Остров на карте не обозначен

Scan by AAW; OCR by Ustas; Readcheck by Loshadka «Чевычелов Дмитрий Иванович. Остров на карте не обозначен»: «Детская литература»; Ленинград; 1972Аннотация События повести развертываются в конце 1943 года, на пустынном острове, в далеких водах Арктики. Там, в подземных лабиринтах, фашисты создают обширный тайник. Работают военнопленные и политические заключенные, обреченные на смерть как «носители тайны» («гехаймтрегер»). Подпольная организация заключенных готовит восстание и побег.Дмитрий Иванович ЧевычеловОстров на карте не обозначенГлава перваяКАТАСТРОФА В ОКЕАНЕ1Остров был невелик — менее шести километров в поперечнике. Он состоял из беспорядочного скопления крутых, заснеженных возвышенностей, большую часть года покрытых низкими, беспокойными тучами и туманами. В ущельях, разбросанных по острову, было много пещер, часто переходящих в сложные подземные лабиринты. Остров не значился на картах океана, лежал далеко в стороне от морских коммуникаций, и попасть к нему можно было только случайно, сбившись с курса в дурную погоду.Огибая его изломанные, высокие берега, не всякий мореход обратил бы внимание на ничем не примечательный, против других, фиорд с южной стороны. Но именно этот фиорд неожиданно приводил в просторную, защищенную высокими скалами, удобную бухту с глубокими спокойными водами.В сентябрьский день 1943 года, когда начинаются события этой повести, в океане свирепствовал шторм. Огромные волны с оглушительным грохотом обрушивались на скалистые берега острова. Бешеный ветер подхватывал пенящиеся тучи брызг, скручивал их в колючие смерчи, с воем кружил над скалами, врывался в ущелья, хлестал по черным камням.В этот день уже нельзя было сказать, что остров необитаемый и непосещаемый. Нет! В его скрытой бухте имелась удобная пристань, с длинным причалом и вместительными складами у каменной стены. Возле складов — часовые с автоматами и два офицера в эсэсовской форме.Офицеры стояли у края скальной площадки, по соседству с причалом. Младший офицер-гестаповец, напрягая голос, чтобы перекрыть шум штормового прибоя, доносившегося от береговых скал, докладывал старшему:— Это место оказалось самым лучшим, господин штандартенфюрер! Здесь любое судно сможет пришвартоваться прямо к скале, без причала!— А если при этом судно напорется днищем на подводные камни?— Скала обследована здесь на большую глубину, господин штандартенфюрер. Именно в этом месте она не имеет под водой ни острых выступов, ни гротов. Ровная, как стена!— Как надежно это обследование?— Об этом, господин штандартенфюрер, вам сможет доложить майор Клюгхейтер. Майор лично наблюдал за этим обследованием.— Сейчас я спрашиваю тебя, Хенке!— Но я, господин штандартенфюрер, только пользуюсь данными майора. Ничего другого сказать не могу.— Гестапо обязано знать все, что и как делается на острове! И о майоре Клюгхейтере — тоже! Учти это!— Слушаюсь, господин штандартенфюрер!— Ну, все!Штандартенфюрер натянул перчатки плотнее и направился к машине, ожидавшей в стороне. Хенке заторопился вперед, предупредительно открыл дверцу машины.— Садись тоже! — приказал штандартенфюрер. — Ты мне еще нужен.Хенке уселся рядом с шофером, и машина сразу же тронулась. По узкой дороге, прорубленной в каменном грунте, она осторожно поднялась в гору и скрылась за скалой.Не станем пересказывать, о чем разговаривали эсэсовцы в машине. Читатель успеет еще познакомиться с их замыслами и делами на этом безымянном острове, где и развернутся основные действия героев повести.2Небольшой охраняемый караван советских судов осторожно пробирался к цели, обходя районы, где всего вероятнее могли появиться подводные лодки врага. Но шторм разбросал караван в разные стороны — и радиотелефонная связь между судами прекратилась.На седьмые сутки шторм, казалось, стал набирать новые силы. Тяжело нагруженное судно «Нева», стараясь держаться против ветра, то и дело глубоко зарывалось носом в клокочущие волны. Судно продвигалось вперед медленно, ныряя снова и снова. И вдруг, все изменилось.Громадный клокочущий вал перекатился через бак и тяжело обрушился на палубу. Судно поднялось, потом опустилось и, врезавшись носом во встречную волну, неожиданно закачалось спокойно.Штормовой ветер умчался прочь. Острые смерчи соленых брызг, смешанных со снегом, крутившиеся над палубой, мешавшие дышать и смотреть, рассеялись. Кругом сразу прояснело. Холодное небо, затянутое мрачными тучами, открылось у горизонта. Выглянуло низкое полярное солнце и осветило бескрайние пространства океана. Ледяные волны с крутыми кипящими гребнями быстро успокаивались, как будто решили дать заслуженный отдых упрямому судну и его измотанному штормом экипажу.Но отдыхать людям не пришлось. Надо было откачать воду, ворвавшуюся в среднюю надстройку, проверить крышки люков, затянутые парусиной, подтянуть крепления спасательных шлюпок. Да мало ли что надо было сделать на судне, только что выдержавшем недельный шторм!Неутомимый старожил «Невы» боцман Кузьмич — арктический морской волк с облысевшей головой, круглой как шар, с прокуренными усами-сосульками — придирчиво наблюдал за работой команды. Поглядывая на небо с черными тучами, на белые барашки все еще крутых волн, он поторапливал людей, зная коварный характер Ледовитого океана, способного в любую минуту вновь надолго разбушеваться. На капитанском мостике в это время несколько человек с интересом разглядывали скалистый остров, неожиданно открывшийся с подветренной стороны.Штурман Костиков только что доложил координаты местонахождения «Невы». Он был явно озадачен и теперь вопросительно смотрел на карту, ожидая, что скажет капитан Шерстнев.— Что же это за остров мы видим? — Шерстнев потрогал седые усы. — На карте на этих координатах никакого острова не значится.— Не знаю, Василий Иванович! — пожал плечами Костиков.— Может быть, вы неверно определились?— Трижды проверяли, Василий Иванович. Определились верно. Действительно, острова здесь не должно быть.— Но остров, как видите, есть, — добродушно улыбнулся Шерстнев. — Ошибка либо на карте, либо в вашем определении координат.— Мы определились правильно, Василий Иванович! — твердо повторил Костиков. — Ошибается карта.— Считайте, что остров на карте не обозначен! — заключил разговор Шерстнев. — Будем следовать тем же курсом. Ледяных полей пока нет. Воспользуемся этим.— Разрешите идти?— Идите.После ухода штурмана Шерстнев снова долго рассматривал остров в бинокль, прислушиваясь к разговору, который за его спиной вели первый помощник Борщенко и единственный, особый пассажир «Невы» — профессор Рынин.— Никаких признаков человеческого присутствия! — сказал наконец Шерстнев, повернувшись к собеседникам и передавая бинокль Борщенко. — Погляди, Андрей …Борщенко взялся за бинокль без всякого желания.— Чтобы убедиться в необитаемости этого острова, изучать его в бинокль вовсе не надобно.— Ни на минуту не забывай, Андрей, что идет жестокая война. Война!… Всякое может быть…— Но немцев тут не может быть!— Почему не может?— От морских путей очень далеко, тут только голые скалы да снег.— Место, куда мы пробираемся, тоже не райский сад. А немцы интересуются им, и еще как!— Место, куда мы пробираемся, помимо других важных сторон, имеет стратегическое значение. А здесь этого значения нет. Караваны здесь не ходят. Нас забросило сюда случайно. Что же здесь может интересовать немцев? Камни?— Наша задача — благополучно доставить на место груз и Бориса Андреевича, — строго сказал Шерстнев. — Нам важно не напороться на немецкие подлодки. А что касается камней этого острова, то, может быть, и они что-нибудь значат. Мы этого не знаем.Борщенко повернулся к внимательно слушавшему спор Рынину.— Борис Андреевич! Вы — ученый, геолог и строитель. Вы тоже рассматривали остров в бинокль. Скажите, неужели имеют какой-либо интерес эти скалы?— Чтобы ответить на ваш вопрос, надо обстоятельно облазить эти скалы, что для меня сейчас исключено. — Рынин мягко улыбнулся. — Но там не только скалы, Андрей Васильевич! Там — фиорды. А они смогут служить хорошим укрытием для кораблей и подводных лодок врага. А имеет ли смысл их здесь держать — это я уж не могу сказать. Некомпетентен.Борщенко нахмурился, поднес бинокль к глазам и стал внимательно смотреть…«Нева» обходила остров с западной стороны. И если бы в это время для обзора была доступна восточная сторона, Борщенко смог бы увидеть на скалистом выступе острова нечто такое, что резко изменило бы ход его мыслей… Но сейчас он ничего не увидел…3На верхней палубе во время перекура около бывалого полярника радиста Пархомова столпилась молодежная часть команды. И разговор там шел о том же острове.Рыжеватый, широколицый Пархомов, указывая на остров, говорил:— Он выдавлен со дна океана…— Как это выдавлен? — поразился Сергей Степанов.— А вот так, Серега! — Пархомов заухмылялся и сделал плавный, округлый жест руками снизу вверх. — Ты не знаешь разве, что земная кора подвижна? В одном месте земного шара она поднимается, в другом опускается. И вулканические силы действуют. Иногда они выдавливают острова в океанах.Неужели не читал об этом?— Читал. Только… — неуверенно начал Сергей, но на него зашикали: «Не мешай!», «Потом спросишь!» Все опять уставились на Пархомова. А он сделал серьезное лицо и продолжал:— Миллионы и миллионы лет тому назад на этой земле, что выдавлена в виде этого пупырышка…— Какого пупырышка? — удивился Коля Муратов.— Ну, этого острова… Он же пупырышек, по сравнению с пространствами океана!… Так вот, на этой земле тогда были жаркий климат и буйная растительность…— А старые семена не сохраняются на выдавленных островах? — опять не выдержал Сергей. — Я читал, что при археологических раскопках находят живые зерна растений отдаленных периодов. Такие семена могли бы…Лицо Пархомова было недовольное, но слушал он не перебивая. Степанова энергично оборвал комсорг Костя Таслунов:— Сергей, перестань! Опять ты перебиваешь! Пусть Кирилл Сафронович рассказывает. Вопросы — потом.— Может быть, еще и в письменной форме? — иронически возразил Муратов. — Но тут не собрание, а беседа!— Правильно! — обрадовался поддержке Сергей. — Я если сразу не спрошу — потом забуду.— Ладно, ребята, перебивайте. Буду отвечать сразу! — согласился Пархомов. Лицо его расплылось в добродушной улыбке, в глазах заиграли лукавые огоньки. — Начинаю с тебя, Серега… Семена здесь сохраняются. Они оживают под солнцем, и вырастают те же растения, что и были когда-то…— Неужто?! — восторженно удивился доверчивый Сергей. — Вот здорово! Может быть, на этом острове и пальмы есть? И обезьяны?