Сергиенко Константин

Директор держал речь, но микрофон, конечно, сломался, и ничего не было слышно. А потом повели первоклассников за руки в классы. И начались уроки. Кто-то спросил: «А где же Молчанова?» И это спросил Виталик. «Где же она, где Маша?» — закричали все остальные… Хотела что-то трагическое сочинить, да не хочется. Например: «Молчанова умерла». Увы, я жива, живехонька…Лежу на своей кровати. Она похожа на ковчег. Старинная кровать, отделанная палисандром и медью. В школу меня не пустили. Все бродят по дому на цыпочках. У меня ничего не болит, но меня не пустили в школу. Вчера я вернулась домой в половине шестого.— Где ты была? — спросила мама. — Я бегала в школу, газету давно уже закончили.— Гуляла, — ответила я.— Но завтра ведь в школу! У тебя ничего не собрано.Я промолчала. Она присмотрелась ко мне и ахнула:— У тебя губы синие! Ты заболела!— Я абсолютно здорова, мама.Деревянной походкой ушла в свою комнату. Мама пришла и села ко мне на кровать.— Маша, что с тобой, Маша? Ты стала неузнаваема. Что случилось, дочка, ответь.Я молча глядела в потолок. Она заплакала.2 сентября. ВоскресеньеПриходили навещать одноклассники. Шумно рассказывали о первом дне. Нина Петровна, оказывается, никуда не уехала. В последний момент что-то случилось, поездку отсрочили. Мама слышала разговоры и не преминула спросить:— Значит, проводы были преждевременными?— Да, мама, совершенно преждевременными, — вежливо ответила я.Он просто не пришел .У нас новая химичка. На Лизе Потехиной новое платье, на Атарове новый свитер, и новый какой-то ученик появился в классе. Вообще много нового.Я ждала его два часа .Газета получилась хорошая, только Веденеева, как всегда, обиделась. Показалось, что ее нарисовали некрасивой. Не родись красивой, а родись счастливой, вот что скажу тебе, Галя Веденеева.Он просто не пришел .Вечером посетил дедушка. Показывал «сигнал» своей книги «История Нидерландской революции». «Сигнал» — это самый первый экземпляр, за ним печатают остальные.— В пятницу начинает работать кружок, — сказал дедушка. — Его ведет Базанов, очень интересный человек. Поправляйся.— Хорошо бы кружок вел Костычев, — сказала я. Дедушка посмотрел на меня с естественным недоумением.— Костычев еще не начал работу. А потом, он искусствовед. Если его возьмут, он будет вести семинар в группе искусствоведения.— Разве еще не взяли? — спросила я.— Есть сложности, — сказал дедушка.— Но учебный год уже начался.— Маша, — сказал он, и в глазах мелькнуло раздражение, — я пришел сообщить тебе, что кружок начинает работу в пятницу.Вслед за дедушкой в мою обитель вторглась тетя Туся. Она дрожала от возмущения.— Деточка, ты больна, но ведь нельзя забываться! Как ты с ним разговариваешь! Лето пролодырничала. Голландским не занималась, книг не читала. А «этюды»? Хоть один «этюд» написала?— Много «этюдов», — заверила я.— Так покажи ему! Он помнит, он ничего не забыл!— Обязательно покажу, тетя Туся.— И твое безразличное отношение к университету! Может, ты передумала поступать?— Может быть, — ответила я.Она приоткрыла рот, очки блеснули неистово.— Я пошутила, — буркнула я.— Деточка… — она развела руками, — ты, конечно, больна… Но надо же знать пределы…Он не пришел . Что с ним могло случиться? Звонка Потехиной не было. Лиза Потехина заморгала глазами, когда я спросила насчет звонка. А звонка никакого не было. Что же могло случиться? Скорее всего ничего. Он передумал, он испугался. Он просто вернулся к ней . Два дня никакого звонка. Значит, звонка не будет. Надеяться не на что. Странно. Накануне у меня было ясное ощущение, что все удастся. И вот. Что делать? Ничего не делать. Следует жить. «Шить сарафаны и платья из шелка и ситца. Вы полагаете, все это будет носиться? Я полагаю, что все это следует шить». Всем объявила, что завтра отправляюсь в школу. Я здорова, абсолютно здорова, дорогие родственники!3 сентября. ПонедельникНина Петровна обратилась к нам с маленькой речью.— Ребята! Хочу вспомнить старые добрые времена, когда вы писали домашние сочинения о летних каникулах. Мне очень хотелось бы дать вам именно это задание. Пусть каждый вспомнит самое интересное, а я почитаю вслух. Посвятим этому целый урок. Надеюсь, урок будет веселый. Так как? Давайте решим вопрос голосованием. Кто за урок на летнюю тему?— Отчего же не повеселиться? — солидно сказал Станкевич и поднял руку.За ним подняли руки остальные.— Эх, Нин Петровна, все вы что-то придумаете, — заключил Сережа Атаров.Черновик моего сочинения.КАК Я ПРОВЕЛА ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫКаникулы я провела хорошо. В то время как мои одноклассники парились на практике в помещении радиозавода, я отдыхала на даче под сенью кущ. Мой влиятельный дедушка устроил мне освобождение от практики, намекнув директору школы, что заводской труд менее полезен, чем отдых на даче.Как известно, у нас отличная дача. У меня своя комната с видом на сосны, под боком речка, а отсутствие продуктов в местных магазинах компенсировалось заказами, которые мой влиятельный дедушка мог получить там-то и там-то.В конце июля мы ездили в Прибалтику. В самый разгар сезона мой влиятельный дедушка сумел устроить номера на самом берегу моря. Я наблюдала красивые закаты, а ночью рассматривала Швецию, озаренную фарами автомобиля «Жигули». Я также посетила два выступления Потсдамского хора, который мой влиятельный дедушка специально выписал из Потсдама на летние каникулы.Я хорошо провела лето, но еще лучше проведу осень. Мой влиятельный дедушка устроил меня в кружок при историческом факультете в расчете на то, что я покорю интересного человека Базанова и будущим летом он поставит мне пятерку на вступительном экзамене в университет.Я хорошо провела лето, хорошо проведу осень, но еще лучше проведу оставшуюся жизнь. С отличием кончу университет, и мой влиятельный дедушка устроит мне командировку в Голландию. Там я выйду замуж за крупного рыботорговца и буду жить в городе Амстердаме в собственной вилле.