. Из-под земли достану, но разыщу.»— Ладно, — раздался голос Эрика. — Все это, разумеется, очень интересно, но давайте заканчивать треп, мы уже подъезжаем.Впереди выросла неровная стена деревьев. Солнце спряталось за холмы, и их верхушки светились словно своим собственным багровым светом. В ветвях деревьев заговорщицки перекликались ночные птицы, в воздухе, еще сохранившем дневное тепло, звенели комары. Ветра не было, в ложбинках между холмами начал скапливаться вечерний туман. Приближалась ночь.Глава 15Велигой как в воду глядел. Жуткий гам, состоящий из звона оружия, криков боли и ярости, а также отборных матюгов, услыхали еще только подъезжая к перелеску. Похоже, выяснение вопроса, кому вести братию на выручку пленной атаманше, и стоит ли вообще этим заниматься шло полным ходом.Конные спешились, с лошадьми оставили двоих, наименее пригодных к бою русичей из числа возниц. В молчании обнажили оружие и стараясь как можно меньше шуметь углубились в темноту меж деревьями.Дозоров, как и ожидал Велигой, на этот раз не оказалось: отсутствие предводителя сказалось на всей организации самым плачевным образом. Никем не замеченный, отряд беспрепятственно добрался до поляны, и быстро рассредоточился вокруг нее. Даже проклятия спотыкающихся в темноте варягов не привлекли внимания разбойников: им было не до того.По всей поляне, озаренной трепещущим светом костров, шла жестокая, бессмысленная драка. Понять кто, кого и за что лупит, было совершенно невозможно. Возможно, поначалу и были какие-то отдельные группы, объединенные общими интересами, но к моменту появления отряда в рядах разбойников окончательно и бесповоротно воцарился полный беспорядок. Все дрались против всех, рубили все, что движется, без разбору и без пощады. Поляна была залита кровью и усеяна телами. Многие еще шевелились, пытались ползти, их топтали, добивали, пользуясь передышкой спешно шарили по калитам, сдирали все мало-мальски ценное. Мелькали перепитые рожи, перекошенные звериным бешенством, сверкала сталь, раздавались страшные крики умирающих, глухие удары, топот, чавкала под сапогами кровь.Но возле уже знакомого белого шатра и разложенной вокруг него добычи непоколебимо замерли шестеро стражей в сверкающей броне, удерживая дерущихся на некотором расстоянии. Личная охрана атаманши то ли так и осталась ей верна, то ли просто дожидалась, когда страсти улягутся сами собой и оставшиеся в живых наконец возьмутся за ум.Притаившись в тени раскидистого куста, Эрик смотрел на побоище широко раскрытыми глазами, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.— Боги мои… — прошептал он заплетающимся языком, — Один Великий, Тор-воитель, что ж это на свете делается? Боги, как это… как все это мерзко!— Мерзко, — согласился Велигой, пристально всматриваясь в происходящее на поляне. — А что ты, собственно, ожидал увидеть? Новгородское вече? Впрочем, то, что обычно твориться на этом самом вече, не многим лучше происходящего здесь… Это тот самый случай, когда свобода начинает у человека из ушей хлестать. Нет больше никаких запретов — ни совести, ни рассудка… Свобода превращается во вседозволенность.— Мерзость… мерзость… — бормотал ошеломленный Эрик, ощущая себя, как после трех бочек крепчайшей медовухи .Он нервно вытащил лук, трясущимися руками наложил стрелу. Велигой схватил Эрика за плечо, когда тот уже начал оттягивать тетиву.— Стой! — шикнул он на варяга, и передал он по цепочке в темноту: — Ждать. Пока те, у шатра не вступят в бой, и пока боеспособных татей не станет на треть меньше — никакой стрельбы.— Обнаружим себя слишком рано, — пояснил витязь уже для Эрика, — и все пойдет коту под хвост. Пусть они сейчас не могут договориться, но когда дело дойдет до реальной опасности, они всю свою ненависть обрушат на нас также, как сейчас изливают ее друг на друга.Эрик застонал и закрыл глаза, но и сейчас звуки отвратительной резни заставляли желудок выворачиваться в рвотных позывах. Эрик был воином, он убивал, видел смерть, казалось, во всех ее обличиях, зрелище крови и растерзанной плоти волновало его не больше, чем свежая стружка волнует плотника. Но ЭТОГО он понять не мог. Когда люди, только что скрепленные единой цепью общего дела вдруг набрасываются друг на друга в лишенной всякого смысла резне — это было недоступно его разумению.Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Велигой толкнул сомлевшего варяга кулаком в бок.— Пора! — шепнул он.Эрик открыл глаза. Велигой уже стоял на одном колене, левой рукой свободно держа свой большой черный лук с толстыми рогами и рукоятью странной формы.Колчан, полный длинных стрел, витязь расположил перед собою на земле так, чтобы движения правой руки были как можно более коротки и естественны.