— Определенно есть! — продолжал Пархомов с серьезным видом.Ребята замерли, переглядываясь. Нетерпеливый Костя поднял руку, с явным намерением возразить, но Пархомов погрозил ему пальцем и продолжал:— Обезьяны там крупной породы, длинноногие. Вот как он! — Пархомов указал на подошедшего своего закадычного друга, рулевого Фому Силантьева. — Фома уже был на таком острове. Пусть расскажет про обезьян. В приятелях у них ходил, как Челленджер в «Затерянном мире».— Кирилл, заткнись! — обозлился Силантьев. — Что ты забиваешь им головы фантастическими выдумками. Мог бы об Арктике дельное рассказать…Пархомов улыбнулся.— А я, Фома, может быть, этим и занимаюсь. Я их партийный батька. Вот Серега, например, попался: не знает природы Арктики…— Он в Арктике и вообще в плавании — впервые. И всему верит, потому что сам никогда не врет. Вы, комсомолия, не давайте Пархомову небылицы сочинять. Сразу останавливайте его, когда разойдется…— Останавливают, останавливают, — добродушно сказал Пархомов. — Но они любят меня слушать, даже когда я сочиняю. А ты, Фома, сухарь. Тебя разгрызть трудно — до того ты пересох!Силантьев сердито перебил:— Рассказал бы им, что с тобой самим случалось в Арктике.— Вот к этому я и подводил, — миролюбиво сказал Пархомов. — Но ты помешал. Уходи поскорее…— Ухожу без твоего приглашения. Учтите, ребята, никто ничего конкретного об этом острове рассказать не сможет. К нему наши корабли никогда не подходили. Он и на карту не нанесен. И, кроме жуков и пауков в пещерах, ничего живого там наверняка нет.— Скажи пожалуйста! Какие новости ты им сообщил! Они, Фома, знают об Арктике больше тебя, кроме Сереги, разве. Знают также, что, кроме жуков и пауков, там проживают и зловредные микробы — родственники тех, что в тебе обосновались…— А ну тебя! — еще больше озлился Силантьев. — Брехун несчастный!— Не злись, Фома! Это вредно для твоих длинных ног. Они еще понадобятся — хотя бы для того, чтобы ты быстрее ушел от нас…— Ну и дьявол! Тьфу! — Силантьев повернулся, чтобы уйти, но Пархомов остановил его:— Погоди! Ты мне еще нужен! — Он глянул на ручные часы и обратился к комсомольцам: — Ребята! Через пять минут — снова за работу. После я расскажу об островах, где я действительно бывал. А пока погуляйте.Пархомов и Силантьев остались наедине. Весь остаток перерыва приятели оживленно обсуждали последние радиосообщения о продолжающемся наступлении советских войск. Взглянув на часы, Пархомов заторопился:— Мне пора. Иду опять к своим подшефникам…Он нашел их у камбуза. Костя Таслунов и Коля Муратов стояли лицом к лицу, взъерошенные, как молодые петухи, готовые наброситься друг на друга. Костя горячился:— Стенгазета из-за тебя не выйдет в срок!— Обойдется на этот раз и без карикатуры! — заупрямился Муратов.— Для твоей карикатуры оставлено место. Нельзя же газету повесить с бельмом!— Приклей туда заметку из запаса. Объявление можно туда вписать. А то сразу угрожать: «На бюро-о!», «Выход газеты сорвал!»Костя окончательно разозлился:— Безответственный ты элемент, Колька!— Ну, ну! Ты такими словами не швыряйся! — вскипел Муратов.— И хотя бы делом, а то ерундой всякой занимался! — продолжал Костя.— Е-рун-до-ой?! — Муратов торопливо вытащил из кармана жестяную коробочку и извлек из нее вылепленную из хлеба раскрашенную фигурку.— Это, по-твоему, ерунда?! — Он сунул фигурку к носу Таслунова. Тот немедленно отвел руку Муратова в сторону.— Фу-у, пакость какая! Нашел чем хвастаться! Может, предложишь еще пристроить эту мерзость к газете?В руке Муратова была шаржированная фигурка Гитлера. Зловещая челка. Свирепый взгляд исподлобья. Засученные рукава — и в руке окровавленный топор палача со свастикой на лезвии. У основания плахи и у ног Гитлера — отрубленные головы людей разных национальностей. Внизу надпись: «Путь к господству!»— Тошнит, глядя на эту гадюку! — продолжал Костя. — Выбрось в мусорное ведро — там ей самое подходящее место!— Погоди, погоди, Костя, — вмешался Пархомов. — Коля, покажи.Он взял работу Муратова и стал ее рассматривать.— Здорово! Самая суть фашизма схвачена. Путь к господству через казни, через уничтожение целых народов.Костя растерялся, сбитый с толку словами Пархомова, и молчал.Никто не заметил, как подошел Кузьмич.— Все еще лясы точите?!. Ээ-э! Что за штуковина?!Он взял фигурку и, осторожно поворачивая, оглядел со всех сторон. Потом перевел взгляд на Муратова.— Твоя работа, Николай? Да-а… Руки твои золотые, понимающие. Кончится война — иди в академию!… — Кузьмич протянул фигурку Муратову. — Убери, не поломай. И потом обязательно покажи Василию Ивановичу. А теперь — пора за работу, молодежь!Но никто не успел тронуться с места, как появился Силантьев и остановил всех возгласом:— Комсомолия! Епифан Степанович пропал!— Как пропал?!— А вот так. Нигде нет. Может быть, за борт смыло. А вы и не заметили. Тоже, друзья называетесь!Ребята растерянно повернулись к Кузьмичу.— Ищите! — распорядился тот. — Только быстро!4В каюте у капитана Шерстнева продолжался разговор, начатый еще на капитанском мостике.— Вы, Борис Андреевич, сугубо штатский человек и не вполне понимаете обстановку! — говорил Шерстнев. — Если вы не возражаете, я вам коротко все объясню…— Пожалуйста, Василий Иванович, — спокойно согласился Рынин и закурил. Его размашистые брови чуть сдвинулись; серые внимательные глаза прищурились.Борщенко, несмотря на приглашение Шерстнева, в разговоре участия не принимал. Он осторожно уселся в заскрипевшее под его тяжестью кресло и, подперев широкой ладонью гладко выбритый подбородок, скептически улыбнулся. Шерстнев недовольно покосился на него и снова обратил все внимание на Рынина.— Так вот, Борис Андреевич, — начал он. — Шторм разбросал наш караван. Эскортные корабли заняты сейчас розысками судов, чтобы снова собрать их в один конвой.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

На это уйдет не менее суток, потому что радиотелефонная связь между судами и эскортными кораблями потеряна…— Понятно, — спокойно сказал Рынин. — Ультракороткие волны ограничивают действия радиотелефонов горизонтом…Шерстнев пошевелил седыми усами.— Может быть, Борис Андреевич, вам не надо объяснять, почему суда и эскортные корабли сейчас не могут держать между собой нормальную связь через свои радиостанции?… Что мы сейчас можем только принимать радиопередачи?… Что нам самим передавать ничего нельзя и мы установили у себя радиомолчание?— Безусловно, и это мне ясно, Василий Иванович, — спокойно подтвердил Рынин. — Радиомолчание нужно, чтобы враг не обнаружил наше местонахождение…— Тогда мне объяснять вам нечего, Борис Андреевич! Вы сами должны все понимать!…— И все-таки я не понимаю, Василий Иванович, почему вы настаиваете, чтобы я перешел на сторожевой корабль?— Неужели непонятно? — Шерстнев с явным призывом о поддержке глянул на Борщенко, продолжавшего отмалчиваться. — Сторожевой корабль, когда найдет нас и даст ориентир, вероятно, тотчас уйдет на поиски других судов. А мы, пока караван не соберется вместе, может быть, целые сутки будем идти без охраны…— Ну и что же?— Вам было бы на вооруженном корабле безопасней…— А почему мне надо быть в большей безопасности, чем вам, например?Шерстнев задумчиво почесал подбородок.— Вы, Борис Андреевич, крупный ученый и строитель. Направлены вы в такие далекие места по особому решению, со специальным заданием. Вам обязательно надо достичь места назначения. Вы там очень нужны…— Не продолжайте, Василий Иванович! — прервал Рынин. — Мне все ясно. Никуда я от вас не уйду. Мне у вас нравится. Я к вам привык.Борщенко повернулся в сторону Рынина так энергично, что кресло под ним затрещало…— Слушай, Андрей! — недовольно обратился к нему Шерстнев. — Сколько раз я просил тебя не садиться в это кресло! При твоей комплекции это когда-нибудь приведет к неприятности — в первую очередь для тебя, о кресле я не говорю…Борщенко послушно встал, оглядываясь, куда бы пересесть. Богатырского роста, косая сажень в плечах, с густой черной шевелюрой, смуглый как цыган, Борщенко рядом с низеньким седеньким Шерстневым выглядел великаном… Сын друга молодости Шерстнева, в гражданскую войну сложившего голову в степях Причерноморья, Андрей Борщенко еще подростком вступил на отцовскую стезю моряка… Годы плаваний под строгой рукой Шерстнева и одновременная многолетняя учеба сделали из него закаленного в бурях, образованного морехода… Но и сейчас, когда ему уже стукнуло тридцать и сам он имел двоих детей, — сыновняя почтительность к своему строгому воспитателю и командиру Василию Ивановичу никогда не покидала его.Зазвонил телефон. Шерстнев снял трубку.— Да… Так… Сейчас приду… — Он повернулся к Рынину. — Извините, Борис Андреевич… Вынужден прервать… Я скоро вернусь…5Борщенко и Рынин остались одни.Помолчали. Под ногами все сильнее ощущалась ритмичная дрожь. Судно, как живое существо, напрягало силы, повышало скорость. Меньше чувствовалась качка…— Надоели вам наши качели? — спросил Борщенко. — Хотите скорее ступить на земную твердь?…— Конечно, желательно. Но до конца пути еще далеко, и этот ледовитый дьявол вполне успеет поживиться нами…Борщенко добродушно засмеялся.— Действительно, это не Маркизова лужа, а очень свирепый океан. Но он-то нам и не страшен, Борис Андреевич. Опасны другие демоны…— Вы имеете в виду подводные лодки?— Да. Хотя теперь уже сомневаюсь в возможности появления их здесь. Рискованные участки мы миновали, а в такие широты вряд ли они полезут…— А вот Василий Иванович все время пугает меня этими лодками.— Василий Иванович беспокоится о вас, Борис Андреевич. И он понимает, чего добивается. Он всякое повидал… Да вы же знаете…— Да… — Рынин задумался. — Как годы летят…Раздался осторожный стук в дверь.— Войдите! — крикнул Борщенко.На пороге появился Пархомов. Он с любопытством посмотрел на Рынина и, повернувшись к Борщенко, спросил:— Разрешите обратиться, товарищ Борщенко?— Пожалуйста…— Получен прогноз погоды. Вот! — Пархомов подал листок с принятым по радио текстом.— Хорошо. Я передам Василию Ивановичу. Можете идти.Пархомов ушел.— А почему, Андрей Васильевич, у вас с ним такой официальный тон? Я ведь уже заметил, что вы друзья…— Сейчас мы при исполнении служебных обязанностей. Все должно подчиняться установленному порядку, дисциплине. Иначе нельзя!— Аа-а, понимаю… А он парень своеобразный. Напускает на себя дурашливость, а на самом деле все замечает и делает с умом.— Это верно, — улыбнулся Борщенко. — Он иногда такое разыграет, что его за дурака можно принять. Он хитрюга… И очень сердечный. А дружба наша старая. Он сибиряк, но детство мы провели вместе, в одной деревне с немцами Поволжья. Отсюда и наше знание немецкого языка…— Да, немецким вы владеете превосходно!