Морские истории боцмана Катрама

Library of the Huron: gurongl@rambler.ru Эмилио СальгариМорские истории боцмана КатрамаМОРСКОЙ ВОЛКВы слышали когда-нибудь о боцмане Катраме?.. Не слыхали, нет?.. Тогда я расскажу вам об этом старом морском волке, с которым избороздил в морях не одну тысячу миль.О прошлом его мне, по правде говоря, ничего не известно — даже имени его настоящего никто на судне не знал. Не знали мы и в каком городе или в какой деревушке он родился, если боцман наш вообще мог родиться не в морской пучине, а на земле. Но одно могу сказать точно: это был превосходный моряк, один из тех мореходов старого закала, которые отдали морскому делу всю жизнь и разбирались в нем досконально.Сколько лет было боцману Катраму? Этого тоже никто не знал. Даже те, кто знакомы были с ним очень давно, даже и они помнили боцмана уже старым. Борода у него была совсем седая, маленькие колючие глазки сурово поблескивали из-под набрякших век, а морщинистое, продубленное всеми морскими ветрами лицо напоминало древний пергамент.Но годы не согнули его. Нет, они еще не сломили этого старого морского волка! Правда, двигался он по палубе как-то боком, наискосок, точно морской краб, но держался на ногах еще крепко, а силой в плечах не уступал молодым.Ну и медведище был этот боцман Катрам! Суровый, как железо, молчаливый, как скала, он внушал уважение всем нашим матросам, которые с почтительной опаской относились к нему. С морской стихией он был на «ты», и чувствовал себя в ней, как дома. Ни один самый страшный шторм не мог вывести его из равновесия, и чем больше во время бури бледнели лица других моряков, тем спокойнее и веселее делалась его морщинистая физиономия.Многое испытавший и много переживший за свою долгую морскую жизнь, боцман не страшился уже на свете ничего, но был очень суеверен, как и все старые моряки. Он верил в Летучего голландца, в морского царя, в коварных сирен, что завлекают мореходов в пучину своим сладкоголосым пением, верил в заклятия и заговоры, во всяких духов и привидения, хотя рассказывать об этом и не любил. Молчаливость была его второй натурой — никакими силами невозможно было его разговорить. Каждое слово приходилось клещами вытаскивать, а чаще он вообще обходился без слов, уповая лишь на жесты и мимику.Шумных компаний и пустых разговоров боцман не терпел, предпочитая им философское одиночество. А его темная и тесная боцманская, похожая на нору, подобно бочке Диогена, служила ему убежищем. Казалось он просто не может жить без этого запаха канатной пеньки и смолы, которыми вся она насквозь пропахла. Поэтому, наверное, к нему и приклеилось его вечное прозвище Катрам, давно заменившее его настоящее имя.Никто никогда не видел, чтобы боцман сходил на берег в порту — к суше он испытывал какую-то странную неприязнь, точно и знать не хотел о ее существовании. Как только судно приближалось к берегу, боцман делался вялым, мрачнел и вскоре исчезал в своей темной каморке, из которой его уже невозможно было выкурить. Пытались некоторые, но Катрам впадал в такой гнев, так яростно сжимал свои крутые кулачища, что любой приставала тут же испуганно замолкал, поспешно ретируясь от греха подальше.И во все время стоянки, передав свои полномочия одному из старших матросов, боцман Катрам даже не появлялся на палубе, а забившись в боцманской, отдыхал на свой лад. Часами хрупал он своими желтыми, как у дикого кабана, но еще крепкими зубами сухари и с видимым удовольствием потягивал из бутылки легкое кипрское, единственное вино, которое он признавал. А в перерывах покуривал свою трубку, такую же старую и заскорузлую, как и он сам.Но стоило лишь загреметь в клюзах якорным цепям, как только начинали хлопать и распускаться паруса на реях, его седая голова со всклокоченной бородой осторожно появлялась из люка. А убедившись, что корабль действительно готов выйти в открытое море, он тут же появлялся весь целиком и немедленно приступал к своим обязанностям.И сразу делался другим человеком. Если, приближаясь к земле, боцман, можно сказать, старел лет на двадцать, то в тот момент, когда корабль брал курс в открытое море, сразу настолько же молодел. Матросы шутили, что он, наверное, и родился-то в море от сирены и какого-нибудь морского духа — настолько невозможно было представить его живущим на земле.Откуда взялась у боцмана Катрама эта странная неприязнь, которую он питал к суше? Никто не знал, и я не больше других, хотя не раз подступался к нему с расспросами. Но он в ответ лишь мрачно смотрел на меня, ворчал что-то глухо себе под нос недовольный, и под первым попавшимся предлогом норовил побыстрее скрыться.Впрочем, служака он был отменный, в морском деле не знал себе равных, за дисциплиной и порядком на борту строжайше следил. И зная это, наш капитан уважал и любил его, прощая старому морскому волку все эти странности. Что же касается молодых матросов, те не очень-то осмеливались приставать к нему, опасаясь тяжелого боцманского кулака, с которым некоторые были знакомы по опыту.Но однажды, когда мы шли из Красного моря в Индию, с боцманом случилось нечто настолько из ряда вон выходящее, что событие это произвело форменный переполох на борту. Катрам был найден мертвецки пьяным на полу в углу своей боцманской. Как же этот медведь, который к тому же пил всегда только легкое кипрское, которого еще никто не видел шатающимся, как же он мог набраться до такой степени, что, забыв морской устав и свои обязанности на борту, валялся на полу, как последний пьянчуга?Случай серьезный. Тут наверняка была какая-то нешуточная причина, и наш капитан, который не мог этого так просто оставить, назначил расследование сего происшествия. Следствие сразу же привело к неожиданному и отчасти даже комическому результату: боцман напился по ошибке. Какой-то шутник из матросов подменил бутылку его легкого кипрского вина бутылкой крепчайшего рома, и старый морской волк выпил с устатку весь этот ром, даже не заметив подмены.Боцману, который в стельку напился во время плавания, это никак не могло сойти с рук. А тем более Катраму, который сам был строжайшим блюстителем дисциплины на борту, сам никому бы не простил такого. Какой дурной пример для наших молодых моряков! Что было бы с морской дисциплиной, если бы его простили!Узнав эти подробности, капитан приказал, чтобы боцмана, как только он немного проспится, привели на палубу, а весь экипаж собрался для суда над ним. Часа через два, еще обалдевший от этого обильного возлияния, которое так коварно свалило его, ужасно мрачный и весь взъерошенный, Катрам появился на палубе. Он был страшно зол и в то же время подавлен случившимся. Его маленькие медвежьи глазки перебегали с одного на другого, как бы желая обнаружить виновника этого розыгрыша, и попадись тот ему под горячую руку, расправа была б коротка.Выйдя вслед за тем из своей каюты, капитан молча указал ему на бочонок, поставленный у основания грот-мачты, а экипаж тем временем собрался на палубе и сгрудился вокруг него. Все это выглядело довольно зловеще, но вместе с тем и слегка театрально, поскольку многие знали уже, чем кончится дело и втихомолку от боцмана перемигивались друг с другом.— Итак, папаша Катрам, — мрачным голосом сказал капитан. — Вам известно, что морской устав требует примерно наказать моряка, который напился во время вахты на борту?Старый морской волк опустил глаза и кивнул утвердительно. Он был красен, как рак, и готов провалиться сквозь землю.— Виновен ли этот человек? — сурово возвысил голос капитан, обращаясь ко всему экипажу, который перешептывался и посмеивался, наблюдая за этой комедией.— Да, да!.. — гулким хором подтвердили присутствующие.— Если бы ты был молод, папаша Катрам, я велел бы заковать тебя в цепи и двенадцать суток держать под арестом. Но ты слишком стар, да и впервые за долгую морскую службу случилась с тобой такая незадача. Поэтому я назначаю тебе другое, более легкое наказание: ты должен на двенадцать вечеров развязать свой засохший от долгого молчания язык и каждый раз рассказывать нам по одной увлекательной морской истории. Итак, усаживайся поудобнее, папаша Катрам, раскури свою старую трубку и расскажи нам двенадцать самый интересных историй из своей долгой жизни — ведь у тебя их, должно быть, немало… Эй, стюард! Принеси-ка бутылочку самого лучшего кипрского вина, чтобы язык этого старого медведя размяк на время рассказа. А ты, боцман, давай, начинай!..Одобрительный гул экипажа сопровождал эти его слова. В далеком плавании развлечений немного, и затее капитана обрадовались все. Только боцман Катрам ворчал себе что-то под нос непонятное: то ли от облегчения, что избежал цепей, то ли досадуя, что развязать язык ему теперь поневоле придется.ПРОКЛЯТЫЙ КОРАБЛЬНо делать нечего, и, усевшись поудобнее на своем бочонке в окружении всей команды, папаша Катрам приготовился рассказывать. Море было спокойно, на небе ни облачка, так что все, за исключением рулевого, собрались на палубе. До порта назначения было еще далеко, и времени, чтобы выслушать все двенадцать историй, к которым приговорил его капитан, у нас было достаточно.