Если уважаемым одноклассникам что-нибудь понадобится к тому времени, пускай приезжают в город Амстердам на улицу Влаардинген, 13, где и будет расположена вышеозначенная вилла.Кроме того, заранее приглашаю всех на свои похороны, которые состоятся…Конец 4 сентября. ВторникУтром. Особенно тяжко утром. Проснешься, и кажется, все. Жизнь кончена, ничего уж не будет. А что, собственно, может быть? Небо за окном, как серый мешок. Сегодня дождик. Столько слез на оконном стекле. Это дождь. Он и в комнате у меня, на подушке. Он проходит сквозь стены, сквозь крышу. Он один жалеет меня и теплый-теплый бежит по щекам. Замечательный дождик…5 сентября. СредаСегодня у нас прием по поводу выхода «Истории Нидерландской революции». А-ля фуршет, как в лучших домах. Бомонд. Бонтон. Се си бон. Напитки: русская водка, итальянский вермут, кипрский мускат, финский ликер, французские и грузинские сухие вина. Закуски: салаты, паштеты, красная рыба, севрюга, балык, ветчина, языки, колбасы, телятина, пирожки, бриоши. Десерт: яблоки, виноград, персики, сливы, дыня, арбуз. Публика: писатели, историки, редакторы, художники, поэт и даже два дипломата из голландского посольства. Музыка: Бах и Гендель, чуть позднее включат что-нибудь полегче.На мне шелковое платье свободных форм, волосы распущены, на шее жемчужное ожерелье, в руке рюмка с золотистым вином. Дедушка время от времени подводит меня к разным лицам, знакомит:— Нет, нет. Я закончил с Нидерландами. Вот, может быть, Маша продолжит.— О! — Гости пьют за мое здоровье.— Ваша внучка словно цветок, — заявляет кто-то. — Какие глаза!Костычев-старший бродит среди гостей с унылым видом. В конце концов забивается с папой в угол. Секретничают. Мама туда глядит. На папу или на Костычева? Ясно, что не на папу.Дима с Аней сидят в дальней комнате.— Будешь играть в «канасту»?Ушла. Кто-то сел за рояль, стал бренчать. Довольно неплохо. Жужжит разговор, гости перемещаются. Как в салоне Анны Павловны Шерер. Дедушка ловко снует меж гостями. Серебряный шарик его головы плавает по салону.— Это подлинный Тропинин?— Подлинный, — отвечаю я.Еще бы не подлинный. Если дедушка покупал, значит, подлинный. Спряталась к себе в комнату, упала на кровать, стиснула зубы. Черт бы вас всех побрал! Подлинных, бронзовых, фарфоровых, хрустальных! Чтоб подавились своим фуршетом, бомондом, бонтоном. Провалились в канасту! Где он, куда вы его подевали? Жужжите, любезничаете, порхаете по салону, а у каждого ножик в кармане. Так и рыщете, выглядывая тех, кто любит. «Какие глаза!» А сам нож из кармана тянет. Боже мой, да любил ли из них хоть один?Дима заглянул было в комнату и отшатнулся. Всех ненавижу, но себя больше! Жемчужную, шелковую, нидерландскую. Провалиться бы мне в преисподнюю, в вечный мрак, в тартарары. Когда же все это кончится, Боже мой…6 сентября. ЧетвергА надо бы ненавидеть его. Исчез, улетучился. «Мы никогда не расстанемся». Ха! Серебряная неделя, золотая, ха-ха! «Мой Млечный Путь, полуночная звезда». Три ха-ха! Он и вправду любил выражаться красиво, сыпал красотами как из мешка. Щедрый человек. И почему я должна убиваться? Если он так исчез. После того, что было. Писатель! Вот они каковы, писатели. Сочинял роман на ходу, искал вдохновения. Выжимал себя, как тюбик, на бумагу. Родная, любимая, единственная. Все ложь. Я даже не знаю, любил ли он ту . Есть ли она на самом деле? Может, все выдумал, развлекался, острых ощущений искал. А стихи не его. Тот, кто пишет хорошие стихи, не может поступать плохо. Гений и злодейство — две вещи несовместные. Определенно, стихи не его.А комедия с обручением? Вот уж и вправду комедия! Как я раньше не понимала? Какое обручение в наши дни? Кому нужен этот пустячный обряд? Какая ты дура, Мария. Одноклассникам рассказать — помрут со смеху. Размечталась, расфантазировалась. Обручение. Ха-ха! Еще кольца показывал. Вот актер. Страдать по такому человеку? Нет! Завтра начну новую жизнь. Встану пораньше, зарядку сделаю. Хорошо бы у Нины Петровны то сочинение забрать. Может, еще не читала. Девицы глупой сочинение не поддается объяснению. Скажу, что пошутила.Сейчас половина двенадцатого. Я в постели. Все растолковала себе, но утра боюсь. Наверное, дождик опять. Наверное, серое небо. Тоска.7 сентября. ПятницаНеделя с того дня, как он не пришел. В школе писали контрольную по алгебре. Седьмым уроком было военное дело. Из школы домой не пошла, отправилась в переулки. До Герцена добрела. Вот консерватория, тут увидела его в первый раз. Смотрела афиши. «Римские виртуозы». Хорошо бы попасть. Не заметила, как дошла до Пушкинской площади, спустилась в метро. Неделю назад стояла здесь два часа. Надо справить маленький юбилей. Эх, Пушкинская! Станция роковая. Сначала я не пришла, потом он. И ты, мой любимый поэт, что глядишь безучастно? Разве не видишь, как горько мне, безысходно? Так тяжело, так тяжело, мой Пушкин. А ты стоишь на холодном мраморе, и бронзовый взгляд твой направлен вдаль. Куда он направлен? В Болдино, в золотые леса, в глубину России? Или в совсем недалекое Подмосковье? Быть может, ты видишь Черную дачу, и сосны, и можжевеловый куст, и трепетные лоскутки дельфиниума, и красный закат, и наши темные силуэты? Пушкин, мой Пушкин, зачем они облекли тебя в этот мрамор и бронзу, зачем водворили холодного, неживого среди белых колонн и ярких светильников. Помню, читала о дне похорон. Гроб поставили на краю могилы, взяли молотки, и очевидец сказал: «Пушкина заколотили…» Господи! Заколотили Пушкина. Какие слова…20.30. Дома паника. Дедушка ждал меня, чтобы ехать на исторический факультет, но не дождался и поехал один. В какой-то кружок, квадратик, кубик.— Забыла, — сказала я.— Да что же это творится! — Тетя Туся всплеснула руками.Мама сурово:— Где ты была?— На площади.— ?…— Любовалась фонтаном.— Объясни.