…Борщенко довольно улыбнулся. Похвала Рынина была приятна.Для своих сорока пяти лет Рынин много раз и подолгу бывал за границей. Он свободно владел несколькими европейскими языками. Был сдержан, но за время пребывания на «Неве» в этом трудном рейсе, сблизился с Борщенко, часто рассказывал ему о всяких случаях за рубежом… И всякий раз Борщенко не упускал возможности поговорить с ним на немецком и английском языках…— А с английским у вас еще туговато, Андрей Васильевич.— Я это знаю…— Очень жаль, что у нас в школах недооценивается изучение иностранных языков с детства, — добавил Рынин. — Это очень развивает мышление.Стук в дверь прервал беседу.В каюту вошел Костя Таслунов.— Вы меня вызывали, Андрей Васильевич?— Да, Костя… Что там случилось со стенгазетой? Почему она не вышла в срок?Костя смущенно промолчал.— Шторм, что ли, напугал молодежную редколлегию? — иронически продолжал Борщенко.— Что вы, Андрей Васильевич! — вспыхнул Костя. — Шторм тут ни при чем…— Кто же «при чем»?Костя замялся.— Мне сказали, что ваш приятель Коля Муратов вас подвел. Правда это?Костя бросил на Борщенко быстрый взгляд.— Увлекся он, Андрей Васильевич, другой работой… Вдохновение нашло…— Аа-а, ну тут уж ничего не поделаешь, раз вдохновение, — улыбнулся Борщенко. — Можно ли выпустить газету к вечеру?…— Обязательно, Андрей Васильевич! — обрадовался Костя. — Обязательно!…— Ну, если так — все в порядке. Больше говорить об этом не станем…— Можно идти?— Идите. Но не забудьте — к вечеру…— К ужину будет висеть, Андрей Васильевич…Костя направился к выходу, но Борщенко остановил его новым вопросом:— А где нашли Епифана?— В машинное забрался. Погреться захотел. Сейчас в камбузе. Обедает.— А нельзя ли его, когда пообедает, к нам препроводить? Пусть здесь поспит. И мешать никому не будет, пока аврал. И не выбраться ему отсюда никуда.— Слушаюсь, Андрей Васильевич!Костя вышел.— Горячий парень, — сказал Борщенко. — Все у него кипит. Проворный, точный. Прозрачный, как родник. Сорвался с учебы. С третьего курса университета. Историк. Любит спорить, а если противник слабый — продолжает спор в одиночку, сам с собой…— Сам с собой?— Да, да! Уверяет, что так он развивает гибкость мышления… И что в этом у него… диалектическое противоречие…— Мало у вас на судне молодежи, — заметил Рынин.— Да… — Борщенко посерьезнел. — Надо нам быстрее восполнять потери. Морскому делу обучить — требуется время…Снова раздался стук в дверь:— Можно?На несколько секунд дверь открылась, мелькнула голова Кости, и в каюту важно вошел огромный черный кот с лохматыми бакенбардами и длинными усами.— Аа-а, пропавшая душа явилась, — пробасил Борщенко. — Ну, Епифан, шагай к нам!Но кот и усом не повел. Он медленно прошествовал в знакомый угол, упруго вспрыгнул в мягкое кресло и, сверкнув изумрудными глазищами на наблюдавших за ним людей, независимо растянулся, заняв чуть ли не все сиденье. Повернув морду так, чтобы можно было изредка поглядывать на дверь, он широко зевнул и закрыл глаза.— Откуда добыли такого идола? — улыбнулся Рынин. — Если неожиданно появится — напугать может.— Степанов подобрал на пристани в Мурманске. Он и имя ему дал. А ребята и отчество еще пристегнули. Так вот и прижился. Уже полтора года на «Неве».— С ним здесь сразу уютней становится.— Вот за это и балуют его все. Домашнюю обстановку вносит — чего здесь всегда так недостает.— Да… Как-то теперь у нас дома?… У меня ведь трое ребят. Уже взрослые почти.— А у меня — двое. В эвакуации сейчас. Трудновато им там. Жене приходится много работать. Но что поделаешь, — не им одним тяжело…6В каюту вернулся Шерстнев и сразу заметил Епифана.— Нашелся-таки, бродяга…Епифан открыл один глаз, приветственно шевельнул хвостом, и глаз его снова успокоенно закрылся.Шерстнев хмуро уселся за стол и обратился к Рынину:— Еще раз прошу вас, Борис Андреевич, учтите мои соображения…Рынин улыбнулся.— О чем мы спорим, Василий Иванович? Корабля еще нет, и если бы даже я согласился, все равно вы вынуждены держать меня у себя… Выходит, спорим напрасно…Шерстнев оживился.— Но сторожевой корабль может появиться вдруг, неожиданно. И тогда, если вы согласитесь, я сразу же свяжусь с ним по радиотелефону!— Нет, Василий Иванович! Еще раз категорически говорю: от вас я никуда не поеду! Все опасности я хочу делить с вами… Мне не нужны никакие привилегии…Шерстнев огорченно забарабанил пальцами по столу.— Не преувеличиваете ли вы опасность, Василий Иванович? — спросил Борщенко. — Теперь не июнь сорок первого, а сентябрь сорок третьего! В этом году фашистских подводников здорово потрепали — и у них нет лишних лодок, чтобы направлять в такие широты…— Не то ты говоришь, Андрей! — недовольно сказал Шерстнев. — Врага надо оценивать трезво. Недооценка его так же вредна, как и переоценка. Немецкий подводный флот еще силен.— Но для них есть более оживленные пути! — не сдавался Борщенко. — Забираться в такие пустынные места им просто невыгодно. Редкий транспорт — случайность. А теперь, когда их погнали на советском фронте, они в первую очередь будут рыскать на путях наших сношений с союзниками…— Вот эти-то пути и являются сейчас пустынными, Андрей! За последние полгода, то есть с марта месяца, наши союзники по этим путям не направили к нам ни одного конвоя. Опасаются за свои суда. Боятся потерь. А то, что основная тяжесть войны лежит на нас, и наших потерь они в расчет не принимают… Может быть, даже радуются им.— Это вы, Василий Иванович, переборщили! Все-таки американцы по ленд-лизу переправили нам много грузов…— Ах, Андрей! Мало ты еще знаешь об этих делах! — с досадой сказал Шерстнев. — Не будем сейчас говорить о них…— Что же вы, Василий Иванович, считаете, что немцам так важен сейчас вот этот наш путь?…— Я этого не говорю… Но напрасно ты думаешь, что немецкий штаб не в состоянии оценить значения того района, куда мы направляемся! Арктика их интересует давно…В разговор осторожно вступил Рынин:— Василий Иванович, не чересчур ли вы опасаетесь неожиданных неприятностей?— Неприятности, Борис Андреевич, чаще всего бывают как раз неожиданными.Тревожно зазвонил телефон. Шерстнев снял трубку, послушал и кинулся к двери:— Это акустик! Подлодка у судна и, кажется, торпеда!Он сорвал с вешалки свой непромокаемый плащ и бросился из каюты. За ним выскочили Борщенко и Рынин. И в это мгновение мощный взрыв потряс «Неву»…7При взрыве погибли машинист, два его помощника и матрос. Шестерых ранило. Радисты Пархомов и Мелешко находились в радиорубке до последней минуты. Открытым текстом они радировали о катастрофе и о своих координатах. Получили шифрованный ответ с указанием направления, по которому экипажу «Невы» надлежит следовать от места катастрофы на шлюпках. Навстречу им направляется спасательное судно…Страшная рана, нанесенная «Неве», оказалась смертельной. Судно быстро наполнялось водой, все более опрокидываясь на корму. Энергичные действия Шерстнева и Борщенко предотвратили панику и суматоху. Экипаж работал слаженно, дружно. В несколько минут спасательные шлюпки с аварийными запасами продовольствия были спущены на воду. В первую же шлюпку усадили раненых…Борщенко подозвал к себе Костю Таслунова, вручил ему непромокаемую сумку Шерстнева и сказал:— В нашем положении, Костя, всякое может случиться. Тебе поручаю быть около Василия Ивановича и помогать ему и Рынину, когда надо. В сумке, на всякий случай, запасное шерстяное белье, куртка, меховые штаны и сапоги, теплая шапка с капюшоном, шарф, рукавицы, всякая мелочь и, если потребуется, сухой и разведенный спирт. Понял?— Все понял, Андрей Васильевич!— Ну, в добрый путь!Одна за другой шлюпки быстро отчаливали от тонущего корабля. Последним оставил крутую и скользкую палубу Шерстнев. Моряки, ожидавшие в шлюпке, подхватили капитана, помогли ему сесть на приготовленное место и проворно заработали веслами, торопясь отплыть подальше. Теперь все не отрывали взглядов от «Невы», которая все круче опрокидывалась на корму, все глубже оседала под воду. И вдруг как-то сразу она резко опустилась и с жутким бульканием, словно захлебываясь» ушла в пучину, оставив над собой мощный водоворот.Глава втораяКОВАРСТВО ВРАГА1От места катастрофы шлюпки с экипажем «Невы» двинулись по заданному курсу. Ветер по-прежнему дул в лицо. Время от времени боцман Кузьмич пускал красные ракеты — сигнал бедствия и ориентир для спасательного судна, идущего навстречу. Раненые были на первой шлюпке с Борщенко.Шерстнев и Рынин находились на последней шлюпке. Там для них устроили импровизированные сиденья: между ящиками расстелили парусину, ноги прикрыли полушубками.У Шерстнева болело плечо, ушибленное при падении, но острее болело сердце: «Нева», обжитая частица Родины, так катастрофически окончила свою трудовую жизнь, преждевременно ушла на вечный покой…Молча, спокойно сидел Рынин. Шерстнев никак не находил себе места.— Вам неудобно, Василий Иванович? — спросил Костя, заметив беспокойство Шерстнева. — Может, вам подложить парусину с этой стороны?— Нет, Костя, нет. Ничего не надо.— Меня Андрей Васильевич к вам прикомандировал, чтобы я помогал вам, когда надо. Вы не возражаете?— Нет, не возражаю.— А сейчас я могу что-нибудь сделать для вас?— Сейчас нет, Костя. Вот разве поправь портфель у моих ног… Так… Прикрой его парусиной… Хорошо.И опять установилось молчание. Слышался лишь скрип уключин да удары волн о борта шлюпки. Костя проверил, надежно ли укрыт портфель, и задумался… В капитанском прорезиненном портфеле должны храниться важные документы, и его надо беречь… Потом мысли Кости перекинулись на товарищей, находившихся в других шлюпках. Как-то они чувствуют себя в эти минуты?…Шерстнев вдруг спросил:— А что это Епифан голоса не подает? Жив ли?— Перепугался он, Василий Иванович. Сидит в ящике тихо. Притаился.— Ну, а как ты? Тоже, поди, испугался? Страшно попадать в такой переплет?— Страшно, Василий Иванович, — признался Костя.— В такие минуты, Костя, люди и раскрываются. Одни — вырастают, другие — пригибаются.Слова Шерстнева встревожили Костю: «Не подумает ли Василий Иванович что-нибудь дурное?… Я же испугался…Шерстнев словно почувствовал состояние Таслунова.— Ты, Костя, не волнуйся, что испугался. Страшно в такие минуты бывает и людям, уже повидавшим многое.Главное в том, как люди начинают действовать в такие минуты… Ты ведешь себя нормально.Костя повеселел и хотел спросить, бывали ли у Василия Ивановича в молодости такие минуты страха, но не решился… Сидел молча, думал и прислушивался к скупым фразам, которыми изредка перебрасывались моряки, сидевшие на веслах.Медленно тянулось время.Уже сгустились сумерки и появились первые вестники перемены погоды. Колючий холодный ветер все чаще швырял в лица людей ледяные брызги. Скоро налетит злой борей — и запляшут, взбесятся волны. Поэтому так хотелось поскорее ступить на прочную палубу. И гребцы старались, налегали на весла.Шерстнев забеспокоился. Капризен океан в таких широтах. Пока подойдет спасательное судно, может разыграться настоящий шторм. И тогда ракеты не будут видны даже на близком расстоянии.Неожиданно темноту прорезал яркий луч прожектора. Все заволновались.Шлюпки Шерстнева и Борщенко сблизились.— Василий Иванович! Это, вероятно, наш сторожевой корабль! — прокричал Борщенко. — Но возьмет ли он нас?— Посигнальте ему!Одна за другой взвились ракеты. В ответ прожектор несколько раз мигнул и направил луч в сторону шлюпок.Шерстнев приказал:— Держать курс по лучу прожектора!1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