Выпив одним духом добрый стакан кипрского вина, чтобы прояснить себе мозги и промочить горло, старый моряк неторопливо набил свою трубку и, оглядев собравшихся суровым взглядом и дождавшись полной тишины, начал глухим, замогильным голосом:— Я уже стар, очень стар. Почти все мои сверстники умерли. Те кто знали меня еще юнгой, давно покоятся в глубинах морей. Я жил в те времена, когда верили в корабли-призраки, в заклятия, которыми можно разверзнуть морские пучины или утишить бурю, в коварных сирен, которые поют за кормой корабля, в морских духов и морского царя. Сейчас не верят больше ни во что: вы называете эти истории выдумками стариков, но вы ошибаетесь. Папаша Катрам своими глазами видел многое из этого: и сирен, и воскресших мертвецов, и корабли-призраки, и морского царя.Он остановился и внимательно поглядел на нас, произвело ли должный эффект его заупокойное предисловие. Никто не шевельнулся, все затаили дыхание. Лица юнг и некоторых молодых матросов слегка вытянулись. Только капитан оставался спокоен, иронически улыбаясь в усы.Помолчав немного, чтобы лучше собраться с мыслями, папаша Катрам затянулся и продолжал:— Не помню точно, когда это случилось, с тех прошло уже немало лет, но, будучи еще совсем молодым матросом, я нанялся на большой трехмачтовый клипер, из тех, которые уже не встретишь в морях. Все изменилось, и корабли, и люди… Прежде этот парусник назывался «Санта Барбара», но капитан — жестокий, мрачный человек, к тому же ужасный сквернослов и богохульник, который не боялся ни Бога, ни дьявола, — переименовал его в «Вельзевул».Нехорошие слухи ходили об этом судне, которым командовал такой капитан. Поговаривали, что каждую ночь из глубины его трюмов доносится звон цепей и какие-то странные стоны, что в кают-компании и на спардеке матросы видели какие-то туманные силуэты, которые тут же исчезали, не дав как следует разглядеть себя, что на верхушках мачт появлялось иногда призрачное голубое пламя. Шептались еще, что каждую ночь какой-то темнолицый, весь в черном, невесть откуда взявшийся незнакомец входил в капитанскую каюту, после чего из нее до самого утра слышался звон бокалов и стук игральных костей. Одни утверждали, что сам мессир Вельзевул навещает по ночам капитана, другие говорили, что это тот несчастный моряк, которого за три года до этого несправедливо повесил на рее наш капитан, — темная история, о которой толком никто ничего не знал. Но, в общем, матросами владел страх, и, когда корабль причаливал в каком-нибудь порту, хоть один да обязательно сбегал, опасаясь плохо кончить с таким капитаном, который знается с преисподней и у которого какие-то сложные отношения со всякими выходцами из нее.Один аббат, который хорошо знал нашего капитана, еще до рейса пытался убедить упрямого нечестивца вернуть кораблю прежнее название, но он лишь смеялся в ответ. А название «Вельзевул» осталось.Рейс был долгим и трудным, мы прошли вдоль почти всю Атлантику, но, странное дело, ни одна буря не потревожила нас, ни один шторм не трепал. Однако на борту от этого не сделалось веселее, поскольку стоны и голоса, доносившиеся из трюмов, что ни день становились слышнее. Ни один из нас не отваживался спуститься в трюм ночью, и даже днем лишь в сопровождении двух или трех других. Я сам готов был лучше три вахты подряд отстоять, лишь бы не спускаться в эту черную бездну.Время от времени с наступлением сумерек вахтенный замечал на горизонте какой-то гигантский трехмачтовый парусник, двигавшийся параллельным курсом, точно сопровождая нас. Но стоило лишь кому-нибудь прибежать на его крики и навести подзорную трубу в эту сторону, как трехмачтовик, словно бы растворившись в густеющих сумерках, исчезал. Мы, молодые, гадали, что бы это мог быть за корабль, но старые матросы, осенив себя крестным знамением, вполголоса произносили: «Летучий голландец».Они рассказывали нам, молодым, про этот страшный корабль-призрак, погубленный некогда его безбожным капитаном и осужденный вечно скитаться по пустынным морям. Время от времени он нуждается в новом матросе, но попасть на этот проклятый корабль может лишь безбожник, продавший свою душу дьяволу, такой, например, как наш капитан. Вот матросы и поговаривали, не по его ли душу явился этот корабль. Хотя встреча с «Летучим голландцем» ничего хорошего не сулила и всем нам.Так оно и случилось уже на следующий день. Мы покинули как раз берега Африки и направились вокруг Южной Америки в Кальяо. Едва земля скрылась из виду, как случилось несчастье: один из наших матросов сорвался с реи и утонул, прежде чем мы успели спустить на воду шлюпку. На следующий день рея с фок-мачты рухнула у ног капитана, едва не убив его самого. На третий день буревестник пролетел три раза над нашим кораблем, резко снижаясь всякий раз над каютой богохульника-капитана.Буревестник — птица бурь и штормов, она приносит с собой несчастье. Многие верили, что это душа погибшего моряка, того самого, что упал с мачты — и она явилась предупредить нас о какой-то беде.Суеверный ужас овладел всем экипажем. Плавание, так плохо начавшееся, не могло кончиться хорошо: что-то страшное нависло над нами — все чувствовали это инстинктом. И только капитана это нисколько не беспокоило: он сквернословил и богохульствовал еще больше, бросая вызов судьбе. Казалось, он сходил с ума, напиваясь каждый день до помрачения сознания, а по ночам по-прежнему из его каюты доносился звон бокалов и стук игральных костей.И вот однажды, когда мы подходили уже к мысу Горн, воздух потемнел и море страшно взволновалось. Над черными валами с белыми гребнями быстро спускалась темнота, а ветер выл среди снастей и стонал, точно пели какие-то дьявольские голоса.В трюме раздавались — и все отчетливо это слышали — странные шумы. То звон цепей, хотя цепей никаких там не было, то грохот, точно кто-то пытался пробиться к нам изнутри, то какие-то ужасные стоны и заунывные голоса. Вы скажете, что это скрипели шпангоуты. Ничего подобного — это я вам говорю, папаша Катрам! — шпангоуты не умеют так выть и разговаривать.Спускалась ночь, на палубе было уже темно, и легкая дрожь пробежала у многих из его слушателей. Юнги притиснулись поближе к матросам, матросы — поближе к офицерам. Слышно было, как вода журчит под форштевнем судна, настолько глубокое молчание царило на корабле. Все глаза были устремлены на боцмана, который, казалось, стал выше ростом и выглядел таким же призрачным и пугающим, как те привидения, что населяли его «Вельзевул».— Ближе к закату, — продолжал папаша Катрам мрачным голосом, — вдали показался скалистый мыс Горн — страшное место, могила многих мореплавателей. Тут море, казалось, удвоило свой гнев, а на небе то и дело вспыхивали ослепительные молнии. От грома дрожали все мачты нашего судна, а волны вздымались так, словно океан хотел встать на дыбы.Испуганный, растерянный, весь экипаж дрожал и молился, и только один капитан — нет. Стоя на своем капитанском мостике, он страшно проклинал Небо и, хохоча, взывал к сатане, чтобы тот помог ему обогнуть этот мыс. Он бесновался так, что готов был перекричать саму бурю, он утверждал, что Вельзевул не оставит в беде свой корабль.В этот момент над пенистыми гребнями волн появилась какая-то черная точка. Она быстро приблизилась к нам, и все увидели, что это был буревестник, тот самый, что пролетел уже над палубой после смерти матроса. Догнав наш корабль, он трижды облетел вокруг нас и сел на верхушку грот-мачты.«Это его душа! Это душа матроса! — воскликнули мы все. — Беда! Беда!..» Но капитан, увидя его, рассвирепел еще больше. «Возвращайся в ад!» — заорал он истошным голосом и, вскинув ружье, выстрелили в птицу два раза. Но безрезультатно. Сделав еще три круга вокруг «Вельзевула», она отстала и вскоре исчезла во мраке бури.Все мы бросились прочь от капитана, обезумев от страха, с криками: «Беда! Беда!..» Он же отвечал нам ураганом проклятий.А буря швыряла корабль все сильнее, и черные скалы надвигались на нас. Старик-боцман, который не сомневался, что минуты наши сочтены, спустился в трюм, сколотил из двух брусьев крест и водрузил его на носу судна. Увидя это, капитан-нечестивец взревел и буквально вышел из себя. С проклятиями он кинулся со своего капитанского мостика, схватил этот крест и швырнул его в море!..В то же мгновение ужасная синеватая молния сверкнула среди облаков ослепительным светом. Страшный раскат грома обрушился на нас. Оглушенные, все мы замертво повалились на палубу. А когда, опомнившись, поднялись, суд Божий уже свершился: наш капитан-богохульник лежал у подножия фок-мачты синий и бездыханный: молния ударила прямо в него!Спустя несколько мгновений мы увидели, как море на темной линии горизонта поднялось, точно вспучилось, и среди тусклого кровавого света появился огромный корабль — весь черный, с черными парусами, распущенными по ветру, а на капитанском мостике его стоял огромный человек, с ног до головы закутанный в черный плащ. И все поняли: то был «Летучий голландец», который явился за душой нечестивца!Он мчался со страшной скоростью, словно бы не плыл, а летел над волнами, и на верхушках трех его мачт сверкали три голубых столба пламени. Идя какое-то время параллельным курсом, почти по линии горизонта, он неожиданно вдруг исчез, как будто канул в пучину.