И я объяснила. Существует тест. Вопросы одни, а значение им придается иное. В каком виде представляете воду? Море, река, озеро? Я отвечала, фонтан. Оказывается, речь шла о любви. Значит, любовь представляется мне фонтаном. Да, мама, по этому тесту. С тех пор я люблю глазеть на фонтаны. Фонтан не просто извержение воды. Это взрыв чувств. По известному тесту.— Что ты мелешь? — спросила мама.— Я с некоторых пор изучаю любовь. По фонтанам.— Какая любовь? Тебе рано об этом думать. Школу сначала кончи, в институт поступи.— Получи диплом, заверши аспирантуру, поезжай за границу, — продолжила я.— Немедленно убирайся в свою комнату! — сказала мама. — Я с тобой поговорю.— Хорошо, мама.Я удалилась к себе. Мама вошла следом:— Что мне с тобой делать, Маша?— Мама, а тебе не кажется, что ты всю жизнь любишь другого? — спросила я.— Что? — Она побледнела.— Живешь с папой, а любишь другого. Всю жизнь.— Ты с ума сошла, — пробормотала она и вышла.Я слышала, как быстрым и легким шагом своим она убегает по коридору, повторяя со всхлипом: «Маша с ума сошла…»1.30. Не сплю. Аня ко мне приходила. Залезла в постель, стала обнимать и спрашивать: «Маш, ты чего?» Я заплакала. Она заплакала тоже, ударяла меня острым кулачком, приговаривала: «Старшая сестра, старшая сестра…» Я вытерла ей глаза, поцеловала. Еле спровадила. Дневник мой, дневник, можно ли так терзаться?..8 сентября. СубботаРазговор с дедушкой. Показал новые книги от господина Брунинка, одну подарил.— Так, так. А что же наши «этюды»?Я принесла блокнот. Он полистал.— Хорошо, почитаю.Лучше бы не читал ты, дедушка. Там у меня аккуратно выписаны самые известные места из Тургенева, Гоголя. Например, «чуден Днепр при тихой погоде…». В конце концов, и это полезно. Я переписывала, изучала стиль, старалась не делать ошибок. Почерк вырабатывала, в конце концов. Благодаря этому начинанию я перечитала кое-что из «Записок охотника» и многое из третьего тома Собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя. Есть и две фразы из Пушкина. «Я приближался к месту своего назначения» и «Гости съезжались на дачу». Весьма короткие, изящные сочинения.— А что же с нашим кружком? — спросил дедушка. — Быть может, ты передумала поступать?— Нет, — пробормотала я.— Надо работать, — сказал он.Еще говорил о чем-то. Прямо не распекал. Мое «поведение» ему известно, но он выжидает, хочет понять, в чем дело. Дедушка очень умен.Читаю, перечитываю дневник. Это история наших отношений. Что же было меж нами? Тут есть загадки. Когда сказала, что собираюсь поступать в университет, он усмехнулся. «В университет? Скажете, что еще на исторический факультет». — «Как вы догадались?» — спросила я. «На исторический факультет — это прекрасно!» — сказал он язвительно. А в самом деле, как догадался? И рассказы о ней . Со мной много сходного. «Девушка живет в большой дружной семье…» Да, видно, многое повторяется в жизни.9 сентября. ВоскресеньеС утра позвал меня дедушка. Вручил блокнот.— Благодарю. Ты хорошо изучила стиль классиков. Не отличишь.Я промолчала. В глазах его мелькнула боль.— Иди.Какая я все-таки дрянь! Ломаю комедию. На ближних все вымещаю. Только папа спокоен, пишет свою диссертацию. Просил меня сверить цитаты из Пушкина. Сидела, сверяла. После обеда пойдем в кино….20.10. Смотрели в «Повторном» «Андрея Рублева». Ужасно мрачно. Вот она, наша история. Совсем не такая, какую проходим в школе. И где же правда, в картине или учебнике? Я после фильма взялась за «Историю Нидерландской революции». Интересно дедушка пишет, но тоже все мрачно. Испанцы в Голландии потрошили младенцев, а гезы вырезали сердца у испанцев. И этим всем я должна заниматься. В истории столько крови! Нет, уж я лучше буду сидеть за кульманом в обыкновенном КБ.22.30. Окончилось все так, как начиналось. И на губах осталось только малость. Да, на губах осталось. Губы его до сих пор ощущаю. Теперь я знаю, каким был тот первый поцелуй. Он был мягким и осторожным. Он упал в меня наподобие холодящего мятного шарика и блуждает внутри до сих пор. То к самым губам подкатит, то сердце тронет, и тогда оно сильно бьется. Поцелуй живет во мне сам по себе. Иногда начинает мучить и жечь, требовать повторения. Но повторить его невозможно. Я не хочу любить, не хочу. Я поняла, что это ужасно. Только к малой любви судьба благосклонна. К большой — никогда. Почему в настоящей любви не бывает благополучия? Кончается все трагично. Зачем же любить тогда? Чтобы погибнуть, как Ромео с Джульеттой? Как Глан и Гетсби, как Жюльен Сорель и Анна Каренина? Надо жить, а значит, любить не надо. Целуйтесь, флиртуйте, играйте в любовь, но гоните прочь Любовь Настоящую. Она вас погубит, отравит, сведет в могилу. Я знаю, что ничего в моей жизни больше не будет. Только это лето. А мне ведь всего шестнадцать. Вот вам большая любовь…10 сентября. ПонедельникБыл урок на летнюю тему. Нина Петровна читала отрывки из сочинений. Одни написали хохму, другие глупость, третьи добросовестный отчет. На перемене Нина Петровна подозвала меня:— Подожди после уроков, вместе пойдем домой.Как она модно одета. Еще молода и красива.Мне нравится Нина Петровна. У нее черные как смоль волосы и глаза черные тоже, что называется, жгучие. Лицо тонкое. И вся она тонкая, изящная, высокая.Пошли на бульвар, посидели на лавке. Она отдала мне тетрадь с сочинением:— Как понимаешь, читать я его не могла.Вытащила сигареты, закурила:— Ты знаешь, Маша, мне всегда была интересна ваша семья. Книжки твоего деда читаю, слог хороший. Он мог бы писать романы.Помолчали.— Одного не понимаю, чего ты хотела добиться этим пассажем?— Сама не знаю… — пробормотала я.— Прочел бы еще кто-то. Можешь себе представить?— Могу…Молчание.— Пользы от этих выходок нет. Если что-то случилось, лучше в себе пережить, не трепать нервы ближним.Она курила быстрыми, нервными затяжками.— Меня не это сочинение беспокоит. Когда увидела тебя, поразилась. Ты так переменилась за это лето. Где прежняя Маша? У тебя отчужденный вид, тоска в глазах. Что же случилось?— Не надо, — быстро сказала я. — Не расспрашивайте, Нина Петровна.— Иногда легче выговориться.