В левой половине — столовая, казарма для охранников «Центра» и госпиталь. В стороне, у самого входа в долину (со стороны гавани), приютился у скалы телефонный коммутатор.Еще выше на север, в двух километрах от «Центра», за скалами и сопками, в другой долине, находились казармы эсэсовских команд, обеспечивающих охрану всего острова, обоих секторов лагеря заключенных, строительства и наблюдение за дорогами острова.Главная дорога острова напоминала треугольник, основание которого проходило по южной окраине острова, отделяя «Центр» от гавани, а стороны, поднимаясь на север, соединялись вершинами у эсэсовских казарм. От казарм шла еще одна дорога. Она, по кратчайшему расстоянию, через ущелье, опускалась к «Центру», а оттуда, пересекая основание дорожного треугольника, — к бухте.От главной дороги имелись отростки: к лагерным ущельям, к гаражу, находившемуся недалеко от лагеря, к арсеналу, разместившемуся ближе к гавани, к району строительства и к мысу. Эти немногочисленные и короткие коммуникации полностью обеспечивали быстрые связи эсэсовской охраны со всеми действующими пунктами острова.«Остров Истребления!» Всего два слова. Но они точно отражали положение заключенных на острове. Каторжные работы, скверное питание (особенно для заключенных «славянского» сектора), холод и жестокое обращение быстро выматывали силы людей, и смерть хозяйничала здесь свободно и беспощадно.Издевательства и расстрелы были здесь обычным явлением. Не так повернулся — удар. Дерзко ответил — избиение. Ослабел и отстал — расстрел. Упал от истощения — расстрел, шагнул в сторону — расстрел. Смерть стояла рядом с узником всегда, когда около находился эсэсовец.Бывали случаи, когда отчаявшийся человек сам шел на конвойного — и тот убивал его короткой автоматной очередью.Попыток к бегству с острова не было. Куда бежать? Кругом — свирепый океан. А внутри острова — безлюдие, заснеженные вершины, голые скалы и ущелья, с осыпями и пещерами, которых было здесь множество. Конечно, для беглеца не составляло труда спрятаться в одной из таких пещер, но сделать это можно было только для того, чтобы умереть там в одиночестве…Поэтому лагерный режим здесь отличался от того, который был в лагерях на континенте. Здесь не было собак. Меньше было эсэсовцев. Не практиковались ежедневные переклички с мучительными выстаиваниями на холоде. Счет заключенных здесь сводился к тому, чтобы количество вышедших на работу совпадало с количеством возвращающихся с работы, за вычетом умерших и расстрелянных в течение дня. Переклички производились только раз в неделю. Это совпадало с днем проверки картотеки на заключенных в лагерной канцелярии: карточки на мертвых переставлялись в другие ящики… Заключенных здесь не стригли. Полосатой одежды им не выдавали. Каждый до полного износа пользовался тем, в чем он сюда прибывал…Не лезли по каждому поводу эсэсовцы и внутрь лагеря. Особенно они опасались заходить в «славянский» сектор. В темноте это было для них опасно: могли и не вернуться. И такие случаи бывали, несмотря на то, что в порядке ответной репрессии эсэсовцы производили массовые расстрелы заключенных…На первых порах существования лагеря к внутрилагерному самоуправлению заключенные не немецкой национальности не допускались. Староста лагеря, старосты бараков, постоянные дневальные по баракам и лагерные полицейские (капо) были из «зеленых» — отпетых и жестоких немецких уголовников, специально для этой цели привезенных на остров. Но заключенные их быстро истребили. И позднее администрация острова вынуждена была примириться с переходом лагерного самоуправления в руки самих узников, — все равно они были обречены.Эсэсовские надзиратели следили, главным образом, за тем, чтобы заключенные на работе выполняли задания. Нужно было работать и работать. А смерть все равно поджидала каждого впереди. И пока человек приближался к ней, палачи старались выжать из него все, что он мог дать.И люди гибли быстрее потому, что не было просвета, не было надежды на будущее…Но быстро сложившаяся подпольная организация заключенных повела борьбу с настроениями мрачной обреченности и безысходности, начала осторожную подготовку к восстанию и побегу.Эта цель побудила людей к действию, к борьбе за жизнь, влила в измученные сердца надежду, которая с первыми вестями о победах над немецко-фашистскими завоевателями разгорелась с неудержимой силой…Новые радостные известия с Родины привезли в лагерь пленники с «Невы». Но сейчас они под конвоем автоматчиков еще только шли к месту своего заточения — в «славянский» сектор лагеря.2Шагали молча, внимательно примечая все, что встречалось на пути, что можно было разглядеть при сером свете короткого полярного дня…Кругом было хмуро и пустынно. Быстрые низкие тучи то и дело напарывались на высокие сопки и скалы. Кое-где виднелись ледники, спускавшиеся с острых вершин. По дороге, завихряясь, мела поземка.Вскоре колонна свернула с дороги в ущелье и подошла к одноэтажному каменному зданию, перегораживавшему ущелье во всю его ширину — от скалы до скалы. Это были блок-пропускник и лагерная канцелярия — «шрайбштубе».Здание было низкое, но задняя глухая стена его, обращенная внутрь лагеря, была очень высокой. На стене, посередине, была пристроена полузакрытая платформа с пулеметами и прожекторами. Там же находился и часовой. Оттуда просматривалась вся территория лагеря. Такие же платформы были и по обеим концам стены, у скал. Между платформами, поверх стены, тянулись ряды колючей проволоки…Формальности по приему вновь прибывших были короткими. Открылись широкие двери, всех впустили в просторный «приемник»… Вскоре у каждого на груди висел личный номер — «инвентарный» номер заключенного… Всех опять построили и вывели к глухим железным воротам с крупной надписью: «Труд дает освобождение». Тяжелые ворота, разделявшие здание на две половины, распахнулись, и пленники вступили в «славянский» сектор лагеря…За воротами, сразу закрывшимися, прибывшие остановились. Здесь их уже ожидала группа лагерников. Серые, истощенные лица их светились радушием.— Горячий привет, товарищи! — Впереди стоял коренастый заключенный, с крупным остроскулым лицом, густыми бровями и проницательными глазами. — Мы рады помочь вам, чем возможно, — продолжал он. — Я староста лагеря Смуров. А это — старосты бараков и дежурные. Знакомьтесь и рассказывайте, что делается там, на Родине… А вашего старшого прошу подойти ко мне…Строй рассыпался. Все смешались, и началась беседа. Вопросы сыпались без конца.— Значит, мы больше не отступаем?— Нет. После разгрома фашистов под Курском и Орлом мы теперь наступаем по всему фронту — от Великих Лук до Черного моря!— А как на юге?— Донбасс освобожден. Продвигаемся к Днепру.— Хотя бы издали глянуть на нашу газету!— Есть и газета. Но прежде держите последнюю сводку!… Кто будет читать?— Пусть читает Медведев!— Нет, пусть Яковлев! У него голос яснее…Руку протянул суровый бородач в рваной шинели. Он взял от Пархомова сводку и стал читать:«За два месяца летних боев, с пятого июля по пятое сентября сего года наши войска на всех участках фронта уничтожили: самолетов противника — пять тысяч семьсот двадцать девять, танков — восемь тысяч четыреста, орудий — пять тысяч сто девяносто два, автомашин — более двадцати восьми тысяч. Потери противника убитыми составляют более четырехсот двадцати тысяч солдат и офицеров. Всего же в боях с пятого июля по пятое сентября выбыли из строя (убитыми и ранеными) не менее полутора миллионов солдат и офицеров… За это время наши войска захватили…»Прочитав данные о трофеях и пленных, Яковлев остановился.— Все!— Ну, а теперь дай мне! — потребовал Медведев. Он приблизил бумажку к глазам и стал всматриваться в слова и цифры, точно не веря самому себе, что он читает настоящую сводку Совинформбюро.Медведев улыбался, губы его дрожали, и вдруг по его щекам поползли крупные слезы.— Да ты что, Варфоломей! И не стыдно? — укоризненно сказал Яковлев. — Перед новыми товарищами. Они подумают, что мы здесь совсем раскисли!…— Извините, товарищи! — Медведев стал вытирать слезы ладонью. — Я тоже хочу прочесть вслух эти слова и цифры… Вы не против?— Читай, Варфоломей, читай! — поддержали его товарищи.Шерстнев подошел к Смурову, но того отозвал в сторону один из его помощников, высокий, с огромными глазами — от худобы. Он быстро сообщил что-то Смурову, Смуров кивнул, коротко оглянулся на Шерстнева и вернулся к нему.— Идите за мной.3Они двинулись в глубь лагеря, к баракам.— Как тесен мир, — заговорил на ходу Смуров. — И как много в мире случайностей, товарищ Шерстнев…Шерстнев остановился и в упор посмотрел в лицо Смурова.— Вы меня знаете?— Нет. Вас узнал один из наших узников, он слышал ваше выступление на партактиве.— Какое выступление? Где? Когда?— В Мурманске. В мае сорок первого. Вы рассказывали о ваших встречах с Лениным…Шерстнев нахмурился, припоминая.— Мало ли что могло показаться вашему ретивому доносчику, — холодно сказал он.Смуров улыбнулся.— Пошли дальше, товарищ Шерстнев. Стоять так в стороне и разговаривать здесь нельзя. А вашу осторожность я понимаю: я же староста лагеря! Но наш успех именно в том, что все лагерное самоуправление теперь в наших руках.Смуров провел Шерстнева в укромное место — в кладовую восьмого барака, и там они долго беседовали с глазу на глаз. Каждый узнал, что ему надо было узнать, и они разговаривали уже не таясь.— Надеюсь, вам теперь ясно, куда вы попали, Василий Иванович? И что нас ожидает? И к чему мы сейчас готовимся?— Это ясно, товарищ Смуров. Но, если возможно, расскажите полнее о тайнике. Что он собой представляет?