Вы не верите в корабль-призрак и потому скажете мне, что это был обычный корабль, лишь увеличенный нашим испугом -мол, у страха глаза велики. Но я-то видел его собственными глазами, а глаза папаши Катрама видели в те времена хорошо! Вы скажете, что все это мне показалось, но я-то разглядел его хорошо, так хорошо, что на всю жизнь запомнил, и никто не сможет меня в этом разубедить.Хотите знать больше?.. Так вот, когда на следующее утро мы бросили в море труп нашего капитана, вы думаете, он сразу пошел ко дну? Нет, он трижды поднялся над водой, точно хотел выскочить из нее, прежде чем волны приняли его и унесли далеко-далеко, туда, где исчез корабль-призрак.Он и сейчас, помяните мое слово, на борту этого проклятого «Летучего голландца», осужденного вечно плавать в пустынном океане между мысом Доброй Надежды и мысом Горн, нигде не находя себе пристанища!..Гробовое молчание последовало за этим зловещим заключением старого моряка. Никто не шевельнулся, никто не оборачивался, точно боялись увидеть, как проклятый корабль бороздит на горизонте море за нашей спиной. На лицах у многих был заметен страх, особенно юнги были очень бледны. Никто не дышал, за исключением капитана, который по-прежнему улыбался в усы.Папаша Катрам неторопливо опрокинул еще один стаканчик кипрского, затем взял бутылку под мышку и, пожелав нам доброй ночи, с мрачноватой физиономией поднялся с бочонка, чтобы вернуться к себе. Но капитан, единственный, кто выслушал этот рассказ, не изменившись в лице, сделал ему знак остановиться.— Это вся твоя история? — спросил он насмешливым тоном.— Да, — ответил боцман, удивленный этим вопросом.— И ты на самом деле веришь в существование этого корабля-призрака?— Еще бы не верить!.. Я видел его собственными глазами!— А, может, тебе все же казалось, что ты его видишь?..Папаша Катрам бросил на него такой взгляд, каким с сожалением глядят на слабоумного, которому все равно ничего не втолкуешь.— Вот что, Катрам, — сказал капитан, становясь серьезным. — Тебе никогда не приходило в голову, что ты был обманут каким-то природным феноменом?— Нет, капитан, — отвечал боцман решительно.— Скажи, а ты слышал когда-нибудь о мираже, который называется фата-моргана?— Не знаю, что вы имеете в виду.— Тогда я тебе объясню. На море или в больших пустынях, в Сахаре, например, иногда случаются странные явления: озера, горы или какие-то здания, находящиеся за горизонтом, на какое-то время возникают на линии горизонта и становятся отчетливо видны. Ученые давно выяснили, что все это происходит оттого, что нижние слои воздуха, расширившиеся от соприкосновения с горячей почвой или с поверхностью воды, не смешиваются с верхними слоями, а только соприкасаются с ними, отчего возникают оптические иллюзии. Простая скала покажется тебе зеленеющим островом, лодка — судном, а небольшое судно — гигантским кораблем, человек может выглядеть великаном и так далее. Не думаешь ли ты, что так было и с вашим «Летучим голландцем»?— Не думаю. Все это выдумки ваших ученых.— Нет, Катрам, выдумки встречаются как раз у неученых. Вы все там на судне были обмануты простым миражом. Тот гигантский корабль, который вы видели и приняли за «Летучего голландца», был просто мираж. Скорее всего, это был просто обыкновенный парусник, проходивший в это время параллельным курсом за линией горизонта, но увеличенный и преображенный фата-морганой. Ну и легковерный же ты, Катрам!..Боцман выслушал его недоверчиво, но ничего не сказал. Постоял несколько мгновений, точно решая, спорить или не стоит, потом повернулся и медленными шагами ушел.Хотя объяснение, которое дал всему услышанному капитан, и было с научной точки зрения верным, оно не очень-то убедило экипаж, и я готов был побиться об заклад, что ни один матрос в ту ночь не спал спокойно, а вахтенные не раз и не два тревожно вглядывались в ночное море, чтобы проверить, не появился ли на горизонте проклятый «Летучий голландец».ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЭКВАТОРВесь следующий день папаша Катрам не показывался на палубе. Забившись в боцманской, он спал, как сурок, а проснувшись, допил, что оставалось в бутылке и с акульим аппетитом съел принесенный юнгой обед.Впрочем, в его присутствии на палубе не было необходимости, поскольку погода стояла прекрасная, ветер был слабый, море, как зеркало, и судно ровно шло своим курсом без всяких происшествий или помех.Но только лишь солнце скрылось за горизонтом и в небе появилась луна, неясно отражаясь на чистой поверхности моря, как послышался скрип лестницы главного люка и на палубе показался старый моряк.Он жадно вдохнул морской воздух, бросил беглый взгляд на паруса и прошелся враскачку от носа до кормы, не сказав никому ни слова. Затем он уселся на бочонок и задумчиво принялся набивать свою трубку, прокуренную и черную, как штаны трубочиста.Тут же по два, по три — сначала самые смелые, потом более робкие и наконец самые суеверные — матросы подошли и окружили его. Последним вышел из своей каюты капитан, держа в руке заветную бутылку.Все уважали задумчивость старика, никто бы долго не осмелился прервать его размышления, но терпение не было самой главной добродетелью капитана, и ждать он у нас не любил.— Эгей, папаша Катрам, ты жив? — шутливо окликнул он боцмана. — Очнись, старина!Старик поднял голову и, пристально взглянув на командира, спросил его в упор:— Вы верите в морского царя?Капитан разразился было веселым смехом, но ни один матрос его не поддержал. Скорее уж они смотрели на него с осуждением, как бы удивляясь тому, что он смеется над такими серьезными вещами, о которых рассказывает папаша Катрам. Однако сам морской волк и вида не показал, что обиделся, хотя на лбу его сильнее обозначились морщины, а на лицо легла тень.— Ну, ладно, — хлопнув своими узловатыми, мозолистыми руками по бочонку, проговорил он. — Это вы мне скажете потом!Он снова погрузился в недолгое раздумье, но вдруг встряхнулся, словно найдя в своих далеких воспоминаниях то, что искал, и начал такими словами:— Сейчас не уважают старые морские обычаи и традиции, их отбросили в сторону, точно какой-то бесполезный хлам. Никто не считает нужным хотя бы изредка отдать дань уважения Нептуну, владыке морских глубин. Кто сегодня, переходя экватор, думает о том, чтобы почтить его? К дьяволу суеверия этих стариков, плевать мы хотели на вашего Нептуна!.. Но как же мстит иногда за это владыка морей!.. О да! Вы, наверное, думаете, что старые моряки придумали этот обряд, чтобы вас, умников, посмешить, дать вам повод повеселиться над ними? Но они были не глупее вас и знали, что делают.Что вы знаете об обряде перехода через экватор, который отмечается сегодня в лучшем случае лишь окроплением палубы да выливанием на голову кому-нибудь ведра воды? А в прежние времена это была важная церемония, и ни один моряк, как бы ни был он храбр, не осмеливался пренебречь ею, поскольку месть Нептуна рано или поздно настигла бы его. И я вам это докажу.Папаша Катрам снова зажег трубку, примял своим огнеупорным пальцем тлеющий в ней табак, опрокинул стакан вина, который ему подал юнга и, потребовав величественным жестом абсолютной тишины и устроившись на бочонке поудобнее, приступил к своему второму рассказу.— Странная, непостижимая судьба словно толкала меня наниматься на самые злосчастные суда в нашем флоте — хоть я и не искал их, вовсе нет! Почти все капитаны, с которыми я плавал за мою долгую морскую жизнь, были безбожники и богохульники, а морские традиции были для них пустой звук. Так случилось и в тот раз, когда я нанялся в качестве марсового на один старый корвет. Это был хороший парусник, немного старый, конечно, но с корпусом еще очень крепким, способным выдержать самые дальние плавания, и потому ему нередко приходилось пересекать экватор и в том, и в другом направлении.Обычно наш капитан все-таки воздавал дань уважения владыке морей, переходя из северного полушария в южное, и никогда не раскаивался в этом. Во всяком случае он многие годы уже плавал без всяких происшествий, легко выходя из штормов и всяческих прочих передряг. Но, к сожалению, люди меняются, и не всегда в лучшую сторону. Так и наш капитан. Поддаваясь веяниям времени, он понемногу сделался скептиком, все реже и все неохотнее следуя морским традициям, все чаще позволял себе ими пренебрегать.И вот однажды наш корвет оказался вблизи линии экватора. Вы знаете, что эта линия чисто условная и потому невидима: просто географическая параллель на равном расстоянии от двух полюсов. Экипаж, верный морским традициям, начал приготовление к церемонии освящения, чтобы отдать дань уважения Нептуну, который, говорят, обитает вблизи экватора.Вы молоды и имеете только бледное представление о той церемонии, которой обставлялся переход экватора в прежние времена. А мы-то знали тогда, что ограждаем себя этим от ярости океанов, и с полной серьезностью относились к ней.