— Не надо, — твердила я, а из глаз уже слезы катились.— Хочешь закурить? — внезапно спросила она. — Это успокаивает.И я курила крепкую сигарету, правда, в себя не вдыхала. Она засмеялась, показав красивые ровные зубы:— Вот бы увидел директор! Учительница с ученицей покуривают на бульваре.— А почему вы не уехали за границу? — спросила я.Она только махнула рукой:— Мне и ехать-то совсем не хотелось.— Но там интересно.— Да, интересно… — Больше объяснять не стала.Поговорили немного о школьных делах. Из класса ей больше всех нравятся Виталик Панков, Лена Корф и Лиза Потехина.Сидела и думала, что я дрянь. Ведь понимала, что дальше Нины Петровны сочинение мое не пойдет. Тоже мне бунт. Ничего другого, кроме хорошего разговора с понимающим человеком, не ожидала. А внешне целая фронда. Увы, на истинную фронду я не способна.Внезапно спросила:— Вы любили кого-нибудь?Она пожала плечами:— Почему же нет.— А сейчас любите?Она сделалась серьезной. Вытащила еще одну сигарету, щелкнула зажигалкой.— Я знаю, почему вам не хочется отвечать на этот вопрос.— Почему?— Потому что сейчас не любите. Любили, разочаровались, а теперь никого не любите.Она посмотрела на меня внимательно:— Уж не влюбилась ли ты?— Нет, — ответила я.— А на мой счет ты ошиблась.— Вы любите? Тогда, разумеется, мужа.Молчит, улыбается, смотрит мне прямо в глаза:— Мне кажется, и ты любишь, Маша. Тех, кто любит, можно узнать по глазам.— Вы счастливы, Нина Петровна?Она вздохнула:— Что же тебе сказать? Я счастлива и несчастлива… Терпи, Маша, все будет хорошо. Ты очень юна. Все будет хорошо, Маша…Эта встреча немножко меня оживила. Я потом еще прошлась по бульвару, разглядывала старушек, детей, собак. Удивительные все же существа старушки, собаки и дети. Вот старенький пудель схватил в зубы дырявый мячик и, счастливый, семенит за хозяином. Старушка сидит с вязаньем. Бросит взгляд на испещренную солнечными пятнами дорожку, улыбнется и снова вяжет. А детишки, те и вовсе бессмысленно копаются в песке, но довольны, веселы. Так мало всем нужно! И вот уже весь бульвар налит до краев довольством и покоем. Щебечут птицы, щебечут дети, воркуют старушки, собаки радостно лают. А ты, Маша Молчанова, бредешь со своею тоской, со своим несчастьем. И сколько это продлится, боже ты мой…11 сентября. ВторникНужно поехать на дачу. Вдруг он вернулся туда? Что-то случилось, на встречу прийти не смог. Телефон Потехиной потерял. Погода теплая, и он вполне мог туда заглянуть, оставить хотя бы записку. Завтра попробую совершить вояж. Опять надо врать, придумывать. Но отношения с домашними сейчас таковы, что любое вранье неуместно. Все ходят с мрачными лицами, осуждающе смотрят, хотя, вероятно, в «верхах» принято решение оставить меня в покое. Решение весьма уместное. Разговоры сейчас ни к чему. Дима звонил и обещал прийти в гости. Я, впрочем, не слишком усердно звала. Он, кажется, понял, но Аня выхватила трубку и уговорила прийти. В школе подошла ко мне Лена Корф и спросила: «Маша, что с тобой происходит?» И Лена туда же.12 сентября. СредаСнова Панков приснился. Такой теплый сон. Мы с ним гуляли по парку, катались на лодке. Он держал меня за руку и что-то ласково говорил. Я хотела ему рассказать, пожаловаться, но стала плакать. Так и проснулась в слезах. Теперь у меня все время глаза на мокром месте. Днем я креплюсь, а ночью лягу в постель и тотчас извергаю потоки слез. Правда, это облегчает. Что-то размягчается внутри, вытекает вместе со слезами. У меня проблема с платками. Приходится брать полотенце. Через полчаса рыданий, сморканий оно превращается в мокрую тряпку. И смех и грех! Пробуждение по-прежнему самый тяжелый момент. За ночь страдание накапливается и утром разливается по всему телу, по комнате. Смотрю вытаращенными глазами в потолок и не понимаю, зачем мне вставать, куда идти, что делать. Все кажется бессмысленным.Я говорила:— Знаешь, Виталик, как трудно. Если бы ты знал, Виталик.А он меня успокаивал и руку сжимал.Боже мой, кто только не снится. И Томас Глан, и Владимир, и Виталий Панков, а он еще ни разу не приходил в мои сны. Это, конечно, означает одно: он забыл обо мне, разлюбил и ночной ветерок не влечет его думы в бедную мою обитель. В бедную мою обитель. Ха! Я теперь понимаю, почему уходили в монастырь. Там находили успокоение. А где найти успокоение мне?13 сентября. ЧетвергСегодня была на даче.Не стала ничего придумывать, просто села в электричку и поехала. А в школу не пошла. Так в школьной форме с портфелем и отправилась.К даче подходила, ноги дрожали. Но там его не было. Открыла пустой дом, вошла. Запах совсем нежилой. Да, конечно, с тех пор не появлялся. Господин Блютнер подремывал в углу. Не стала его будить. Села в кресло и так просидела час, глядя в окно невидящим взором.Что же делать? Решилась на смелый шаг. Пошла в дачную контору, нашла сторожиху тетю Фросю. Она весьма удивилась:— Чего приехала?Стала врать, что забыла книги. Поговорили о погоде и «видах на урожай». Тетя Фрося извлекла бутылку портвейна.— Небось не пьешь.— Пью, тетя Фрося.— Ну так… — налила мне в стакан.Я сделала глоток, завела разговор про Черную дачу:— Кажется, летом кого-то видела.— Окна забиты, на двери замок, а ключи у Палыча — ответствовала тетя Фрося. — Кого ты видала?— Человек жил на даче, там и сейчас дверь открыта.— Ни черта! — сказала тетя Фрося. — На что я тут поставлена?Мы с ней заспорили и отправились проверять. Каково же было мое изумление, когда на двери Черной дачи обнаружился здоровенный замок, а ставни были закрыты.— Ну, — говорит тетя Фрося, — на что я тут поставлена?Стою ни жива ни мертва, лоб покрылся испариной.Кое-как распрощалась и бежать. Что это значит? Он был только что, успел закрыть, ставни и дом запереть? Помчалась на станцию, вдруг догоню? Но электричка с воем уносилась от платформы. Упала на лавку обессиленная. Решила вернуться, оставить записку, вдруг еще раз наведается. Еле доплелась, вхожу на участок, приближаюсь к дому и, боже ты мой, еще издали вижу, что ставни опять открыты, на двери нет замка!