— Это, можно сказать, целый подземный квартал. Обширный комплекс пещер. Они тщательно расчищены, выровнены, укреплены балками, где надо. Соединены ходами. Действует вентиляция. Пока они пустые. Кроме вместительных шкафов, оборудованных ниш и множества стеллажей, там сейчас ничего нет. Для чего создан этот огромный тайник? Вот первая загадка, Василий Иванович.Шерстнев слушал не перебивая.— Но это еще не все, — продолжал Смуров. — Имеются пещеры, явно предназначенные для жилья. Стены там обиты деревом, как и потолки. Паркетные полы. Пробиты два особых выхода на поверхность, где они искусно замаскированы. Есть подсобные помещения. Словом, готовится что-то вроде подземного особняка. Для кого? Вот вторая загадка.— Загадка важная, — согласился Шерстнев.— И это еще не все, Василий Иванович. Сейчас ведутся тяжелые и сложные работы в трех больших полуподводных гротах. Их приспосабливают для скрытой стоянки подводных лодок. Один грот уже готов. Вот вам третья загадка.— Строительство гротов — последнее подземное строительство?— Видимо, да. Нам стало известно, что по окончании этих работ будут разобраны все наземные сооружения на острове, даже причал.— Уничтожение следов?— Несомненно.— А сроки этих работ установлены?— Узнать сроки пока не удалось. Эти сроки — и наши сроки, Василий Иванович.— Как вас понимать?— Уничтожать будут не только следы, но и лишних свидетелей, даже своих. А в первую очередь истребят поголовно всех заключенных. Каждый из нас не просто узник, а «гехаймтрегер» — «носитель тайны». Поэтому наша задача — опередить эти сроки.Оба помолчали.— Есть у вас еще вопросы?— Нет. Сегодня их было более чем достаточно.— Теперь, Василий Иванович, у меня есть к вам… не вопрос, а просьба…— Слушаю.— Вы должны нам помочь. Вы прошли школу подполья еще при царизме. Нам нужен ваш опыт.— Слишком различно все, товарищ Смуров… И обстановка, и конкретные задачи.— Так и нет ничего общего?— Общее есть, но оно действительно слишком общее. Это — необходимость обеспечить строжайшую секретность и высокую организованность всего дела.— Но именно это и остается для нас главным гвоздем. Как без этого создать боевые группы, сочетая массовость участников и полную тайну их подготовки?— Есть здесь для этого благоприятное обстоятельство, — сказал Шерстнев, подумав. — Основная масса заключенных — военнопленные.— Имеются даже командиры с военным образованием.— Трижды важно, — продолжал Шерстнев. — Привычка к дисциплине, военные знания и боевой опыт.— Но нам нужен и опыт подпольной работы. И в этом вы должны нам помочь.— Обо мне нет надобности и разговаривать. Я полностью в распоряжении комитета.— Все, договорились! Теперь о ваших делах. Почему задержали Борщенко и Рынина, мы будем знать завтра.— Вы мне сообщите, как только узнаете что-либо?— Обязательно. Но хорошего не ждите. Гестапо для добрых дел не задерживает. Меня беспокоит и ваше положение.— Чем же это?— Как могло гестапо выпустить из своих лап такого пленника, как вы, капитана судна?— Действительно, гестаповец угрожал мне новыми допросами, — вспомнил Шерстнев. — А что по этому поводу думаете вы?— Думаю, гестапо отправило вас сюда, вместе со всеми, по какой-то ошибке. Как бы эту ошибку не исправил сам Реттгер!— Кто это?— Комендант острова, штандартенфюрер СС. Попасть к нему очень опасно: это почти всегда конец. — Смуров в раздумье потер переносицу. — Может быть, вас сегодня же спрятать?…— Как спрятать?…— Переправим вас в ревир и…— Простите, что такое «ревир»?— Лагерный лазарет. Нередко нам удается подлечить там своих товарищей. Но там же и умирают те, помочь которым уже невозможно.— Ну и зачем меня туда?— Верные люди заменят ваш номер на номер умершего, если он не находился на подозрении гестапо. Вы получите его имя и сведения о нем, какие имеются на карточке в канцелярии. А ваша карточка пометится буквой «V»…— А это что такое?— «V» — первая буква от слова «фершторбен» — «умерший». И тогда вас уже искать не будут. Согласны?— Решим позже, товарищ Смуров.— Можно опоздать.— Я к опасностям привык. И терять мне уже некого, и меня некому ждать…Смуров бросил на Шерстнева вопросительный взгляд. Тот добавил:— Жена умерла от голода в блокированном Ленинграде. Теперь я один. Извините, а есть ли семья у вас, товарищ Смуров? Откуда вы родом?Смуров опустил голову на руки и молчал. Шерстневу стало неловко, и он добавил:— Если на мой вопрос вам больно отвечать, не говорите.— Я из Курской области, — глухо заговорил Смуров. — Жена и дети были эвакуированы в Кировскую… На этом все оборвалось. И мне вряд ли придется еще раз увидеть родную землю и семью…— Не рассчитываете остаться в живых?— Вероятность остаться в живых для меня меньшая, чем для других… Староста лагеря в повседневной борьбе за своих людей постоянно висит на волоске. И затем, в нашей скрытой борьбе я — передний…Смуров помолчал. Он сидел на ящике, ссутулясь, положив острые локти больших рук на высокие высохшие колени. Рано поседевшая голова лежала подбородком на широких ладонях с крупными узловатыми пальцами. Умное лицо с заострившимися скулами и костистым носом в эту минуту было болезненно серым и бесконечно усталым. В потемневших глазах стояла тоска…В дверь раздался осторожный стук.Смуров точно очнулся. Лицо отвердело, осуровело. Взгляд снова стал спокойным, проницательным.— Нам пора разойтись, Василий Иванович, — сказал он, вставая. — Меня ждут другие дела…4В то время, когда новых узников с торпедированной «Невы» допрашивали в гестапо, Костя Таслунов перетаскивал грузы из шлюпки в пещеру, воображая, что он попал на необитаемый остров, и не подозревая, что находится от своих товарищей совсем близко.Когда Костя, смертельно усталый, улегся на ящики и сразу же тяжело уснул, из эсэсовской казармы «Центра» вышел на прогулку охранник Граббе. Прогулки «для закаливания» он совершал ежедневно, невзирая на погоду. В дни очень холодные и штормовые он ограничивался двухсотметровой тропинкой, ведущей от казармы к выходу из долины вниз, в гавань. В хорошую погоду спускался до нижней дороги, а иногда добирался до «кривоколенного» ущелья.Сегодня ветер был южный, не особенно «кусался» и лишь слегка завивалась поземка. А настроение у Граббе было отличное. Шарфюрер перед строем поставил его в пример за решительность, проявленную при конвоировании славян на работу. Строптивый поляк с больной ногой все время отставал. Товарищи поляка помогали ему идти, но шарфюрер запретил это. Среди заключенных послышались возгласы протеста. Тогда Граббе быстро отделил больного от остальных, отвел от дороги в сторону и прикончил короткой очередью из автомата.При конвоировании русских Граббе часто выступал как переводчик. Русским языком он владел плохо, но обязанности переводчика исполнял охотно.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

А вокруг этого места звуки были глухие, и снизу ничего не слышалось.«Просверлить бы здесь дыру. Можно было бы тогда подслушивать их разговоры. Жаль, нет сверла… А сидеть на этом месте, пожалуй, опасно. Не провалиться бы тут случайно… Изуродуюсь при падении и опять окажусь в эсэсовских лапах…»Костя встал и ухватился за камень, чтобы переставить его на глухое место, но осилить такую тяжесть не смог. «Надо перекатить…»На этот раз камень поддался и тяжело рухнул на другой бок.Пол затрещал, точно скорлупа большого яйца. Камень провалился, увлекая за собой раскрошившиеся куски обрушившегося здесь пола.Вслед за камнем полетел в пустоту и Костя. Он инстинктивно раскинул руки и повис на краю образовавшегося отверстия. Костя слышал, как камень ниже ударился в такую же звонкую оболочку. Раздался новый треск, и груда камней рухнула глубоко вниз, вызвав там бурный всплеск воды.Костя оказался в темноте: фонарь сорвался с груди и тоже умчался в провал…Напрягая все силы. Костя с трудом выбрался на прочную часть пола и отполз в сторону, дрожа всем телом от испуга и напряжения.Он присел, отдуваясь. «Проклятый остров! — с горечью думал он. — На каждом шагу меня подкарауливает здесь опасность».Он вытащил из кармана запасной фонарик и осветил место провала. Дыра была не широка — сантиметров семьдесят в диаметре. Со своего места Костя видел овальные стены провала, словно в этом месте был пустой каменный сосуд.Теперь снизу отчетливо доносился немецкий разговор. В университете Костя изучал два языка. Немецкий он знал хуже, но все же смог сейчас понять, как кто-то внизу утверждал, что вместе с камнями вниз пролетела светящаяся звездочка. Двое других возражали: откуда здесь могут быть звездочки.Отдышавшись и злорадствуя, что он все-таки им — фашистам — напакостил, Костя осторожно встал, на цыпочках прошел к отмеченному камешками ходу и поспешил в свое убежище. «Не везет мне с разведкой, — решил он. — Придется в подземельях быть более осторожным. Тут не мудрено провалиться! Не попал ли и Епифан в какую-нибудь дыру?…»Вернувшись в пещеру, Костя вяло поел, прилег передохнуть и моментально заснул. Ему снилось, что он куда-то с треском падал, потом никак не мог спуститься с высокой скалы… Несколько раз он просыпался, но когда снова засыпал, начинались те же сны.Костя проспал несколько часов, не подозревая, к каким важным последствиям приведет нечаянно совершенный им обвал и сколько событий произойдет за это время… Проснулся он внезапно, словно от удара… Из хода, которым он вернулся в пещеру, отчетливо слышались осторожные шаги… «Опять эсэсовцы…»Костя вскочил, схватил автомат и приготовился… «Ну, на этот раз я вас встречу как полагается».4Об обвале в гроте начальник строительства Штейн немедленно сообщил Реттгеру. Тот сделал несколько распоряжений и сразу же выехал на место аварии, прихватив с собою Рынина.Реттгер сидел рядом с шофером. Позади, вместе со своим новым, угрюмым конвоиром Кребсом, находился Рынин. Автомобиль остановился около каменной пристройки к скале. У входа стоял часовой. Кребс торопливо вышел первым и почтительно распахнул переднюю дверцу, помогая Реттгеру выбраться из машины. Вышел и Рынин.Одновременно из пристройки выскочили два эсэсовца. Они широко открыли дверь в проходную и, пропуская Реттгера, взяли на караул. Изнутри, встречая штандартенфюрера, в проходную уже входил Штейн — тучный эсэсовец, с короткими волосатыми руками, с железным крестом на груди.— Встречайте, инженер Штейн, знакомого! — пригласил Реттгер. — Судя по нашему последнему разговору, вы его должны помнить.«Ага, вот откуда полковник узнал о моей профессии», — понял Рынин.— Доктор Рынин?! Рад вас приветствовать! — осклабился Штейн.