— Ну, не спи! — зло шепнул Велигой Эрику. — Эта братия у шатра вынуждена вступить в бой, поскольку кое-кто уже решил, что самый верный выход из положения — спереть уже упертое и смыться. Самое время ударить, пока они еще ничего толком не соображают.Эрик подхватил лук, наложил стрелу. Быстрым взглядом окинул поле страшной бойни, чувствуя, как вновь подкралась к горлу тошнота омерзения.Поляна была завалена телами. Разбойников осталось хорошо, если только треть от того числа, которое насчитывала шайка еще этим утром. Около дюжины оставшихся сейчас ожесточенно дрались из-за награбленной у Драгомысла добычи, теперь уже в беспорядке разбросанной вокруг поваленного шатра. Шестеро стражей уже не пытались им помешать, у них нашлось более важное занятие — они сражались за свою жизнь.Велигой натянул тетиву, отчетливо послушался тихий скрип сгибаемого дерева, прицелился.Над поляной пронеслась, перекрывая шум драки, одна единственная команда, отданная холодным, как зимний лед, голосом витязя:— БЕЙ!!!Вокруг поляны разом щелкнули, освобождаясь, тетивы двух десятков луков. Воздух наполнился гулом, свистом стрел. И тут же раздались отчаянные крики. Оставшиеся в живых разбойники падали, обливаясь кровью, отчаянно хватаясь за древки пронзивших их стрел, не успевая понять, что же их убило. А тетивы щелкали вновь и вновь, все новые смертоносные жала устремлялись к метущимся в неровных огненных сполохах теням. В панике разбойники пытались вжаться в землю, укрыться за разбросанными тюками, телами ими же убитых товарищей, но всюду их настигали карающие стрелы, выпушенные из темноты невидимыми лучниками. Кто-то пытался ползти , пронзенный сразу в нескольких местах, оставляя за собой кровавый след на истоптанной траве, кто-то с предсмертными хрипами катался по земле, сжимая обломок застрявшей в горле стрелы. Некоторые в последней надежде спастись бросая то, что успели подхватить бежали к стене деревьев, такой близкой и сулящей укрытие, но оттуда летели стрелы, а те, кто все же успевал добежать, напарывались на острия клинков…Велигой опустил лук, поднялся во весь рост. На поляне было почти тихо, только вновь и вновь раздавался чей-то отчаянный, полный смертной муки стон. Витязь небрежно засунул лук в чехол за спиной, повесил колчан на пояс. Эрик все еще стоял под прикрытием толстого древесного ствола, вцепившись в рукоятку лука онемевшими пальцами.В почти полной тишине раздался голос Велигоя:— Собаки перегрызлись из-за украденного мяса. Пришли волки и сожрали и мясо, и собак.И вдруг, вторя его словам, откуда-то с другого конца перелеска раздался победный, ликующий волчий вой.Эрик почувствовал, как похолодела в жилах кровь. Велигой стоял, тенью выделяясь на фоне освещенной багровым светом поляны и в его облике вдруг и в самом деле неуловимо промелькнуло что-то волчье.«Волчий Дух, — мелькнуло в голове варяга. — Его прозвище — Волчий Дух.»— Пошли, — сказал Велигой, и видение исчезло. — Заберем то, что наше.Он повернулся, и быстрым шагом пошел через кусты к освещенной все еще ярко пылающими кострами поляне. Эрик сумел наконец разжать застывшие на рукоятке лука пальцы, убрал оружие в чехол, и двинулся вслед за витязем.На поляну выходили варяги и русичи, кто с безразличием, кто с интересом, а кто с ужасом оглядывая дело рук своих. Драгомысл споткнулся о растерзанное тело, побледнел, как покойник, и его вывернуло прямо на обезображенный труп. Сечень подхватил его под руки, увел в сторону. Трувор наклонился над стонущим разбойником и с бесстрастным лицом перерезал ему глотку. При виде этого вывернуло еще двоих, кто-то зашептал молитву светлым Богам. Велигой направился к шатру обходя распластанные тела. Эрик, спотыкаясь двигался шагах в десяти позади него.И тут один из трупов вдруг ожил.С диким ревом вскочив на ноги, огромная фигура в залитой кровью броне бросилась Велигоя со спины, замахиваясь тяжелым топором. Эрик бросился вперед, но понял, что не успевает, не успевает!… Время на поляне словно замерло, люди двигались, как увязшие в густом студне, хотя умом Эрик понимал, что все они, как один, кинулись на выручку витязю. Затем время вдруг вновь рванулось вперед, будто гончий пес, сорвавшийся с поводка.Велигой обернулся, одновременно качнувшись в сторону, пропуская мимо себя несущееся с оглушительным ревом тело, которое вдруг словно споткнулось о воздух, и пролетев шагов пять вперед, ничком рухнуло на залитую кровью траву. Но нападавший мгновенно подхватился и с перекатом вправо вскочил на ноги, обеими руками держа перед собой огромный топор. Он был страшен — с головы до ног в грязи, крови и железе, та часть лица, что выглядывала из-под шлема было замотана окровавленной тряпицей.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

 Babadu.ru    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/sintra/collection/132924/