Ломала себе голову, осматривалась. Как же так? Что происходит? Или я с ума сошла, или дом этот спятил, если сам по себе может открыться, закрыться, на небо взлететь…22.30. Поздний вечер. До сих пор в голове ералаш, на сердце муторно. Ничего не понимаю. Какое-то объяснение существует, быть может, весьма простое. Например, тот же Палыч пользуется дачей, уходит, приходит, вешает замок, снимает. По стечению обстоятельств я с ним не столкнулась. Поездка нехорошо взбудоражила меня. В то время как нужно стараться забыть, я травлю себя, сыплю на раны соль. В конце концов он в той же конторе мог узнать телефон и позвонить мне домой. Профессор Домбровский не иголка. А где Домбровский, там и его внучка. Нет, он просто не хочет видеть меня. Да и понятно. Если обручаться раздумал, зачем я ему нужна. А та в больнице. Он человек мягкий, добрый. Полон сострадания. А кроме того, далеко к ней не безразличен. Он снова любит ее, теперь я ему не нужна. Да, ты не нужна ему, Маша. Ты совершенно ему не нужна. Зря мучаешь себя и домашних.Со школой обошлось. Никто не звонил, а завтра скажу, что болела. Спокойной ночи, дневник. Хоть ты отдохни. Всего тебя истерзала, слезами облила. Подожди, я еще не чернилами, кровью своей буду писать.14 сентября. ПятницаМолчание, молчание. Silentium. Мысль изреченная есть ложь. Зачем говорить? Мысль изреченная есть ложь. Сегодня на физике молчала. Вызвали к доске, но я молча глядела в окно.— Не знаешь? — спросила Марина Афанасьевна.Молчала.— Уж если Молчанова не знает, кого спрашивать?Не надо спрашивать. Только не надо спрашивать. Мысль изреченная есть ложь. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я знаю закон Кулона, но это бессмысленный закон. Есть и другие законы, но все они ложны. И только закон Молчановой единственно верен. Молчание, молчание. Silentium! Вот мой закон.— Садись, — сказала она.Молчание, молчание. Silentium. Эй, Панков, ты что-то хотел спросить? Не надо спрашивать. Молчание. И вы за окном молчите, отбойные молотки, терзающие школьный асфальт. И вы замолчите, птицы. Молчи, Лена Корф, Сережа Атаров, молчи. Давайте молчать, ребята. Говорить могут только немые. Вот господин Блютнер, попросим его сказать. Поведайте нам свою жизнь, немой музыкант.РАССКАЗ Г-НА БЛЮТНЕРА, МУЗЫКАНТАЯ родился в городе Вене в 1863 году. Родители дали мне сносное воспитание, кое-какие средства, и жил я в свое удовольствие. Однажды я засиделся у друзей допоздна и оказался ночью на улице. Поднялась пурга, сбила фонарь. Стало совершенно темно и холодно. Жил я в другом конце города, идти по глубокому снегу было бы трудно. Я призадумался. Внезапно к тротуару подкатил роскошный автомобиль, и господин за рулем предложил отвезти меня прямо домой. Это был молодой граф Д., известный всему городу меломан, меценат и т. д. и т. п. Граф Д. поведал, что сразу меня узнал, и спросил, не могу ли я обучить его игре на инструменте клавианиссим, ибо только на этом инструменте он считает подобающим играть в присутствии некой Марии. Я отвечал, что инструмента клавианиссима не существует в природе, но граф возражал и убедительно просил меня заняться его созданием, показывал какие-то чертежи.С тех пор я не знал покоя. Идея графа взбудоражила меня. Дни и ночи я трудился над созданием клавианиссима. Что же касается графа, то с ним случилась беда. Мария куда-то исчезла, и граф носился по Вене с одним вопросом: «Не встречали Марию?»Время шло. Я несколько раз менял местожительство, занимался своим клавианиссимом, и ничего другого мне не было нужно. Довелось мне опять встретить графа. Был уже нынешний век. Я засиделся у друзей и поздно ночью оказался на улице. Поднялась пурга, сбила лампу дневного света. Стало совершенно темно и холодно. Машины скользили мимо, не обращая на меня никакого внимания. Я призадумался. Внезапно к тротуару подкатила карета, запряженная парой гнедых. Дверь открылась, и меня поманили внутрь. Я полез, не раздумывая, в карету и увидел постаревшего графа Д. Он предложил подвезти меня прямо к дому и спросил: «Не встречали Марию?» Я покачал головой. «А что же клавианиссим?» Я рассказал, что работа идет к концу. «Я жду, — сказал граф. — Так вы не встречали Марию?» Я вновь покачал головой. На этом мы и расстались.Шло время. Я постарел, и мир постарел порядочно. Уже не было ни городов, ни дорог, а все какие-то обломки, обрывки. Я изготовил семнадцать тысяч струн для инструмента клавианиссима, не хватало лишь нескольких сотен. А надо сказать, работа была весьма тонкой. Каждую струну приходилось плести из лунного света, пенья топрабанских дроздов, запаха травы остротела и еще двадцати семи компонентов, среди которых встречались и весьма прозаические, например молибден и ванадий.Однажды я засиделся у друзей на каком-то обломке и ночью оказался в пустоте. Поднялась пурга, сбила звезду. Стало совершенно темно и холодно. Я призадумался. Вдали показался старик. Он шагал прямо по воздуху, помахивая посохом. «Не встречали Марию?» — спросил он меня. И тут я ответил: «Встречал». Ведь только что я видел Марию у своих друзей. Я указал старику на обломок планеты и стоящий посередине домик, но он не придал моим словам никакого значения и снова спросил: «Не встречали Марию?» Я отвечал, что недавно беседовал с ней, и опять указал на домик, но он ушел по воздуху, бормоча себе под нос: «Не встречали Марию?»Время уже не шло. Время остановилось. Я доживал свой век на заброшенной даче, а вокруг ничего уже не было. Ни городов, ни дорог, ни обломков, даже воздуха не было. Звезды истлели до пепла. Я как раз прилаживал последнюю струну к стеклянной деке клавианиссима. Внезапно открылась дверь моей дачи и вошел странно помолодевший граф Д.