Наблюдая, как сухо поздоровался Рынин с инженером, Реттгер поморщился, но ничего не сказал. Затем через короткий тоннель все прошли в просторный вестибюль, а оттуда двинулись по коридору с ковровой дорожкой посередине и дверями по обеим сторонам.У последней двери остановились. Штейн привычно всунул в замок плоский ключ и распахнул дверь. Открылся небольшой кабинет с бетонированными стенами, окрашенными в белый цвет.— Входите, господа! — пригласил Штейн, тревожно поглядывая на Реттгера.— Нет, инженер Штейн! — сказал Реттгер. — Прежде посмотрим, что у вас тут случилось. А потом уже зайдем к вам, и я сделаю свои указания.— Пожалуйста, пожалуйста! — поспешно согласился Штейн и захлопнул дверь.От кабинета Штейна коридор под прямым углом заворачивал налево. Все направились по нему. Примерно от середины коридора свернули в узкий тоннель, который вывел в небольшой круглый вестибюль, где у широкой двери сидел дежурный эсэсовец. При виде высокого начальства он вскочил и торопливо распахнул обе половины двери.— Вы, доктор Рынин, можете пройти первым, — пригласил Реттгер.Рынин спокойно шагнул вперед и остановился, широко раскрыв глаза. Он очутился в огромном гроте, уходящем далеко вперед. Цепочки электрических лампочек, освещающих грот, яркими бликами отражались в черной воде. И в этом просторном подземном водоеме, посередине его, стояла подводная лодка с вооруженным часовым на мостике.— Ну, как, доктор Рынин, нравится вам это сооружение? — самодовольно спросил Реттгер. — Солидно? Производит впечатление?— Я знаю лучшие, — коротко ответил Рынин, стараясь подавить охватившее его волнение.Теперь ему было ясно, какое строительство имел в виду Реттгер. Стало быть, здесь, на неизвестном острове Арктики, немцы сооружают секретную базу для подводных лодок, чтобы отсюда совершать нападения на караваны, идущие в Советский Союз и из Советского Союза.— Ну, что же вы молчите, доктор Рынин? — продолжал Реттгер, явно довольный впечатлением, которое грот произвел на Рынина. — Вот здесь и понадобятся ваши знания и опыт.Рынин прищурился. Лицо его вновь стало бесстрастным.— Показывайте дальше, полковник.Реттгер оживился.— Инженер Штейн! Показывайте, что у вас здесь стряслось?— Прошу за мной! — пригласил Штейн.Они находились на площадке, замыкающей грот. От площадки, по обеим сторонам грота, вдоль высоких бетонированных стен тянулись широкие платформы с рельсами, на которых стояли вагонетки с ложами для торпед и скамейками для людей.Все уселись на скамейку пустой вагонетки, и она, управляемая дежурившим здесь эсэсовцем, медленно покатилась, рождая ровный гул под просторными сводами.Вагонетка двигалась осторожно, и Рынин заметил, что в стенах грота имелись металлические двери. Одна из них была открыта, и он увидел полуосвещенный зал, по бетонному полу которого от двери также были проложены рельсы, уходившие куда-то в глубь зала.По стенам тянулись оцинкованные провода и трубки разной толщины. На высоте человеческого роста встречались неглубокие зарешеченные ниши с рубильниками и кнопками.Вагонетка медленно докатилась до конца пути. Здесь, на рельсах, стояла легкая ферма из дюралюминиевых трубок. Внутри фермы вилась лесенка, ведущая наверх. Такая же ферма стояла и на рельсах противоположной платформы грота. Вверху, под сводами, обе фермы соединялись мостиком. Все это сооружение можно было передвигать по рельсам вдоль грота, обеспечивая возможность осмотра и ремонта свода в любом месте.Вагонетка остановилась, и все вышли на платформу.— Мы в устье, если можно так выразиться, — сказал Штейн. — Тут ворота в открытые воды…Действительно, было слышно, как набегающие волны плескались, ударяясь о тяжелый металлический щит, запирающий выход из грота.— Показывайте то, что надо! — приказал Реттгер. — Открытые воды меня сейчас не интересуют. Я хочу видеть, что здесь у вас случилось!— Вот смотрите! — Штейн указал вверх. Там, в сводах, зияло отверстие более полуметра в диаметре. — Обрушилось…Реттгер долго всматривался в темную глубину отверстия.— Это опасно для подлодки? — спросил он обеспокоено. — Может быть, ее надо вывести отсюда?— Нет, господин штандартенфюрер! В данном случае никакой опасности для лодки нет! — заявил Штейн. — Эту дыру мы быстро заделаем.— Когда случился обвал?— Полчаса назад. Я позвонил вам немедленно.— А не распространится ли этот обвал на соседние области свода?— Сейчас такой опасности нет. Но что может быть в дальнейшем, сказать не могу.— А кто может сказать?— Это надо глубоко исследовать…— Кто должен это сделать?— Забираться лично я не могу, господин штандартенфюрер. С моей комплекцией это трудно.Реттгер сердито посмотрел на Штейна. Тот добавил:— Наш остров, господин штандартенфюрер, вулканического происхождения и сложен из пород разных эпох. Карстовые образования, типичные совсем для других районов, здесь широко распространены. Множество пещер; целые лабиринты их имеются в возвышенностях острова. В этих вопросах я разобраться не могу и не знаю, что предпринять, чтобы предотвратить опасность обвалов в наших сооружениях. Вот если бы господин Рынин взялся осмотреть это, тогда все было бы ясно!— У вас имеются основания опасаться таких обвалов и в будущем? — беспокойно спросил Реттгер.— Да. На новом строительстве обвалы тоже случаются. Вчера задавило многих.— Сколько? — спросил Рынин.— Меня не интересует учет мертвецов, — пренебрежительно махнул рукой Штейн.— Пустое, Рынин! — вмешался Реттгер. — Нехватки в людях не будет! Это не страшно. Страшны сами обвалы.Рынин отвернулся и, успокаивая себя, стал рассматривать подводку цепей и тросов к щиту. Он даже нагнулся над водой, заглядывая вниз.Реттгер поморщился.— Можете, Рынин, даже нырнуть. Глубина здесь достаточная, чтобы не вынырнуть. Вы лучше смотрели бы и слушали то, что касается вас.Не обращая внимания на грубый юмор Реттгера и его недовольство, Рынин продолжал внимательно разглядывать систему управления щитом, стараясь разобраться в ней и запомнить ее.Реттгер повернулся к Штейну:— Продолжим разговор в вашем кабинете!— Пожалуйста, пожалуйста, господин штандартенфюрер!Шли молча. Молча вошли в кабинет.— Вот что, инженер Штейн! — мрачно заговорил Реттгер, усаживаясь за стол инженера. — Покажите нашему гостю оранжевую папку.Штейн встал, прошел к сейфу и неуверенно начал возиться с ключами…— Ну, доктор Рынин, с чего вы думаете начать? — спросил Реттгер.— Я начну с исследования. С сегодняшней дыры — в первую очередь. Но, прежде чем начать, я должен договориться с вами кое о чем.— Это что, предварительные условия, что ли?— Может быть, полковник…— Говорите, что вы хотите.— Мне нужна будет рабочая сила.— Рабочей силы вы получите сколько надо!— Не то, полковник! Сейчас мне нужно будет немного — человек пять.— И в чем же дело?— Эти люди должны быть одни и те же. Им предстоит кое-что освоить. Они должны быть постоянными.— Ну что ж, эти люди будут прикреплены к вам на постоянную работу. Через час люди будут у вас. Кого вы хотите? Англичан, французов?— Этих людей укажу я, полковник!— Мы русских сюда не допускаем! — со злобой сказал Реттгер.— Вы забываете, полковник, что я русский!Реттгер промолчал. Потом с раздражением сказал!— Очевидно, вы хотите облегчить положение каких-то ваших знакомых. Вероятно, с этого судна.— Может быть, полковник. Ну и что, это для вас так разорительно?Реттгер прищурился.— Ладно. Но предупреждаю: они будут при входе и выходе тщательно обыскиваться и находиться постоянно при конвоире. Утром — доставляться сюда, а на ночь — обратно в лагерные казармы.— Против этого я не возражаю, полковник.— Напишите мне их фамилии.Рынин повернулся к Штейну:— Разрешите листочек бумажки и карандаш.— Пожалуйста.Рынин взял карандаш, бумагу и написал: «Тамарин, Кузьмин, Муратов, Степанов, Парменов».Реттгер принял бумажку и спросил:— Что еще?…— Карту этой части острова и все необходимое для обследования прилегающих к строительству ущелий и пещер.— Хорошо. Вы, Штейн, выполните немедленно все эти требования!… Что еще?— Больше ничего.— А о вознаграждении вы не желаете условиться заранее?— Нет. Это преждевременно.— Учтите, Рынин, у меня тоже есть условия: около вас всегда будет охрана… Дадим вам еще и одного помощника.Реттгер повернулся к Штейну:— Ну, что вы там возитесь, черт возьми?!Штейн, с толстой папкой в плотном оранжевом переплете, поспешно подошел к столу.— Передайте папку доктору Рынину! — приказал Реттгер.Штейн растерялся.— Господин штандартенфюрер! Осмелюсь напомнить, что материалы эти строго секретные.— Выполняйте мое распоряжение! — раздраженно сказал Реттгер. — И учтите: доктор Рынин будет здесь работать, а для этого он должен знать, что и как сделано до него.Штейн все еще стоял не двигаясь, почтительно слушая.— Разве я не ясно выразился? — наливаясь яростью, поднялся Реттгер из-за стола. — Секреты здесь охраняете, а своды начинают рушиться!…Испуганный Штейн торопливо сунул Рынину оранжевую папку и, тяжело отдуваясь, застыл в ожидании дальнейших распоряжений.Реттгер направился к двери.— Я уезжаю! — сердито бросил он на ходу. — За вами, Рынин, машина придет к восьми часам. А вы, инженер Штейн, поставьте ему стол для работы в вашем кабинете. Персональная охрана его также будет здесь!— Слушаюсь, господин штандартенфюрер!Штейн бросился провожать Реттгера. Рынин остался один. Он взглянул на оранжевую папку, которую держал в руках. На обложке стояла лаконичная надпись: «Операция „Ящик Пандоры“. Гриф над этой надписью гласил: „Секретные документы государственной важности“. Рынин знал, что эта формула означала высшую степень секретности в немецком делопроизводстве. Но какое значение это имело, когда физическое уничтожение Рынина Реттгер заранее предрешил?«Раскрывая папку с этими материалами, я подписываю себе смертный приговор, — подумал Рынин. — Но я должен все знать, чтобы лучше действовать…»Рынин открыл папку, а в кабинет вошел его угрюмый конвоир и молча уселся на стуле у двери.Глава восьмаяВ ЛАБИРИНТЕ НАД ГРОТОМ1Когда Штейн, проводив Реттгера, вернулся в свой кабинет, Рынин потребовал, чтобы для его рабочей бригады было приготовлено отдельное помещение, с большим столом и принадлежностями для чертежных работ, а также все необходимое для обследования карстовых лабиринтов: электрические фонари, веревки, мел, компасы, часы, геологические молотки и три кирки.Все требования Рынина были немедленно выполнены. Помещение выбрал сам Штейн. Оно находилось в стороне от служебных кабинетов сотрудников управления. Дверь его выходила в вестибюль, около входного тоннеля, где постоянно стоял часовой.