Когда на капитанском мостике раздавалось: «Вот экватор!» — все приходило в движение и праздничное оживление воцарялось на корабле. Огромная гирлянда, составленная из самых разных флагов и сигнальных флажков, красочно развевалась на верхушках мачт, торжественно поднимался национальный флаг, приветствуемый пушечным выстрелом. Перерывались все сундуки, опустошались каюты офицеров и пассажиров, чтобы получше украсить судно: повсюду расстилались ковры и яркие ткани, придавая ему веселый и нарядный вид. Боцман и дюжина самых крепких матросов незаметно спускались в шлюпку, в то время как другие готовили помпы и ведра, чтобы в момент освящения было как можно больше воды.Точно в тот момент, когда корабль проходил экватор, по правому или по левому борту появлялась шлюпка, украшенная коврами и флагами, в которой сидела дюжина тритонов и старик, который изображал Нептуна. Зычный голос раздавался с моря. «Освящен ли корабль?» — вопрошал он. «Нет!» — отвечал экипаж. «Бросайте трап!» — приказывал после этого Нептун. Тут же спускался почетный трап; матросы выстраивались шеренгой на баке рядом с помпой и с ведрами, полными воды, а офицеры и пассажиры стояли на корме. Владыка морей величественно поднимался на палубу. Это был старик с длинной бородой, украшенной ракушками, с блестящей металлической короной на голове и с трезубцем в левой руке. За ним следовали двенадцать матросов, наряженных тритонами, с раковинами и морскими водорослями, болтающимися на плечах.В сопровождении всей своей свиты властелин моря подходил к капитану и, получив низкий поклон от всех офицеров, спрашивал командира: «Ты заплатил дань морскому царю?» «Нет еще», — отвечал капитан. «Тогда я освящаю тебя». И, сказав это, он брал полное ведро воды и опрокидывал на голову капитана, обдав его с головы до ног.Это было сигналом к началу общего посвящения. Вовсю работали помпы, обдавая струями воды офицеров и пассажиров, а из заранее приготовленных ведер вода лилась на головы всех остальных. Потоки воды бежали по палубе с носа до кормы в знак уважения к морскому царю, а на палубе крики, смех, беготня! И так до полного изнеможения, пока ни на ком не оставалось нитки сухой!Корабль, освященный подобным образом, мог безбоязненно продолжать свой путь, поскольку Нептун защищал его. Но горе, если этого не сделать! Водяная дань заменялась тогда человеческим жертвоприношением, а папаша Катрам, который жив еще и здесь среди вас просто чудом, своими глазами это видел.Старый моряк снова остановился и обвел экипаж долгим взглядом, как бы желая убедиться, что все слушают с должным вниманием. После этого он снова набил трубку и, раскурив ее, продолжал:— Когда корвет оказался вблизи экватора, наш боцман, суровый блюститель морских традиций, отправился на капитанский мостик в сопровождении всего экипажа.1 2 3 4 5 6 7

«Экватор близок, сударь, — сказал он капитану. — Нептун требует свою дань». «К дьяволу твоего Нептуна и всех его тритонов», — ответил очень спешивший и бывший не в духе капитан. — Боцман побледнел. «Вы хотите навлечь на судно несчастье, сударь», — сказал он. «Отстань от меня с этой чепухой». «Но экипаж…» — «Довольно, — оборвал его капитан. — Кто на борту, черт возьми, хозяин?»Чтобы ускорить ход, он приказал поднять все до единого паруса и, вместо того чтобы хотя бы приостановиться у экватора, наш корвет стремительно пересек его.Но странно, как только мы оказались в Южном полушарии, корабль начал все замедлять и замедлять ход. Матросы шептались, что это тритоны морского царя уцепились за киль, чтобы не пропустить нас; но капитан только ругался и приказывал добавить все новые паруса.Ровно в полдень по спокойной поверхности океана прошла дрожь, а в глубине его послышался какой-то глухой удар. Вскоре на горизонте поднялась огромная волна и понеслась нам навстречу. С глухим ревом обрушилась она на нос корабля, так что корвет затрещал от киля до клотиков.Мы все побледнели, удивленные и напуганные, и, честное слово, было от чего. На наши встревоженные расспросы офицеры отвечали, что по всей видимости это подводное землетрясение. Но почему оно случилось в этом месте и в тот самый момент, когда мы проходили экватор, этого никто не мог нам сказать. Похоже, встревожились и сами офицеры — их лица были заметно бледны.Даже капитан стал серьезен, лоб его нахмурился. Но он был упрям, как пень, и по-прежнему не хотел верить ни в морского царя, ни в его могущество.И вот на горизонте поднялась туча, огромная и черная, как смола. Вы можете мне не верить, но я видел это своими глазами: у тучи было три острых конца. Да, да, она похожа была на трезубец, и в середине ее сверкали кровавые молнии.Все мы онемели от страха. Казалось, сам Нептун занес над нами свой гигантский трезубец, чтобы страшным ударом его поразить нас, но капитан не обращал на это внимания. Вскоре с юга налетел ветер, дующий нам прямо в лоб. Он был горяч, словно дул из адского пекла, ярость его нарастала с каждой минутой, и своими порывами он вздымал океан. А туча тем временем приближалась к нам, угрожающе расстилаясь над нашими головами все в той же форме трезубца.Тщетно капитан, который упрямо не хотел уступать морскому владыке, приказывал менять галсы, чтобы одолеть этот ветер, судно не только вперед не двигалось — его все время сносило назад. Три раза переходили мы экватор, и три раза нас снова отбрасывало в Северное полушарие.Рвались паруса, не выдерживали снасти, как прутики, гнулись мачты и реи, но наш упрямец-капитан не желал отступать. Снова и снова он устремлялся вперед, решив скорее отправить нас всех на дно, чем уступить старику Нептуну.В какой-то момент казалось, что фортуна улыбнулась смельчаку — в полночь, после двенадцати часов отчаянной борьбы, корвет пересек экватор, а противный ветер заметно ослаб. Но Нептун уже все равно уготовил страшный конец упрямому капитану, и приговор его был неотвратим.Час спустя поднялась еще одна гигантская волна, и целая гора воды обрушилась на корвет с правого борта. Что случилось потом, я не помню. Судно опрокинулось, волны с неимоверным грохотом устремились через него, а я, ударившись головой обо что-то, в тот же миг потерял сознание.Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на дне шлюпки один в пустынном и бурном океане. Как я в шлюпку попал, где были все мои товарищи, этого я не знаю и до сих пор.Буря отнесла меня далеко от места кораблекрушения, и надежды на спасение не было никакой. Меня носило по морю двенадцать дней, и что я пережил, лучше не рассказывать. За эти дни я съел один из моих башмаков и совершенно обезумел от жажды.Когда меня подобрал случайный корабль, я был в таком состоянии, что вызывал жалость: кожа да кости — и уже почти без дыхания. О товарищах моих я так ничего и не узнал. Спаслись они или покоятся на дне морском, неизвестно. Но если бы выжил хоть кто-нибудь, я бы услышал, наверное, о нем или однажды где-нибудь встретил. Нет, они погибли все до единого — Нептун никого не простил.Тыльной стороной ладони папаша Катрам отер слезу, скатившуюся по его пергаментной щеке, и сунул погасшую трубку в карман.— Как же мне после этого не верить в морского царя!.. — пробормотал он, грустно покачав головой.— Нет никакого морского царя, — возразил ему капитан. — Все это плод больной фантазии. Наши далекие предки верили в Нептуна, в морских сирен и тому подобную нечисть, но сегодня это просто нелепо.— А корвет?..— Увы, просто буря погубила его, Катрам.— Но та огромная волна…— Землетрясение, боцман.— А туча?..— Что туча? Разве не бывают тучи с тремя, пятью, десятью концами?.. Иди-ка лучше спать, папаша Катрам, и выбрось из головы своего мстительного Нептуна. А освящение водой при переходе через экватор — это просто веселый морской праздник, развлечения ради придуманный моряками. Я и сам с удовольствием приму в нем участие, когда мы к экватору подойдем. Отчего бы и нет, если это доставит всем удовольствие?.. А сейчас иди и выпей на сон грядущий то, что осталось в моей бутылке. Спокойной ночи, папаша Катрам!..ПОДВОДНЫЙ КОЛОКОЛВечером следующего дня папаша Катрам не сразу появился на палубе. Хотел ли он прежде пошарить в памяти, чтобы припомнить еще одну из этих страшных историй, или же возраст давил на плечи, и нужно было передохнуть и собраться с силами, чтобы начать свой новый рассказ? Кто знает.Но когда он все-таки поднялся на палубу, мне показалось, что он не в духе. Ни с кем не поздоровался, не взглянул на море, на мачты, не спросил, как дела на борту, а молча уселся на бочонок, скрестил руки на груди и мрачно задумался.Очевидно, нас ожидала еще более страшная история, поскольку рассказчик был не в том настроении, чтобы нас посмешить. Что же он хранил в своем старом мозгу, набитом предрассудками и суевериями, чем же еще собрался нас поразить?— Папаша Катрам, — спросил капитан, — что случилось? Отчего у тебя такой похоронный вид?— Мне грустно, — отвечал старик, тяжело вздохнув.— Может, мое кипрское нагнало на тебя такую тоску? Если так, я сверну шею тому мошеннику виноторговцу, который продал мне его.— Нет, ваше кипрское превосходно, капитан.— Уж не заболел ли ты, папаша Катрам?Боцман покачал головой, потом медленно поднял глаза и, посмотрев на нас, сказал голосом, вселяющим трепет:— Верите ли вы в колокола мертвецов?..Мы переглянулись с удивлением и страхом. О каких это колоколах говорит старик?Видя, что никто не отвечает, он снова спросил:— А вы никогда не слышали, чтобы колокол звонил под водой, во время шторма, предвещая несчастье?— Папаша Катрам, — сказал капитан, — ты шутишь или всерьез?