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Владимир и Алексей оказались одним лицом .16 октября. ВторникУжасное объяснение с Димой. Я сорвалась. Мы шли по Остоженке, Дима показывал дворики, особняки. Протащил меня незнакомым переходом, похожим на катакомбу, и мы оказались в Хохловском переулке. Устроились на лавочке позади тургеневского дома, и тут он начал:— Маша… я хотел тебе сказать…— Только не говори ничего такого, — поспешно предупредила я.— Какого?— Что могло бы осложнить наши отношения.Он обиделся:— По-моему, я…— Дима, ты же все понимаешь.— Я ничего не понимаю, — мрачно возразил он. — Раньше думал, что понимаю, но чем дальше, тем меньше так думаю. Мне скоро семнадцать. Моцарт в мои годы такую симфонию сочинил!Я вздрогнула:— Ты сказал, Моцарт?— Лермонтов в пятнадцать написал «Демона»! «Печальный странник, дух изгнанья…»Как мы похожи, подумала я. Он называет те же имена.— Но ведь и ты пишешь стихотворения.— Это плохие стихотворения, — сказал он. — Но я чувствую силы внутри. Иногда их так много, что ночью они приподнимают меня с постели. Я словно парю над самой кроватью.— А ты летаешь во сне?— Конечно! Это самый счастливый сон. Но есть несчастливый.— Догадываюсь какой.— Скажи.— Лучше ты сначала.— Это сон… если я вдруг оказываюсь…— …неодетым на улице среди людей, — закончила я.— Маша! — Он схватил меня за руку. — И у тебя тоже?Лицо его вспыхнуло.— Какие мы одинаковые! Да, да! Я давно это вижу. Ты человек, затаенный в себе. Я такой же. Знаешь, как трудно мне жить? Только с тобой хорошо мне, Маша. Я так переживаю, когда тебе плохо. Я вижу, как тебе плохо. Скажи, что случилось, почему ты плакала? Я не могу забыть об этом. Почему ты плакала, Маша?Он сжимал мою руку, но я отняла ее:— Я просто плакала, просто.— Нет, не просто! Ты плакала, как человек, у которого безутешное горе.— Ах, Дима, оставь. Нет у меня никакого горя.— Ты не хочешь сказать. Ты не хочешь сказать мне, Маша. Но горе всегда заметно. Оно и сейчас на твоем лице. Смотри, на глазах у тебя слезы.— Перестань же, Дима!— Нет, ты не можешь плакать при мне! Знаешь, как много я думаю о тебе? Целый день и всю ночь. И утром я просыпаюсь с мыслями о тебе…— Перестань же, Дима.— Маша, не плачь! Мне так горько, когда ты плачешь. Невыносимо! Потому что… потому что… — Лицо его исказилось.— Молчи!— Я люблю тебя, Маша!— Молчи!— Люблю тебя, Маша.— Зачем говорить такие слова, — забормотала я, — все это ложь, неправда. Я не желаю слушать. Я не хочу это больше слышать. Нет таких слов. Таких слов нет на свете!Он вскочил, лицо его покраснело.— Испугалась? Я знал, что ты испугаешься, кроткое дитя благополучного дома. Конечно! Зачем же слышать такие слова? И от кого? Но я еще тебе повторю. Да, люблю! И молчать не буду. Да, я люблю! Я полон любовью, полон любовью!Он, кажется, упивался своими словами.— Полон любовью, — процедила я. — Ты еще молод, а потом узнаешь, что это просто слова. Всего лишь слова, Костычев Владимир.— Ты скоро убедишься в обратном.— Каким образом?— Не знаю… я докажу…— Не надо ничего доказывать.— Как ты смеешь издеваться над моим чувством? Ты знаешь, сколько я пережил?Я встала:— Не знаю. Зачем мне об этом знать? Я очень устала. Поверь мне, я очень устала. Оставь меня, Дима, в покое.— Нет, не оставлю! — крикнул он. — В тебе нет никакого покоя! Тебя что-то мучит, ты вся извелась. А я люблю тебя, Маша!— Оставь меня в покое, — повторила я, — неужели ты не видишь, что я к тебе равнодушна?— Ты… — Он осекся и застыл с полураскрытым ртом.— Неужели не видно? — еще раз сказала я холодно. Его широко раскрытые глаза и сейчас передо мной. Я ушла, оставив его в оцепенении. А вечером из почтового ящика извлекла адресованную мне записку:«Уважаемая Мария Андреевна, прошу простить нелепую выходку. Вы правы, я совсем не питаю к вам таких чувств, какие выражал словами. Просто что-то нашло. Теперь же я совершенно спокоен. Мне только стыдно за то, что случилось. Не стану вас больше тревожить. Извините еще раз. Ваш Костычев».Ну вот и хорошо. Все само собой разрешилось. Какая все же это глупая и никчемная вещь, объяснение в любви.17 октября. СредаСлава Богу! Разрешили свидание с тетей Тусей. Но дали всего несколько минут.Она лежала передо мной совсем незнакомая. Сухонькая, маленькая, с выцветшим лицом. Сразу забормотала:— Я так нехорошо выгляжу, деточка.Пыталась поправить волосы.— Тетя Туся, — я взяла ее за руку, — быстрей выходи. Мы так соскучились. Я четвертую балладу Шопена разучиваю. Вернешься, буду играть.— Да что же я могу, деточка? Они говорят, еще целый месяц. Если лежать, так зачем же здесь? Я могла бы и дома.— Но тут лечение.— Медикаментозное. Это ведь и дома принимать можно.Все это время я удерживала в себе слезы. Щебетала о школьных делах и папиной диссертации, о том, что дедушку навещали коллеги.— Я всё о тебе беспокоюсь, деточка, — сказала она, — думаешь, я не видела? Я все видела, деточка! Но что же делать? Знаешь, какая безумная любовь была у меня в молодости? Все складывалось против нас, никакого просвета. Мы так страдали и так не хотели расставаться друг с другом, что однажды забрались на крышу и чуть не в один голос сказали: «Давай возьмемся за руки и прыгнем». Это было светлой ночью. Мы подобрались к самому карнизу и глянули вниз. Но знаешь, какое чудо нам довелось увидеть? На темном газоне травы мерцали звезды. Целые мириады звезд! Это было так похоже на небо! Оказалось, полчища светляков прошли в ту ночь садами и парками. Мы смотрели, смотрели, у нас наступило облегчение…— Тетя Туся, я очень тебя люблю.— А как Петр Александрович, деточка?— Работает. Завтра к тебе придет.— Скажи Ане, чтобы каждое утро ставила книжки на полку. Это возмутительно, какой бывает у нее беспорядок. — В голосе тети Туси появились крепкие нотки, она даже зашарила по столику в поисках неизменных очков. — А как твой голландский?— Нашли преподавателя с филфака. В понедельник к нему поеду.— Лучше бы настоящего голландца. Ведь у нас есть знакомые. Я поговорю с Петром Александровичем…Вернулась домой, села за учебники. Читала прилежно, но в голове оставалось мало. Внезапно вошла мама, ласково так меня обняла:— Занимаешься?