А вскоре в распоряжение Рынина были доставлены и все выписанные им пять человек. После тщательного обыска при входе дежурный эсэсовец провел их в отведенное им помещение, где уже находился Рынин, и приказал:— Ждите здесь!Молчаливый охранник Рынина Кребс сидел на скамейке у двери. К нему подсел и охранник вновь прибывших. Это был Ганс. Его Хенке прикомандировал к этой «особой» группе русских, как проявившего знание русского языка на допросе Кузьмича в гестапо.Встреча Рынина и Тамарина (Шерстнева) была сдержанной. Оба понимали, что крайняя осторожность и осмотрительность требовались сейчас прежде всего. Молодежь настороженно молчала. Один Кузьмич невозмутимо разглядывал подземное сооружение, отпуская при этом короткие замечания:— Мудрено сотворено… Поставить котлы да разжечь костры — чем не преисподняя?…Все время поглядывавший на Кузьмича Ганс, получивший указание Хенке не спускать глаз с русских и слушать, что они будут говорить, а если надо, то и пресекать их разговоры, — счел необходимым строго спросить Кузьмича:— Зачем котел? Зачем огонь? Что есть пре-ис-подняя?— А это, мил-человек, дьявольская кухня, — миролюбиво пояснил Кузьмич. — Но она все равно и ваша фашистская кухня… А котлы — чтобы нас, пленников, варить да поджаривать…Повернувшись к Кребсу, Ганс пояснил:— Он у них часто заговаривается. Пострадал от Советской власти. Больной старик.Кузьмича Ганс снисходительно, как больного, постарался успокоить:— Нет, нет. Пленных наша кухня варить — нет. Жарить — нет. Ты спокойный быть. Наша кухня без человек обед варить.— Вы-то обедаете как следует. А от наших обедов и утром и ночью под ложечкой сосет и покусывает, — саркастически заметил Кузьмич.— Утро ложка сосать? Ночь ложка кусать? — удивился Ганс. — Зачем?— Ты так здорово понимаешь по-русски, что от разговора с тобой живот подводит. А там и так пусто… — Кузьмич пренебрежительно глянул на Ганса. — Я тебе про Фому, а ты про Ерему…Расплывшаяся было от удовольствия рожа Ганса потемнела:— Что есть Фо-ма, что есть Е-ре-ма?1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

— Я все понял, Борис Андреевич.— Последний тебе вопрос: не страшно? Если страшно, не стесняйся сказать.— Раньше было бы и страшно, пожалуй, а теперь уже нет.— Почему?— Слишком много страшного кругом. А здесь я все-таки с вами, хотя и на расстоянии.— Ну, иди быстрее, но не спеши. Степанов нагнулся и скрылся в темноте.Рынин подошел к дыре, наклонился над ней и тихо спросил:— Ну как там, друзья, все в порядке?— Пока порядок, Борис Андреевич, — вполголоса сообщил Муратов.Рынин начал осмотр ближайших ходов и, чутко прислушиваясь, занимался этим, пока не услышал шаги возвращавшегося Степанова. Сергей подошел торопливо и, к изумлению Рынина, вдруг опустил к его ногам Епифана, С восторженно поднятым хвостом Епифан сразу же начал тереться о ноги Рынина, оглашая пещеру приветственным мурлыканием, напоминающим дюжий храп.— Откуда он, Сережа?— Встретил здесь. Наверно, его фашисты с корабля выбросили на берег, вот он и забрел сюда. Страшно похудел. Голодный. И у меня нет ничего, чтобы покормить его…— Погоди, погоди, Сережа. Сейчас тут важнее другое: как он забрался в этот лабиринт? Значит, сюда есть ход с поверхности… Нам надо найти этот ход. Найти во что бы то ни стало.— Давайте искать, Борис Андреевич. Я готов.— А ты не очень устал? Может, тебя сменит Коля?— Нет, Борис Андреевич. Очень прошу оставить меня.— Ну тогда смотри сюда, ориентируйся, — пригласил Рынин. — Это восточное направление. Ты туда уже ходил. Это — западное. По карте — там недалеко ущелье. Вот в этом направлении, по этому ходу и надо тебе пройти сколько сможешь. Если выйдешь в ущелье — хорошенько запомни место. Камень заметный положи или еще как. Но чтобы потом мы обязательно нашли это место…— Понял, Борис Андреевич. Замечу и запомню крепко, у меня память хорошая.— Это очень важно, Сережа. Очень.— Я пойду, Борис Андреевич.— Иди… И еще раз — будь осторожен.— А Епифан останется с вами?— Да. Я ему дам хлеба. У меня есть с собой. Приберег было для тебя и твоих приятелей, но придется часть выделить Епифану, — он тоже нуждается в поддержании сил…4По новому направлению, сверяясь с компасом, Сережа шел быстрее, хотя идти было трудно. Приходилось задевать острые выступы стен, ударяться иногда головой о низкие своды. Душный воздух и одиночество начали угнетать тем сильнее, чем дальше уходил он от друзей. Все чаще стало казаться, что уже начинают валиться камни. И тогда не придется ему больше увидеть солнце и голубое небо, не вдохнуть чистого воздуха…Сережа с трудом успокаивал разыгравшееся воображение и, преодолевая страх, продолжал идти вперед и вперед, оставляя за собой опознавательные знаки — белые стрелы. Шел долго. Неожиданно навстречу потянуло свежим воздухом и впереди возникло серое пятно. Ход стал просторнее.Сережа прибавил шагу и последние метры почти бежал. С ходу шагнул на щебень и почувствовал, что проваливается. Инстинктивно выбросил вперед руку и весь сжался в ожидании падения и боли, но ощутил только сильный толчок в пятки. Рука уперлась в стену, фонарь сорвался с груди, ударился о камни и погас. И в то же время свет был — серый, тусклый, но достаточный, чтобы увидеть внутренность пещеры и стоявшего эсэсовца с автоматом в руках.«Все пропало!»И вдруг эсэсовец выкрикнул знакомым голосом Кости Таслунова:— Сережа?!От неожиданности Сергей отшатнулся.— Да ты ли это?!— Ну, я, я!— Костя?! — вырвалось, наконец, у Сергея.Они крепко обнялись.— Но как же ты остался жив, Костя?! Как ты попал сюда? Почему в такой одежде и с автоматом?— Сейчас все расскажу! — ликуя, отозвался Костя. — Все ли наши здесь? Садись!— Нет! — Сережа, вспомнив, заволновался. — Очень важно вернуться быстрее. Меня там ждет Борис Андреевич. Ждет и беспокоится. Там и Коля, и Степа… Нужно только заметить, куда выходит эта пещера…— Где же Борис Андреевич и ребята? Где они тебя ждут?— В подземелье… Там… Погоди, я сейчас…Сергей вышел из пещеры, осмотрелся и быстро вернулся.— Все. Теперь надо идти.— Я пойду с тобой в подземелье. Я так стосковался по своим, что готов лезть к вам хоть в пекло…— Фонарь у тебя есть?— Есть. Несколько даже…Сережа вытащил из кармана свой запасной фонарь, проверил его, и друзья двинулись в путь.— Только без шума, — предупредил Сергей. — Ставь ноги осторожнее.— Но, Сережа! Я же хочу с тобой разговаривать!…— Потом. Молчи. Мы среди врагов…5Разговаривая вполголоса с Муратовым и Парменовым, дежурившими на лесенке, Рынин настороженно прислушивался, с нетерпением ожидая возвращения Сергея. Если бы только ему удалось найти выход отсюда к ущелью или фиорду!Наконец Рынин услышал шуршание осторожных шагов Сергея. Но что такое? Еще чьи-то шаги… Что случилось? Неужели провал? Рынин повернул голову навстречу идущим. Из прохода, вслед за лучом электрического фонаря, вышел Сергей, за ним — еще кто-то.Рынин нажал кнопку. Яркий луч, направленный на затененного спутника Сергея, прежде всего поймал в свой круг широкий пояс с тяжелым пистолетом в кобуре. Это было так неожиданно, что обычная невозмутимость Рынина на этот раз не сработала. Фонарь из его рук выскользнул, пронесся мимо лица Муратова, ударился о лестницу, срикошетировал и, минуя мостик, с плеском упад в тихую воду грота.— Борис Андреевич, это мы, — прошептал Сергей. — Я и Костя. Он жив…— Я не утонул, Борис Андреевич. Я спасся, — поспешил добавить Костя. — И вот — я здесь. И вы здесь. И Епифан нашелся… Как хорошо…— Хорошего тут мало, — начал Рынин, возвращаясь к своему обычному спокойствию. — Но как ты попал сюда?— На нашей шлюпке, Борис Андреевич.Внизу в это время к ферме подошел наблюдавший за русскими эсэсовец и стал делать знаки, требуя спуститься к нему.— Что делать, Борис Андреевич? — забеспокоился Муратов. — Эсэсовец требует к себе, но мы объясниться с ним не сумеем.— Сережа, спускайся за мной, — распорядился Рынин. — А ты, Костя, держи Епифана, слушай, что произойдет. И молчи. Ни звука.Когда Рынин спустился на мостик, эсэсовец, не дождавшись, уже поднялся к ним сам и теперь, не решаясь перейти с фермы на подвесной мостик, стоял в ожидании.— Что вы бросили в воду? — строго спросил он.— А что здесь надо вам? — резко спросил Рынин. — Разве я вас сюда приглашал?— Мне поручено наблюдать здесь за порядком, — растерялся от неожиданности эсэсовец. — Я обязан…Рынин перебил:— Вы обязаны немедленно отсюда убраться и не мешать мне! Иначе я прекращу работу!Ошеломленный дерзостью русского и не зная, что делать, эсэсовец несколько секунд колебался, привычно было ухватился за автомат, потом быстро спустился. Внизу он коротко переговорил с охранником Рынина, после чего, обескураженный, отошел в сторону и там оставался все время, не спуская с русских злобных глаз.Рынин вернулся к комсомольцам. Они столпились около лесенки, поочередно поднимались по ней в каверну, торопливо разговаривали шепотом с Костей, который радостно и сбивчиво рассказывал друзьям о событиях, какие пришлось ему пережить…— Погодите, молодежь, — прервал Рынин возбужденных ребят. — Мне надо кое-что выяснить у Кости. — Он поднялся по лесенке в каверну.— Костя, цела ли шлюпка?— Да. Я ее спрятал.— Очень хорошо. Видел ли тебя кто-нибудь на острове?— Видели, но приняли меня за пропавшего эсэсовца.— Постарайся никому из них не показываться в районе этого хода.— Хорошо.— Как тебя и твое убежище найти? Сергей знает?— Да. Он выходил в ущелье, заметил. Найти пещеру просто: она первая от фиорда. У входа — площадка.— Ладно. Через несколько дней мы будем у тебя. Теперь для разговоров с ребятами даю тебе пять минут. И отправляйся к себе. Будь осторожен. Береги тайну своей пещеры. Это очень важно.— А Епифана мне брать с собой, или вы возьмете?— К нам сейчас нельзя.Когда в грот вернулись Штейн и Ольсен, Рынин предложил немедленно доставить в грот арматуру и бетон.— Опасного ничего нет, — сказал он Штейну. — Но дыру надо заделать немедленно.— Арматура и бетон уже подвезены. Сейчас все это будет здесь, — сообщил Штейн. — Ваш помощник, доктор Ольсен, подсказал это еще до вас.— Благодарю, доктор Ольсен.— Рад помочь вам, доктор Рынин.К ночи каверна была заделана. Свод принял прежний вид.6На следующий день Рынин осмотрел два других (строящихся) грота, отобрал там образцы скальной породы и объявил Штейну, что, прежде чем заняться вплотную работами в гротах, ему необходимо обследовать еще и особенности карстовых образований в прилегающем к гротам районе.Уже имея по этому поводу указание штандартенфюрера, Штейн препятствовать Рынину не стал, но строго ограничил район обследований двумя близлежащими ущельями и берегом фиорда — что и нужно было Рынину.