— Нет, — ответил старик, тряхнув головой, — над этим не шутят… Есть поверье, — продолжал он после некоторого молчания, — что во время бури жертвы моря поднимаются на поверхность и звонят в колокол, а кто услышит этот звон, тот скоро умрет. Вы можете смеяться, если не верите старым морским рассказам, но послушайте сначала — может, и вы тогда поверите в колокол мертвецов. Что касается меня, то я собственными ушами слышал, как он звонит, посреди океана. Не дай Бог вам услышать такое!..— Ну и мрачную же историю ты собираешься нам рассказать! — заметил капитан. — Если ты будешь продолжать в том же духе, то так перепугаешь моих морячков, что они в первом же порту все разбегутся и никогда больше не выйдут в море.Папаша Катрам лишь пожал плечами и отпил из стаканчика, чтобы смочить себе язык. Потом раскурил по обыкновению трубку, и при всеобщем внимании начал свой новый рассказ.— У меня была крепкая дружба с одним матросом-англичанином, с которым мы служили на одном корабле. Человек он был довольно странный, как все его соотечественники, суеверный, как баба, и всегда в мрачноватом настроении. Говорил мало, пил же много, и когда напивался, только и говорил, что о мертвецах. Была у него в мозгу навязчивая мысль, что скоро он умрет, очень скоро.Каждый раз, когда корабль покидал порт, он возвращался на борт с пустыми карманами, истратив все до последнего гроша, убежденный, что это его последнее плавание, из которого ему уже не вернуться. В остальном это был прекрасный человек и хороший товарищ, который нередко платил за выпивку, угощая своих друзей, и которого все любили. А главное, он был отличный моряк, уважаемый офицерами, и добрый христианин, ибо, хотя он и родился в Англии, но по происхождению был ирландец. А вы знаете, что ирландцы — католики, как и мы.Звали его… — боцман Катрам поскреб свою голову, словно бы стараясь извлечь из нее ускользающую мысль, потом сказал: — Погодите-ка… память слаба стала, имена в ней не держатся… Да, так и есть… Этого оригинала звали Мортон. Имечко, как видите, невеселое, поэтому, может, он все время и толковал о мертвецах.Мы в те дни из Южной Америки направились к Маскаренским островам, не помню, на Маврикий или на Реюньон. Мортон, верный своим привычкам, и на этот раз просадил в тавернах Бразилии все свои сбережения, явившись на борт за час до отплытия с пустыми карманами.Я заметил, что всходил он на борт в очень плохом настроении и что его лицо, усыпанное оспинами, имело похоронный вид; такой же, как у меня недавно, по словам капитана. Видно, предчувствовал свой близкий конец, поскольку этому бедняге так и не довелось больше увидеть ни туманные берега Англии, ни зеленые берега Ирландии.Однажды днем, или лучше вечером, когда мы находились на палубе и несли вахту, он подскочил ко мне с перекошенным лицом и выкаченными от страха глазами.— Ты слышишь это?.. — воскликнул он.— Что? — удивленно спросил я.— Ты в самом деле ничего не слышишь?— Ничего, кроме ветра, который стонет в снастях.— Это странно! — сказал он.— Кум Мортон, ты не выспался сегодня, поди вздремни на своей койке, — посоветовал я ему.Он взглянул на меня полными ужаса глазами и удалился мрачнее тучи.На следующий вечер он снова подошел ко мне, с лицом еще более перепуганным и покрытым холодным потом, и задал мне тот же самый вопрос. Я и на этот раз ничего не слышал, и потому начинал думать, что мозги у этого бедняги англичанина что-то не совсем в порядке и, может, надо капитану об этом сказать.Еще через пять дней, когда мы находились уже в самом центре Южной Атлантики, Мортон, который день ото дня становился все мрачнее и тревожнее, опять подбежал, схватил меня за руку и яростно потащил на корму.— Ну? Ну?.. — бормотал он задыхающимся голосом. — Ты опять ничего не слышишь?— Ты что, с ума сошел, Мортон, — ответил я. — Что за странная мысль тебя мучит?Он пристально посмотрел на меня, как бы не веря моим словам, судорожно вздохнул, точно сбрасывая тяжкий груз, и вытер пот, заливавший его бледное лицо.— Ты не обманываешь? — спросил он через несколько мгновений. — Ты в самом деле ничего не слышишь? Послушай, Катрам, как следует! Послушай внимательно!Я наклонился над бортом, со всем возможным вниманием прислушался и слушал так очень долго, но ни один посторонний звук не доносился до меня, кроме плеска волн и свиста ветра в снастях. Я посмотрел на Мортона: он уставился на меня так, словно от моего ответа зависела его жизнь или смерть.— Я не слышу ничего, что могло бы напугать, — сказал я ему. — А что же все-таки слышишь ты?— С недавнего времени я каждый день слышу, как там, под водой, звонит колокол, и уже пять вечеров эти похоронные звуки не дают мне покоя, — ответил он прерывающимся голосом.Я испуганно посмотрел на него. Я слышал старинное морское поверье о том, что, когда моряк слышит колокол под водой, он скоро умрет, что это колокол его товарищей, покоящихся в океанских глубинах, зовет его. Выходило, что если Мортон слышит такое…Но мне не хотелось пугать его, и я сказал, что это безумие верить старым легендам, что у него просто навязчивая идея, и пусть он понапрасну не беспокоится, а лучше пойдет в кубрик и хорошенько отдохнет. Он ничего не ответил, а удалился задумчивый и мрачный, что-то тихо бормоча про себя.Я не видел его несколько дней. Вскоре я узнал, что он болен и лежит в лазарете, что время от времени его мучают яростные припадки. А через две недели, когда он вновь появился на палубе, он сразу же мне сказал:— Катрам, я знаю, что осужден, и жить мне осталось недолго. У меня все время в ушах этот колокол. Если я умру, вспомни обо мне и, когда меня бросят в море, прочти молитву за упокой твоего старого друга. Но смотри, Катрам! Если ты забудешь про молитву, я тоже приду звонить тебе в колокол…В тот же вечер неистовая буря налетела на Атлантику. Нам всем здорово пришлось побегать по вантам, то ставя, то убирая паруса. И той же ночью Мортон разбился, сорвавшись с реи, когда убирал брамселя. Колокол мертвецов позвал его!..Папаша Катрам остановился: он казался очень взволнованным и был бледнее обычного. Схватив стоявшую рядом бутылку кипрского, выдул добрую половину ее, точно хотел заглушить эти печальные воспоминания, а потом тихим, подавленным голосом начал снова:— На другой день еще не утихла буря, как труп несчастного моего товарища был брошен в море без положенной молитвы по усопшим, поскольку волны швыряли нас с борта на борт, и в трюме уже открылась течь. В этой запарке и суматохе я даже не вспомнил о последних словах покойника и молитву прочесть забыл.Уставший, измученный, я почти не думал о Мортоне. И вот на третью ночь после его смерти, когда море уже успокоилось, и на борту царила полная тишина, я услышал, как внизу, в морской пучине, звонит колокол!Решив, что мне показалось, я наклонился над бортом, и до моего слуха отчетливо донеслось, как под водой звонит колокол. Страшная дрожь пронизала меня. В какой-то момент мне казалось даже, что вот-вот я сойду с ума от страха. Мортон сдержал свое обещание! Он звал меня!..Я встал на колени тут же на корме корабля и прочел молитву за упокой души бедного англичанина. И — о счастье! — колокол перестал звонить, и с того вечера я его больше не слышал.Мы все молчали, глядя со страхом на папашу Катрама и прислушиваясь к тому, как набегающие волны бьются о борт. Нам казалось, что мы слышим под океанскими волнами какой-то глухой колокольный звон. Но тут взрыв смеха прервал тишину. Смеялся капитан.— Какая мрачная история! — воскликнул он. — Скажи, папаша Катрам, а ты не выпил лишку в тот вечер?Старик бросил на него гневный взгляд.— Даже глотка воды, — сказал он.— Тогда ты обманулся, старина.— Может, ваши ученые умники нашли объяснение и этому похоронному звону? — спросил боцман с явной иронией.— Ученые здесь не при чем. Объяснение тебе даст просто моряк.— Не может быть! — воскликнули матросы недоверчиво.— Скажи-ка, Катрам, — продолжал капитан, — когда ты слышал этот колокол, где находился ваш корабль?— Вблизи острова Лос-Пикос.— Тогда я уверенно скажу тебе, что звон раздавался именно оттуда.— Никогда не поверю, сударь.— А почему?— Потому что там нет ни церквей, ни миссий.— Я знаю.— Там вообще нет людей.— И это я знаю.— Тогда в чем же дело? Скалы там, что ль, звонили?— Нет, волны! — торжественным тоном ответил капитан.— Вы дурачите меня! — вскричал боцман. — Я ничего не понимаю.— Старина Катрам, — сказал ему капитан назидательно. — Ты многое знаешь, но и ты не знаешь всего. Когда возле необитаемого острова, окруженного отмелями или опасными скалами нет маяка, который предупреждал бы о них суда, там ставится плавучая бочка или просто буй, на котором в железной клетке подвешивается колокол. Волны качают буй — и колокол все время звонит. Твой англичанин был сумасшедший, маньяк, помешанный на смерти, а звук, который слышал ты, исходил от колокола, подвешенного вблизи отмелей Лос-Пикос, чтобы предупреждать суда об опасности. Не было там ни мертвецов, ни живых людей, а только волны, которые качали буй. Теперь ты понял, суеверный старик?И в этот миг на корме нашего судна раздался звон колокола. Все до единого мы резко вскочили на ноги, а папаша Катрам свалился с бочонка, издав страшный крик.