Лучше б не обнимала. Сразу захотелось прижаться, заплакать. Она почувствовала, прикоснулась щекой.— Все пройдет, моя дорогая девочка. Все пройдет…— Ах, мама, мама…— Все пройдет, моя дорогая девочка. Все пройдет… все устроится.— Мама, ты отпустишь меня на дачу? Не спрашивая… Всего на полдня. Не спрашивая…— Поезжай… — Она гладила меня, целовала. — Ты что-то забыла?— Да, мама, забыла… мне нужно взять.— Поезжай. Только двери запирай хорошенько…18 октября. ЧетвергДима куда-то исчез. Дома не ночевал. У Костычевых страшный переполох. Неужели опять я виновата? Как неприятно. Что же делать? Сейчас уже полдень, а никаких известий. Аня снует между нами и Костычевыми, успокаивает, дежурит у телефона. Папа в полной уверенности, что ничего страшного не произошло. «Я сам убегал из дома». Завтра мне нужно на дачу, девятнадцатое завтра, но теперь просто не знаю. А съездить обязательно нужно, ведь это девятнадцатое октября. «Приедешь на дачу девятнадцатого? Будем бродить по лесу, собирать листья, читать стихи…» Последний шанс. Если он не хочет потерять меня навсегда, то появится завтра на даче. «Роняет лес багряный свой убор, сребрит мороз увянувшее поле…»20.00. Милиция и больницы о Диме ничего не знают. Это хоть хорошо. Страшно волнуюсь, все-таки он мне дорог. Способность к таким поступкам подозревала я в Диме и раньше. Мятежная у него натура. Но какой эгоизм! Столько людей нервничают. Я бы так не смогла. Впрочем… Нет, все мы ужасные эгоисты…22.30. Нашла записку от Димы, ее сквозняком со стола сдуло. Всего несколько слов: «Не беспокойтесь. Со мной все в порядке». У Костычевых немножечко отлегло. Но поиски продолжаются. Что могло послужить причиной такого бегства? Я, впрочем, прикидываюсь. Кому, как не мне, знать про это…22.45. С утра поеду на дачу. Даже волнения нет, во всем теле изнуряющая немота. Все равно никого не встречу.21 октября. ВоскресеньеПереношусь воображением в минувший день. В лицейский день, в девятнадцатое.С бьющимся сердцем я шла между сосен. Дальний путь выбрала. Вот омут, у которого я ждала. Вот пляж. Пустынно и холодно. Я подошла к реке и глянула в лик воды. Он был отчужденный, мутный. Вода думала о своем, струилась едва. Молчали птицы. Осень незримо бродила меж дальних стволов с ворохом листьев в руках.Сначала на свою дачу. Как это странно: прийти в дом, где все были, а теперь уже нет никого. Где все было, а теперь ничего . На стене большая фотография. Кто-то из папиных знакомых снимал. Наша семья. Мы в саду под соснами. Счастливые, улыбаемся. Дедушка обнимает меня, его изящная голова слегка откинута в тень. Тетя Туся рядом с белым платком на шее, с банкой ягод в руках. Аня на коленях у папы, немножко позирует, глядит в объектив с серьезностью курсистки прошлого века. Мама улыбается, скрестив на груди руки. Боже мой, неужели когда-нибудь рухнет этот мир покоя и счастья? Да он уже рухнул. Даже сейчас эти немые улыбки выглядят печальными среди пустоты оставленной дачи. А потом в дом проникнет мороз и мутный иней ляжет на наши лица. Как я их всех люблю! Только бы нам не расставаться.Долго сидела в своей комнате, не решаясь идти на Черную дачу. Поглядела в окно. Сквозь поредевшую листву виден угол террасы. Надежды почти никакой, но двойственное чувство раздирало меня. С одной стороны, мне виделось предначертание рока, неизбежность вечной разлуки. С другой — не выходили из головы слова, услышанные во сне. Он и не мог прийти. Но вам не дано расстаться . Эти слова казались мне вещими. Какое же чувство верней?Наконец собралась с духом, пошла. Хвоя все зеленая, а листья уже пожелтели. Мой можжевеловый куст принял позу печального недоумения, хотя ничего не изменилось в строении его веток. Сидела на лавке с бьющимся сердцем. Вот так обернулась однажды, а он стоял по ту сторону забора и улыбался. На нем были голубые джинсы и светлая рубашка с открытым воротом…Подхожу к даче, сердце бьется сильней. Вижу, что на двери террасы нет никакого замка. Открываю. Ясное ощущение поражает как громом — в доме кто-то есть. Кто-то есть в доме! Кинулась чуть не бегом в комнату и увидела, что на диване лежит человек…Это был Дима Костычев.В изумлении застыла. Растерянность, разочарование, но и что-то приятное проскользнуло. Все-таки Дима нашелся.— Как ты здесь оказался? — спросила я хриплым голосом.Он повернулся ко мне, и на глазах я увидела слезы.— И здесь не дают покоя… — пробормотал он, — уйди…— Как ты здесь оказался, Дима?Он отвернулся к стене:— Обыкновенно.— Но это чужая дача.— И тут разыскали… — бормотал он.— Я не искала тебя.Он вскочил:— Что вам всем от меня нужно? Не желаю видеть вас никого!— Но тебя ищут, Дима.— Как ты сюда вошла?— Через дверь. — Я пожала плечами.— На двери замок, я залез в окно.— Дверь, Дима, открыта.— Ничего подобного. С какой стати открыта? Мы запираем на зиму. Целая связка ключей, понимаешь? Я специально не стал их брать, чтоб никто не подумал…Глаза его блуждали, на щеках горел нездоровый румянец. Как у него , мелькнула острая мысль.— Ты заболел?— Я здоров, я очень здоров.— Дай потрогаю лоб.Голова ужасно горячая. Как у него .— У тебя температура.— Неужели? — Голос его звучал насмешливо. — Знаешь, почему я сбежал? Верней, от кого?— От кого?— От тебя! Ты… ты негодный человек!— Почему же негодный?— Впрочем, нет… ты прекрасный, чуткий, отзывчивый человек. Ты полна сострадания. Ха-ха… — Он повалился на диван и закрыл лицо локтем. — Уже два года я день и ночь думаю о тебе. Целых два года. — Он снова вскочил. — Почему ты сказала, что это чужая дача? Разве ее продали? Я ничего не знаю. Тут приходил один. Но разве продали? Я не взял ключи, пришлось лезть в окно.— Ты залез на чужую дачу.— Чужую? — Он с изумлением обвел глазами комнату. — С каких это пор?А он на него похож, внезапно решила я.— Это моя дача. Только ее уже продали. Да, продали. Продали дачу дьяволу. Тому, который в очках и шляпе. А мы уезжаем. Больше я не увижу тебя. Докучать не стану… Откуда тут взялся рояль? Это рояль моей бабушки. Он в Москве.— Это не ваш рояль, Дима. И дача чужая.— Нет, наш! Это «Блютнер»!— Верно, — сказала я удивленно, — но разве в Москве у вас «Блютнер»?— Да, «Блютнер»! Но как он попал сюда? Сколько пыли. Он постарел на десяток лет.— Полежи, Дима. У тебя действительно жар. А потом мы поедем в Москву.— В какую Москву? Я не знаю такого города.— Дима, лежи.— Я чувствую, что-то нас разделяет. Что-то разделяет нас, Маша. Это стена. Я не могу сквозь нее пробиться. Я чувствую стену меж нами, но только вдвоем нам может быть хорошо. Поверь, я хорошо это знаю.Может быть, он и прав, подумала я.— Надо сломать эту стену, надо сломать! Я никого не смогу любить, кроме тебя. А ты не любишь меня, ты не любишь. Я так несчастен, я так несчастен, Маша…Плечи его вздрогнули. Он кинулся на диван лицом вниз, потом снова вскочил:— Но в глубине души… в глубине души я никогда не сомневался, что мы будем вместе. Когда-нибудь будем вместе!Что он говорит, подумала я, невольно проникаясь жаром его слов.— А ты? — Он схватил меня за руку. — Скажи, как ты думаешь, будем ли мы вместе? Впрочем, глупость. Не отвечай. Мне снился сон. Ты была в белом платье. Я шел в темноте и боялся. Все было темно, ветер шумел в деревьях. Я кинулся к дому, открыл дверь, и там было светло. Ты читала книгу, и на тебе было белое платье…Девятнадцатое октября! В самую пору надеть белое платье. Надеть белые гольфы, взять в руки ракетку. Игра в теннис среди желтой травы своеобразна. Мяч подпрыгивает, улетает невесть куда и возвращается из-за деревьев снова. Чья ракетка вернула его?Чей взгляд наградил этот шарик теплом и призывом? В полете мяча есть прощальная плавность. Он парит над деревьями медленно, словно крошечный аэростат. Сверху ему видны оба играющих, но каждый из них закрыт друг от друга декорацией желтых кленов, красных дубов и зеленых сосен. Ток-ток. Удары ракеток. Ток-ток. Токката осенней игры. Что там видно еще с аэростата? Я бы хотела вот так же медленно и плавно лететь над осенним лесом, и пусть бы кое-кто, закинув голову, проводил меня изумленным взором…И тут небо стало принимать формы прозрачных сводов, деревья преобразились в колонны, в огромном зале со всех сторон появились люди. Они были в прекрасных одеждах, и лица их были прекрасны. Говорили о чем-то сдержанно, и чаще всего до меня доносились слова: «Девятнадцатое октября…» Некоторое время они бродили беспорядочно, но потом соединились в стройную массу. Перед ними поставили прозрачный инструмент, чем-то напоминающий рояль, но больше похожий на птицу, а не только на ее крыло. К этому инструменту, прихрамывая, подошел знакомый мне человек и открыл крышку. Дирижер взмахнул палочкой, полилась музыка, и люди запели высокими чистыми голосами:Роняет лес багряный свой убор.Сребрит мороз увянувшее поле,Проглянет день, как будто поневоле,И скроется за край окружных гор.Пылай, камин, в моей пустынной келье;А ты, вино, осенней стужи друг,Пролей мне в грудь отрадное похмелье,Минутное забвенье горьких мук.Печален я: со мною друга нет,С кем долгую запил бы я разлуку,Кому бы мог пожать от сердца рукуИ пожелать веселых много лет.Я пью один; вотще воображеньеВокруг меня товарищей зовет;Знакомое не слышно приближенье,И милого душа моя не ждет…ОТ АВТОРАНа этом обрывается дневник. Я не пытался разыскивать героиню, хотя однажды встреча едва не случилась. Это было спустя год, такой же осенью, когда я снова приехал к друзьям за город. Черную дачу я нашел довольно легко, все сошлось с описанием. Даже заросли шпорника, имеющего второе название дельфиниум, толпились вокруг террасы, и несколько чудом уцелевших лепестков сухо трепетали на осеннем ветру.Я проник в дом, и надо ли говорить о моем волненье, когда я увидел на столе письмо, оставленное, судя по всему, недавно. Кто-то побывал в доме перед моим приходом, и мне почудилось, что это она. Чувство не обмануло. Письмо было датировано нынешним днем и написано ее рукой. Чужих писем читать не принято, но во всей этой истории я уже не считал себя посторонним. Я прибавил письмо к дневнику, и вся повесть теперь получила свое завершение.Октябрь. Год спустя.Черная дачаЛюбимый!Это был сон, наваждение, мираж. Откуда ты приходил и где затерялся? Зачем подарила судьба эту встречу? Год миновал с той поры, как ты исчез без следа, но я знаю, я чувствую, сделал ты это не по своей воле.Я кончила школу, поступила в университет. Мне было тяжело это время. Я долго болела, переживала. Кончилось детство, я стала взрослая. Тем летом я вела подробный дневник. Получилась целая повесть. Она не давала мне покоя. Я читала ее снова и снова, и наши дни возвращались ко мне с мучительной ясностью. Твое лицо преследовало меня в снах, твое имя встречалось повсюду. Во всем, что читала, слышала, видела, я искала сравнений. Но больше всего мучил дневник, неумолимый свидетель прекрасного и страшного лета. И я решила его сжечь. Веришь ли, когда положила тетрадку в костер, явственно увидела, как из нее медленно поднялась в небо прозрачная тень. Может быть, это была душа дневника, душа нашей любви?Но это не помогло. Я беспрестанно думала о тебе, страдала. Твое исчезновение оказалось непосильной загадкой. Только недавно наступило успокоение. Я сказала себе: так надо судьбе — и перестала искать объяснений.Рядом со мной теперь человек. Он напоминает тебя. Напоминает . В его жестах, движениях, словах я иногда угадываю твои. Вот почему он рядом. А ты? В какие миры переселился? Чем занят, о чем думаешь, вспоминаешь ли обо мне?Кому я пишу? И зачем? Я пишу тебе, мой любимый. Я знаю, ты слышишь меня, только не можешь прийти. Нас разделяет непреодолимое. Неужели же навсегда? Нет, нет! Я живу надеждой. Я знаю, наступит час, когда я увижу тебя, услышу твой голос, сожму твои руки. Ты однажды назвал меня Единственной. Да, я всегда с тобой, и никто так тебя не полюбит, как я. Знай же об этом, живи и здравствуй.Твоя М. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10