Один капитан хохотал, как сумасшедший.— Вот что значит, у страха глаза велики, — смеясь, сказал он. — Не бойтесь, это не колокол мертвецов! Это наш судовой колокол, который зовет людей на вахту!.. Доброй ночи, папаша Катрам, и смотри, чтобы ночью этот Мортон-англичанин не утащил тебя за ноги на дно!КРЕСТ СОЛОМОНАНакануне четвертой истории боцмана Катрама все члены экипажа были ни живы ни мертвы. Матросы были напуганы заупокойными легендами старика и то дрожали от каждого шороха из трюма, помня о призраках «Вельзевула», то бледнели, если какой-нибудь корабль появлялся на горизонте, словно это был «Летучий голландец», то вздрагивали всякий раз, как волна ударяла о борт, думая, что слышат колокол англичанина.Эти легенды сильно подействовали на их воображение, и, если бы папаша Катрам продолжал в том же духе, очень возможно, что и в самом деле никто бы не остался на борту, едва корабль добрался бы до ближайшего порта.В тот вечер папаша Катрам долго оставался один, сидя на своем бочонке, но это его, похоже, не беспокоило. Наконец он достал из кармана широкий лист бумаги, взял кусок угля и нацарапал несколько строк горбатыми и хромыми буквами, после чего прилепил этот лист наподобие афиши, с правой стороны на фок-мачту.Сделав это, он вернулся на свой бочонок, устроился поудобнее, скрестив ноги, как турок, и, раскурив свою старую трубку, принялся преспокойно дымить, глядя задумчиво вдаль.Мы заметили этот странный маневр старика и, движимые неодолимым любопытством, подошли к мачте, чтобы посмотреть, что написано на листе. Не сразу нам удалось расшифровать эти каракули, поскольку боцман Катрам писал, как настоящий моряк, то есть так же, как курица лапой. Но в конце концов нам с немалым трудом удалось прочесть этот текст. И вот что гласила афиша:«Как с помощью креста Соломона боцман Катрам сделался правителем острова!»— Что бы это значило? — спросил наш марсовый, сбивая берет на затылок.— Черт побери! — сказал капитан. — Это не иначе как название сегодняшней истории.— Как! Наш папаша Катрам был правителем острова?.. -воскликнули мы вне себя от изумления.— Он сам так говорит.— Но что же это за история?— И причем тут крест Соломона!— Наверное, папаша Катрам просто спятил!— Это англичанин тащил его ночью за ноги, и от страха у него помутилось в голове.— Тихо! — прервал эти шуточки капитан. — Не судите о людях, не выяснив прежде факты. Пойдемте послушаем историю старого волка, а потом уж решим.Когда папаша Катрам увидел, что все подходят и рассаживаются вокруг его бочонка, он посмотрел на нас с улыбкой удовлетворения и весело потер себе руки. Без сомнения, он был горд, что поставил на своем и нашел столь оригинальный способ собрать нас снова вокруг себя.— Твоя афиша, Катрам, обещает нам поистине удивительную историю, — сказал капитан. — И, кажется, на этот раз там не будет ни кораблей-призраков, ни мертвецов, которые звонят в колокол. Если ты сегодня развеселишь нас, обещаю тебе не одну, а шесть бутылок твоего любимого вина, и такого, которое доставит тебе райское блаженство.— Я буду веселым, — ответил боцман с сардонической улыбкой. — Будьте уверены.— Значит, никаких легенд сегодня вечером?— Легенды всегда входят в мои рассказы.Капитан сделал недовольную гримасу, но папаша Катрам успокоил его:— Если бы эта история плохо кончилась, меня бы здесь не было, и я бы не смог рассказать вам ее. Речь пойдет обо мне самом, и, хотя мне грозила немалая опасность — меня едва не насадили на вертел, как козленка, — она не страшная, раз я сейчас тут среди вас.— Тогда начинай поживее, старина.— Смерч!.. — воскликнул боцман Катрам. — Вот ужасное бедствие, от которого волосы дыбом встают у самых старых и отчаянных моряков, от которого бледнеют самые бесстрашные капитаны и падают в обморок пассажиры, которые решились пересечь океан!.. Кто из нас не дрожал от страха, когда приближаются эти гигантские столбы крутящейся вихрем воды, эта адская сила, сметающая все на своем пути, опрокидывающая самые большие корабли. Кто не…— Эгей! Папаша Катрам! — прервал его капитан. — Какая связь между смерчем и крестом Соломона, твоим царством и твоим вертелом?— Немного терпения, сударь.— Тогда оставь в покое морские смерчи и продолжай. Все мы с ними знакомы, черт возьми!— Вы, наверное, слышали о страшном крушении «Альберта» в Тихом океане лет двадцать назад, на 14 градусе южной широты и 174 градусе восточной долготы.— Я слышал об этом, когда еще был мальчишкой, — ответил капитан. — Его опрокинул морской смерч и сразу пустил на дно.— А знаете, по какой причине он погиб?— Нет! — воскликнули мы.— Из-за креста Соломона, из-за того, что боцман на борту не успел его сделать.— О! — воскликнули матросы, придвигаясь поближе к нему, в то время как капитан уже заранее улыбался.— Выслушайте, а потом уж судите, — добавил боцман Катрам, надменно взглянув на него и, прежде чем начать новый рассказ, задумчиво пососал свою трубку.— Как вы, наверное, уже догадались, я был в составе экипажа «Альберта», большого парусника, который плавал под английским флагом в те годы и который был предназначен для перевозки эмигрантов из Китая в Калифорнию.Четыре раза уже с запада на восток и с востока на запад мы пересекли Великий океан, и он действительно оказался тихим, поскольку ничего плохого за все это время с нами не случилось. Но во время пятого путешествия, вблизи архипелага Самоа разразился ужасный ураган, который погнал нас к берегу.Боролись мы отчаянно, зная, что населены эти острова отнюдь не добрыми христианами, а шоколадного цвета каннибалами, которые имеют дурную привычку насаживать на вертел тех несчастных, которых их добрый отец-океан выбрасывает на берег. Увы, все наши усилия были напрасны. Корабль качался, как пьяный матрос, переваливался с правого борта на левый, мачты скрипели, как будто вот-вот переломятся, и морская вода уже просочилась в трюм.Мы могли еще чуть-чуть продержаться, в надежде, что шторм утихнет, но дьявол решил все же нас доконать. В четыре часа пополудни под массой облаков, что плотно нависли над нами, образовалось нечто вроде конуса. Море под ним то вздымалось на страшную высоту, то снова опадало, образуя огромную воронку, и опять вздымалось, словно движимое безумным желанием достать нависшие над ним облака.Эта страшная игра продолжалась с четверть часа, когда наконец море и небо соединились. И образовался смерч, гигантский смерч! Это была колонна размером с остров, чудовищный штопор из ураганного ветра и вихрем крутящейся с ним воды. И смерч этот несся прямо на нас.Папаша Катрам остановился, чтобы перевести дух и опрокинуть еще стакан кипрского. Затем он пристально посмотрел на нас и резко спросил:— Вы верите в силу креста Соломона?— Да, — ответили одни.— Нет, — сказали другие.Капитан же только пожал плечами и насмешливо улыбнулся.— Тогда я скажу тем, кто не верит, что они просто никогда не встречались со смерчем и не пробовали его остановить. Если бы они сделали крест Соломона, то увидели бы, как страшный столб воды разбился бы в один миг, — категорическим тоном сказал Катрам. — Вы думаете, наши старики не знали, что делают, когда прибегали к этому испытанному средству? Разве кто-нибудь нашел какое-то другое, хоть одно? Нет? Вот то-то же! Тут нужен крест Соломона, это я вам говорю, папаша Катрам!Я видел, как его делали не раз и не два, и всегда смерч разбивался прежде, чем достигал корабля, или же поворачивал и уходил в море. Достаточно было самому старому матросу на борту начертить магический крест на румпеле или на корме, как крутящийся столб распадался.Но довольно об этом. Продолжим рассказ, или он не кончится до завтрашнего утра. Так вот, смерч приближался с невероятной быстротой, и не было возможности уйти от него. Только крест Соломона еще мог бы нас выручить.Наш боцман, старик, не знаю, сколько лет ему было, несмотря на свой патриарший возраст, быстро побежал, прямо-таки полетел на корму, зажимая в руке кусок мела. Но в этом несчастном плавании все силы ада сошлись против нас — бедный боцман споткнулся, упал и разбил себе голову.В ту же минуту смерч, не остановленный магической силой креста, обрушился на корабль, закружил его и поднял нас в воздух. Сколько бы я не старался передать вам то, что я видел и испытал в тот момент, я бы все равно никогда не смог этого сделать. Я слышал жуткий треск ломающегося дерева, хлопанье рвущихся парусов и страшный свист, и дикий рев; я видел, как судно кружится между небом и морем, посреди огромного водяного столба; я чувствовал, как какая-то неодолимая сила отрывает меня от палубы и куда-то уносит.Сам не знаю как, я оказался под волнами. Когда же я снова всплыл, то не увидел ни смерча, ни нашего судна, ни своих товарищей — ни одного из них. Вокруг меня плавали, еще кружась и сталкиваясь, обломки мачт и куски снастей. Позднее, через год или два, я с радостью узнал, что нескольким моим товарищам тогда чудом удалось спастись, и среди них и тому несчастному боцману, который стал невольной причиной гибели «Альберта». Ах, если бы этот недотепа не поспешил в тот момент, я, может, и сейчас еще плавал бы на борту того чудесного парусника и, кто знает, может, получал бы на нем значительно больше.Папаша Катрам вздохнул, как кузнечный мех, что развеселило всю аудиторию, храбро опустошил полбутылки, которую юнга протянул ему, вытер губы тыльной стороной ладони и продолжал рассказ.— Признаюсь, я был в великом страхе, оказавшись один посреди огромного океана, во власти волн, которые к тому же влили в меня столько соленой воды, что в моем брюхе можно было солить селедку. Еще ужаснее была мысль, что на меня могут напасть акулы. Но я не хотел умирать, не поборовшись с волнами за свою жизнь, и бился, барахтался, как дьявол в святой воде.Побарахтавшись так с полчаса, швыряемый волнами то вперед, то назад, то из стороны в сторону, я наткнулся наконец на большой обломок мачты с нашего «Альберта». Поскольку я уже выбивался из сил, он пришелся как нельзя более кстати. Растянувшись на нем, я крепко заснул, и меня не разбудил бы, наверное, даже пушечный выстрел.Представьте же мое удивление, когда, открыв глаза, я обнаружил, что нахожусь не на этом обломке и не в открытом океане, а покоюсь на мягкой свежей траве, в тени каких-то деревьев с огромными листьями длиной больше метра. Не знаю, что это были за деревья, кокосы или что там еще, да это сейчас и не важно.Я поднялся и сел, думая, что все еще сплю, и тут заметил, что я не один, а окружен тридцатью или сорока голыми туземцами цвета перца и шоколада, голыми, как наш прародитель Адам. Хотя нет, не совсем, поскольку у каждого из них имелось кольцо, продетое в носу, а на голове два или три пера райской птицы. Никакой другой одеждой эти джентльмены не обременяли себя.Увидя, что я еще жив, они от радости разинули рты, такие огромные и зубастые, что я почувствовал невольное содрогание. Казалось, у каждого из них распахнулось сразу полголовы и показалось два ряда таких отменных зубов, что им позавидовали бы и нильские крокодилы. Они смеялись и ликовали, хлопая себя обеими руками по животу, и терлись друг о друга носами.Меня колотило, как в лихорадке, и немудрено, я ведь прекрасно знал, что эти так легко одетые и такие веселые господа имеют дурную привычку поедать потерпевших крушение моряков. Мне казалось, что я уже чувствую, как меня бросают в огромную кастрюлю с кипящим зеленым соусом или как сквозь мое тело продевают огромный вертел.О как я проклинал в этот момент нашего неуклюжего боцмана, единственную причину всех моих несчастий. Ведь если бы этот благословенный крест…— Остальное мы знаем, папаша Катрам, — прервал капитан. — Оставь в покое крест и продолжай: мне любопытно знать, чем все закончилось.— Да, да, так на чем я остановился?.. — сказал боцман. -Страх мой длился, однако, недолго. С удивлением я увидел, что эти дикари, которые на первый взгляд показались мне страшными людоедами, с великим почтением относятся ко мне. Одни растирали мне руки и ноги, другие заботливо обмахивали меня опахалами из пальмовых листьев, третьи предлагали мне фрукты или нежно терлись о мой нос в знак дружбы, как принято у островитян Тихого океана.Заметив, что я успокоился и повеселел, они знаками пригласили меня следовать за ними и привели в большую деревню, население которой с великой радостью сбежалось посмотреть на меня. Там мне возложили на голову корону из перьев, продели мне в нос кольцо и отвели наконец в удобную хижину, дав мне понять, что с этого часа я становлюсь их правителем. «Вот так штука, — подумал я. — Правитель острова! Когда еще так везло простому матросу!»Однако позднее мне пришлось изменить свое мнение. У меня и сейчас еще мороз продирает по коже, как подумаю об этом. Но не будем отвлекаться.Вот так я и стал правителем этого острова, по причине все того же несчастного креста. Мои подданные из кожи лезли, чтобы угодить мне, снабжая самыми лакомыми дарами земли и моря. Каждое утро в мою хижину приносили роскошных устриц, омаров и рыбу разных сортов, жареных кур и поросят со всяческими аппетитными приправами, лакомые фрукты, кувшины с пальмовым вином. Представьте себе, мог ли папаша Катрам, который, как, впрочем, и все моряки, был изрядным обжорой, не воспользоваться этим даром небес! Я ел, как волк. Я съедал три завтрака утром, два обеда днем и три или четыре ужина на ночь. В общем, к концу месяца я так растолстел, что пришлось расширить дверь моего королевского жилища, и четыре раза переделывать парадную мантию, поднесенную мне моим народом.Я стал бы толстым, как слон, или по крайней мере, как носорог, продолжай я такую блаженную жизнь. Но этому не суждено было случиться.В одно прекрасное утро, или, точнее, в одно ужасное утро, я принимал по обыкновению своих придворных. То были шесть храбрых вождей, но и шесть искусных мастеров гастрономии, как мне вскоре стало известно.1 2 3 4 5 6 7

Боцман Аньелло положил глаз на одну смуглую красотку из Сицилии, и сердце его загорелось, как пылающая лава Этны… Вскоре он женился на ней. Невероятно! Моряк такого закала — и влюбился в женщину!.. Ух! Как подумаю об этом, хочется сорвать и бросить в море свой берет!..Аньелло оставил морскую жизнь и осел на берегу, где у жены был домик. Мы расстались все еще друзьями, но уже не братьями, как прежде. Эта женщина похитила его сердце, а для меня остался кусочек размером вот с этот окурок, который я держу сейчас в зубах.Прошло несколько лет, я ничего не знал о нем, когда однажды встретил его на том паруснике, на котором служил и я, не помню, было ли это в Турции или в Испании. Аньелло поступил на него в качестве боцмана нашего экипажа. Но это уже не был тот славный малый, беспечный весельчак Аньелло, которого я прежде знал. Он постарел лет на десять, стал замкнутым, молчаливым и всегда был в мрачном настроении.Жена его погибла, когда рыбацкая лодка пошла ко дну в одну штормовую ночь, и, оставшись вдовцом, он снова поступил на корабль. Видно было, что он все еще оплакивает свою смуглую красавицу, и как оплакивает!.. Подумать только, что делает любовь с морским волком! Тысяча чертей!.. Лучше бы он никогда не встречал этой женщины!..Боцман Аньелло стал неузнаваемым: говорил он очень редко, держался теперь обособленно и ни капли вина в рот не брал. Ах если бы он опустошил несколько бутылок со мной на пару, его черное настроение развеялось бы, как дым; но он не желал прислушиваться к моим добрым советам.— Добрые советы пьяницы, — заметил капитан, но папаша Катрам сделал вид, что не слышит.— Как-то вечером, когда мы находились милях в трехстах от берегов Северной Америки, Аньелло меня напугал. Погода была плохая: дул злющий ветер, волны бросались на наше судно, как стая голодных бульдогов, лая на все голоса. Я был на вахте у штурвала и с трудом удерживал судно на правильном курсе, когда увидел, что Аньелло приближается ко мне с перекошенным лицом и выпученными глазами.— Катрам, — сказал он, — ты веришь, что мертвые возвращаются?— Что за чушь взбрела тебе в голову? — ответил я. — Выбрал же ты момент для таких разговоров! Иди в каюту, Аньелло, выпей бутылочку, и все пройдет.Он покачал головой и снова спросил:— Значит, ты не веришь?— Нет, — ответил я.— Но, ты знаешь, вчера вечером, прямо перед носом нашего корабля, среди волн, появилась моя жена!Я взглянул на него испуганно. Я помнил о рассказах бретонских моряков и, надо сказать, не совсем им не верил.— Это не к добру, Аньелло, — сказал я, стараясь выглядеть спокойным.— Она издала глубокий вздох и исчезла, шепча какие-то непонятные слова.На другой день, когда я увидел его на палубе, он показался мне еще грустнее обычного. Он поднялся на полубак, не глядя мне в лицо, и долго стоял там, неподвижный, взволнованный, устремив взгляд на волны и горестно вздыхая.Бедный Аньелло! Искал ли он среди этих волн видение, явившееся ему накануне ночью? Или мозг его был уже болен, и все смешалось в его голове? Я отошел, но не спускал с него глаз, поскольку чувствовал инстинктом, что этому несчастному суждено плохо кончить.С того дня я в самом деле заметил, что он жадно ищет смерти: В бурю он вставал там, где волны сильнее всего обрушивались на наше судно; с отчаянностью, от которой волосы вставали дыбом, он забирался на самую верхушку мачт; даже в яростный шторм он готов был лезть на самый край рей, чтобы сделать узел или закрепить канат.Напрасно я выговаривал ему, что подобные трюки ему не по летам, что их должны выделывать юнги, более ловкие и проворные, чем он; Аньелло лишь качал головой и рисковал своей жизнью по-прежнему.Мы находились на полдороге между Америкой и Европой, когда были захвачены страшнейшим ураганом из всех, какие мне довелось испытать. Корабль наш сделался ореховой скорлупкой. Он то проваливался куда-то, зарываясь носом в волны по самый фальшборт и зачерпывая целые горы воды, то качался из стороны в сторону с такой силой, что заставлял нас кататься от бакборта до штирборта, точно бочонки, брошенные на палубе.От одного из самых сильных толчков у нас надломилась верхушка грот-мачты. Оставшись висеть на одном канате, она с минуты на минуту могла рухнуть нам на голову. Никто не отваживался подняться туда, чтобы столкнуть ее в море. Ярость ветра была такова, что сорвала бы с реи и человека, самого сильного и крепкого.И тут на палубе появился боцман Аньелло. Увидя, в чем дело, он бросился к вантам. Я понял, что этот человек идет на верную смерть, и догнал его в тот момент, когда он уже ухватился за ванты.— Несчастный, что ты делаешь? — закричал я ему. — Не видишь разве, что там смерть?Он посмотрел на меня глазами, в которых горело какое-то странное пламя, глазами безумного, и грустно улыбнулся.— Смерть!.. — воскликнул он хриплым голосом. — Ты думаешь, Аньелло ее боится? Пусти, Катрам, и, если я умру, помни обо мне.Он резко оттолкнул меня и стремительно вскарабкался по вантам; и пока он поднимался, я слышал, как он смеется — от этого смеха меня пробирала дрожь.При ярком свете молнии я увидел его на верхушке мачты, борющимся с ветром, который старался сбросить его в пенящуюся пучину, и уворачивающегося от обломка мачты, который в опасной близости раскачивался рядом с ним.Что случилось потом? Наступившая темнота не позволила мне видеть подробности, но вдруг среди свиста ветра и рева океана раздался жуткий крик, и я увидел неясную массу, стремительно упавшую сверху и рухнувшую в волны. Боцман Аньелло упал вместе с обломком, и море поглотило обоих!..Папаша Катрам остановился: он был бледен, и на его морщинистом лбу проступили крупные капли пота. Вдруг он снова прислушался, склонившись в сторону бакборта, и еще больше побледнел. Мы тоже прислушались. Иллюзия это была или что другое, но с моря словно бы донесся крик человека.— Вы слышали? — спросил боцман Катрам взволнованным голосом.— Я ничего не слышал, — ответил капитан.— Однако!..— Ты просто принял скрип дерева за крик. Продолжай, папаша Катрам, мне любопытно знать, чем закончилась твоя история.— Странная вещь, — снова начал старый моряк, говоря словно про себя. — У меня все время в ушах этот истошный крик, этот крик, который кажется мне последним прости моего друга детства! Бедный Аньелло! Кто знает, какая мысль пришла ему в голову в тот момент, когда он рухнул в океан!..Все наши усилия спасти этого несчастного были напрасны. Ураган увлекал нас на восток с неодолимой силой, и друг мой нашел в волнах свою смерть, которую с таким упорством искал.С того дня я начал испытывать мистический страх, и меня мучили угрызения совести. Если бы я помешал ему взобраться на мачту, он был бы, наверное, жив. Будь проклята эта ночь!.. В ушах моих все время звучали слова, которые он сказал мне за несколько дней до смерти: «Катрам, ты веришь, что мертвые возвращаются?»…Когда ночью я спускался в трюм, я видел перед собой его тень, более черную и густую, чем темнота трюма, я слышал странные вздохи и шорохи, когда оставался один, звон стаканов и бутылок на своем столе, а койка моя качалась, даже если море было совершенно спокойно. Однажды ночью я почувствовал, как чьи-то ледяные губы прикоснулись к моему лбу и в лицо мне повеяло холодом. И все время приходила на ум эта фраза: «Мертвые возвращаются».Так прошло два месяца. Мы добрались до английских берегов и снова отправились к американским с грузом хлопка.Как-то вечером, когда мы находились неподалеку от того места, где утонул бедный Аньелло, я, спустившись в трюм, отчетливо услышал крик, донесшийся из глубины океана. Это был тот самый крик, который раздался среди урагана два месяца тому назад, крик, который издал Аньелло в момент, когда рухнул с мачты.Потрясенный, я поднялся на палубу и направился на нос, движимый таинственной силой. Ночь была мрачная. Дул сильный ветер, и море яростно билось о борта.Неожиданно в одном кабельтове от нашего судна я увидел на поверхности океана бурное колыхание пены. Завороженный, я устремил свой взгляд туда. И вдруг из пены показался обломок мачты, на котором висел вцепившийся в него человек.Видение поднялось над волнами, и я отчетливо различил боцмана Аньелло, покрытого ракушками и морскими водорослями. Он глядел на меня несколько мгновений, потом сделал правой рукой как бы приветственный жест и погрузился в середину светящегося круга, который отчетливо выделялся в темноте.Вы скажете, что в этот момент я спал или что у меня были не все дома, или что глаза мои плохо видели; но я вам отвечаю: нет! Я бодрствовал, как и сейчас, к тому же ветер дул ледяной и не позволил бы даже задремать на ногах, и я не выпил в тот день ни капли.Я стоял, как пригвожденный, на полубаке, безумный от ужаса, устремив глаза на ревущий океан, и мне казалось, что я снова сейчас увижу мертвеца, а в ушах моих звучал погребальный колокол.Когда меня увели оттуда — а я настолько ослабел, что не способен был сделать и шагу, — я бредил. Я слег в лихорадке, не знаю, от страха или от пережитого волнения, и в беспамятстве мне все казалось, что я чувствую на лбу холодный поцелуй боцмана Аньелло, и видел его перед собой, бледного, как все мертвецы, полуголого и закатившего глаза, как в тот момент, когда я видел его, вынырнувшего из пучины океана среди белоснежной пены.Через неделю я выздоровел. Видения исчезли, судороги, которые меня мучили, прошли… Прошло уже много лет, но всякий раз, как боцман Аньелло приходит мне на память, я опять слышу этот истошный крик, и кто знает… возможно, он прекратится только с моей смертью…Боцман Катрам замолчал, склонив голову на грудь. Никто не осмеливался заговорить. Мы все были под впечатлением этой грустной истории. Даже капитан молчал, и, мне казалось, побледнел, как и старый моряк.Несколько минут глубокое молчание царило на борту нашего судна, нарушаемое только легкими жалобами ветра и ударами волн. Вдруг капитан встряхнулся и, глядя на боцмана, который продолжал молчать, сказал:— Тебе приснилось, папаша Катрам.Старик покачал головой.— Нет, — сказало он потом.— У тебя просто была галлюцинация.— Нет, — повторил боцман.— Возможно, то была…— Нет! — воскликнул боцман энергичным тоном. — Утонувшие появляются!..В этот миг с моря донесся громкий крик; кто-то кричал человеческим голосом.Мы вскочили на ноги, синие от страха, а боцман Катрам свалился с бочонка, вопя прерывающимся голосом:— Вы слышите!.. Это он!..Капитан побледнел, как и мы.— Это невозможно! — воскликнул он.Крик раздался снова, на этот раз яснее и ближе.— Это он! — повторил боцман Катрам дрожащим голосом.Капитан сделал яростный жест и бросился к фальшборту, в то время как все другие сгрудились вокруг старого моряка. И тут же раздался взрыв капитанского смеха.— Ага, дюгонь, — закричал он. — Значит, Индия близко.— Дюгонь! — воскликнули матросы, облегченно вздохнув.Боцман Катрам медленно поднялся, вытер со лба холодный пот и ушел, бормоча:— Пусть это дюгонь, а мертвые все равно возвращаются!И он исчез в трюме.А парусник быстро плыл к Индии, берега которой уже отчетливо выделялись в бледных лучах ночного светила, и ветер нежно шептал в парусах, а волна журчала вокруг форштевня, испуская голубоватые искры.На следующий день наш парусник бросил якорь в порту Бомбея, и большая часть команды сошла на берег.Катрам по извечной привычке забился в самую глубь своей боцманской. Этот странный человек как будто панически боялся земли и не покинул бы свое судно даже за сто бутылок своего любимого кипрского.Рассчитывая некоторое время задержаться здесь в Индии, я попрощался с капитаном, но, прежде чем покинуть судно, зашел еще раз в каморку старого боцмана.Он лежал на койке в глубине своей боцманской, рядом с тем самым бочонком превосходного кипрского, который капитан, как и обещал, подарил ему.Увидев меня, боцман поднялся, нацедил большой стакан и с приветливой улыбкой, которая так редко появлялась на губах этого медведя, протянул его мне.— Счастливо оставаться, сударь, — сказал он. — Надеюсь когда-нибудь выпить с вами за компанию стаканчик такого же кипрского.Мы чокнулись, и пока я маленькими глотками смаковал содержимое этого стакана, он молча глядел на меня, как-то странно меняясь в лице. Казалось, будто он в замешательстве, казалось, на языке у него вертится что-то, но он молчит, не осмеливаясь сказать.— Да ладно уж, папаша Катрам, — подбодрил, смеясь, я его. — Выкладывайте, что у вас там в голове?..— Да так… Это, видите ли… не знаю…— Да говорите же, черт побери! Боитесь вы меня, что ли?Старик огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не подслушивает нас, потом приблизился ко мне с таинственным видом и сказал, почесывая себе голову:— Я знаю, вы пишите книги… Если у вас найдется когда-нибудь время… А то ведь выбросят… а, черт возьми!..— Смелее, папаша Катрам! — сказал я ему. — Кто выбросит? Что выбросит?..— Да, видите ли… А, ладно уж… все равно… Скажите, вы могли бы записать мои морские истории? Не для меня, нет!.. Для тех маловеров, которым хотелось бы выбросить их за борт, как старый хлам! Неровен час помру, так вот ведь…— С удовольствием запишу, папаша Катрам. Обещаю записать их все до одной. А о смерти вам думать, пожалуй, еще рановато.Старый моряк крепко пожал мне руку.— Может, еще и увидимся, — сказал он. — Я стар, очень стар, но шкура у меня еще крепкая.Мы расстались. Но когда я уже начал подниматься по трапу, он снова позвал меня.— Забыл одну вещь, — сказал он мне.Он нашарил у себя на груди и снял с шеи свой амулет — коралл в форме морского краба.— Возьмите, — подал он мне. — Это принесет вам удачу.— Спасибо, спасибо, папаша Катрам! — сказал я.И мы расстались с ним, оба взволнованные.Что за человек! Удивительный человек был этот боцман Катрам!1 2 3 4 5 6 7