В первый же поход по ущельям до фиорда Рынин со своими молодыми помощниками разыскал пещеру Таслунова и обстоятельно переговорил там с Костей, дав ему несколько важных поручений. Наговорилась вдоволь и молодежь, не забывая при этом поласкать Епифана, который благосклонно разрешал щекотать себя за ушами и упоенно мурлыкал.Во время этого и других походов угрюмый охранник Рынина в пещеры не заходил, прогуливаясь у входа с автоматом на груди. Иногда Рынин оставлял своих подручных выполнять порученную им работу, а сам уходил дальше. Иногда их посылал вперед, а сам задерживался в пещере. Охранник не возражал против его действий, но сам находился вблизи Рынина неотступно.В один из следующих походов Рынин с охранником надолго задержался в расщелине, где нашлось несколько обширных сообщающихся пещер, а молодежь послал дальше с секретным поручением проверить с Костей сохранность шлюпки и запомнить место ее стоянки.Друзья застали Костю за работой: из концов каната Костя сооружал веревочную лестницу.— Как в романах Дюма, и нам потребуется этот атрибут приключений, — пошутил он. — Никогда не занимался таким делом — теперь научусь… Ешьте сухари и еще возьмите с собой…Костя быстро собрался, и друзья тронулись в путь.— Это недалеко, — сообщил Костя. — Проскочим туда быстро.Они перебрались на другую сторону ущелья и пошли скалистым берегом фиорда. Было сумрачно и холодно. Ветер пронизывал до костей, чувствительно покусывал нос и уши.Без всяких осложнений дошли до неширокой крутой расщелины, пересекающей берег.— Теперь требуется осторожность, — предупредил Костя. — Следуйте за мной шаг в шаг.Он стал привычно спускаться, перепрыгивая с выступа на выступ, как со ступеньки на ступеньку. Дно расщелины было сплошь усеяно осколками камней, и идти было неудобно. Но вот Костя нагнулся и скрылся в невысокой щели. За ним последовали и его спутники. И уже через несколько шагов они очутились в гроте. Костя объявил:— Мы пришли. Смотрите.Ребята осмотрелись, не сразу привыкая к сумеречному освещению.— Спустимся теперь к шлюпке!… — предложил Костя. — Видите ее внизу?Действительно, внизу на черной спокойной воде стояла шлюпка, привязанная к веслам, торчавшим из щели.— Правда, хорошая стоянка? — с гордостью спросил Костя. — Я ее заметил, когда плыл по фиорду.Помогая друг другу, комсомольцы быстро спустились с площадки на площадку, до самой нижней. А с нее все перешли в шлюпку и с наслаждением расселись на банках.— Я сюда прихожу почти каждый день, — говорил Костя. — Все-таки наша родная площадочка, на которой посидеть — словно дома побывать.— А у нас, Костя, сегодня умер дядя Степа, — сообщил Коля Муратов. — Если бы ты знал, какой это был человек!— Кто он такой? — заинтересовался Костя.— Дядей Степой прозвали его товарищи. По фамилии он Степанчук. Москвич. Высокий, тощий и веселый. Всегда рассказывал смешные истории, с которыми сам встречался в жизни. Около него легче всем было.— А что же с ним случилось?— На работе эсэсовец стал над ним издеваться. Сначала требовал, чтобы он пропел петухом… Дядя Степа отказался. Тогда эсэсовец приказал ему прокричать «хайль Гитлер». Дядя Степа даже не ответил и продолжал работать.— Он знал немецкий язык? — спросил Костя.— Он журналист, с университетским образованием и знал три языка… Так вот, эсэсовец стал требовать: «Кричи петухом, а потом кричи: хайль Гитлер!» — Костя слушал затаив дыхание. — А дядя Степа повернулся к эсэсовцу и говорит: «Твоему Гитлеру действительно скоро наш русский петух пропоет три раза. Близится его последний, двенадцатый час…» Эсэсовец взбесился. Приставил автомат к груди дяди Степы и орет: «Кричи „хайль Гитлер“ или застрелю!…»— Что же дядя Степа?— Дядя Степа говорит: «Никогда в жизни еще никого не убивал. Но такую кровавую собаку, как Гитлер, задушил бы голыми руками…» Эсэсовец ударил его стволом автомата в лицо и в голову. Выбил зубы, даже треснула челюсть. И сорвал с черепа кожу.— Эсэсовец сразу ушел, — дополнил Сергей.— Да. Но товарищи дяди Степы сказали, что они его заметили и все равно убьют. Он рыжий, и нос кривой…— Что же было дальше с дядей Степой?— Товарищи принесли его в ревир. Но ничего сделать там уже не смогли. Трещина в черепе и заражение крови… Сегодня умер…— Ребята! — взволновался Костя. — Я вам дам пистолет. Передайте тем, кто хочет убить этого эсэсовца.— Нельзя пистолет. Нас обыскивают. Но не в том дело. Нам всем строго наказано: никакого оружия с собой не иметь. Нельзя!… А эсэсовца этого из грота забрали. Повысили. Теперь он ездит на мотоцикле с пулеметом…Под впечатлением истории с дядей Степой все задумались. Потом Сергей встал.— Дальше задерживаться мы не можем. Подведем Бориса Андреевича.Вышли тем же путем.На поверхности уже мела злая поземка. Стало еще холоднее.— Как ты, Костя, в пещере — сильно мерзнешь? — спросил Степа.— Да, бывает, стучу зубами.— На днях тебя проведем в наш лагерь. Обогреешься там денек-два на кухне, поешь горячего, чтоб не заболеть, И Епифана туда возьмем…— У нас в бараке тоже дьявольский холодище, — задумчиво сказал Муратов. — Тоже дрожим ночью. Но, когда все вместе, теплее.В ущелье ребята попрощались с Костей и заторопились к Рынину.Глава девятаяОШИБКА ПАРХОМОВА1Густые сумерки позднего вечера. По узкой каменистой дороге, скупо освещаемой фонарями охранников, медленно движется плотная, длинная колонна «славян». После изнурительных подземных работ они возвращаются в лагерь.Высокий, длинноногий шарфюрер Рауб следит за порядком. По обочине дороги он быстро проходит вперед и останавливается, пропуская колонну мимо себя. Кобура его пистолета расстегнута, в руке у него тяжелая плеть из гибких жилок электрокабеля — время от времени он нервно щелкает ею в воздухе.Шарфюрер злится. Вчера в игре ему не везло, и кошелек его здорово отощал. Сегодня надо отыграться. В казарме теперь наверняка уже собрались вчерашние партнеры, а он все еще валандается тут с этим стадом лагерников. Не иначе как по сговору они еле плетутся, ползут, словно в похоронной процессии. Подстегнуть бы их автоматной очередью — небось прибавили бы шагу.— Шнель! Шнель! — командует Рауб.Но колонна не ускоряет движения. И не потому, что у людей нет желания торопиться в лагерь. Наоборот. Всем хочется поскорее пройти железные ворота, оторваться от Рауба, от охранников. Каждому хочется поскорее получить в пищеблоке порцию баланды — от голода так сосет под ложечкой! А потом, в бараке, можно будет забраться на нары, расслабить измученное тело и забыться в глухом сне до утра. Однако ускорять шаги нельзя. Надо оберегать наиболее ослабевших товарищей, у которых нет сил идти быстрее. А выбиться из строя, отстать в пути — это конец!— Мой команда слушать! — Рауб повышает голос и угрожающе щелкает плетью. — Шнель! Скоро надо!— Ишь как раскудахтался, стерва! — не выдержал Пархомов.— Молчи! — вмешался Силантьев.С обочины подбежал охранник с автоматом на взводе.— Швайген! — крикнул он, направляя луч фонаря на людей. Но лица их замкнуты, губы плотно сжаты. Как тут разобраться в темноте, кто нарушил порядок?Рауб по-прежнему стоит у обочины и продолжает командовать:— Мой команда! Шаг широкий надо!Никто не делает шаги шире. Рауб ожесточенно взмахнул плетью — и жесткий удар обрушился на голову ближайшего узника. Ноги у того подломились, и он вывалился бы из колонны, но товарищи на ходу подхватили его, втиснули в середину ряда и повели дальше, поддерживая со всех сторон.— Эх, автомат бы мне сейчас! — снова взорвался Пархомов. — Я бы сполна рассчитался с этим скорпионом!— Замолчи! — сердито оборвал Силантьев, не поворачивая головы. — Накличешь беду на себя.Охранник снова подбежал к колонне, рыская лучом фонаря по людям. Но опять на виду только хмурые замкнутые лица. Можно, конечно, выхватить из колонны первых попавшихся и на них показать, что безнаказанно нарушать порядок нельзя.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

— настойчиво продолжал допрашивать незнакомец.— Подобрал. И сейчас снесу старосте, — нашелся, наконец, Пархомов. — «Если это свой — он сейчас же обрадуется и даже проводит до конторки…» Но незнакомец встревожился:— Зачем тебе староста? Он не поблагодарит. А я могу и купить… Я собираю такие документы… для истории.«Ого! Даже купить!» — Пархомов сразу насторожился, вспомнив предупреждение Смурова, и помедлил, соображая, как вести себя дальше.— Ну, что ты можешь мне дать! — пренебрежительно сказал он, напуская на себя вид простофили. — Деньги тут ни к чему. А буханку хлеба с тебя не получить…— Две буханки дам, если это листовка! — оживился «покупатель». — Только ты сначала покажи.— Ладно, покажу, — охотно согласился Пархомов. — Отойдем подальше.Они прошли до конца барака и завернули за угол. Теперь их с вышки видеть не могли. Никого не было в этом глухом углу и из своих. «Как бы он меня здесь втихомолку не угробил!» — раздумывал Пархомов, не упуская из вида ни одного движения незнакомца.— Смотри. Только руками не лапай… Я задарма не отдам! — Пархомов вытащил листовку, расправил ее и, удерживая обеими руками, поднес к лицу охваченного любопытством «покупателя». Тот быстро прочел четкий текст, и Глазки его загорелись…— Эту листовку я куплю — поспешил он сказать свое решение.— А как ты со мной расплатишься?— Пойдем со мной к ревиру, и оттуда я вынесу тебе буханки.— Врешь ты все! Кто тебе даст там столько хлеба? Ты сам-то, видно, от голода сохнешь… А староста буханку не даст, но кусок — наверняка.Пархомов решительно сложил листок и опустил его в карман. Незнакомец прищурился, что-то обдумывая. Правая рука его потянулась к карману…Пархомов с глуповатой беззаботностью на лице несколько секунд выжидал, размышляя: «Хочет выхватить пистолет и ударить меня по голове. Убить без шума. Но побаивается сопротивления и неудачи…»Не желая дальше искушать судьбу, Пархомов нерешительно сказал:— Конечно, две буханки — это здорово! Но как тебе верить? Что за «рука» у тебя в ревире?…Незнакомец оставил карман в покое и оживился.— Там меня сам начальник знает. Вот и сегодня он дал мне освобождение от работы на два дня. И тебе могу то же устроить.— Выдумываешь ты все… — недоверчиво протянул Пархомов. — Кто ты такой, чтобы сам начальник с тобой дела имел? Ты просто враль!… Я мог бы и к воротам снести свою находку, да боюсь, — свои увидят…— Мне передашь! — заволновался незнакомец. — И две буханки ты получишь! Я — надежный! Я тебе это покажу… так и быть. Вместе станем действовать… — Он вытащил из внутреннего нагрудного кармана голубую картонку с крупным немецким словом «пропуск» и лиловой печатью. — Видишь? По этой карточке я могу даже ночью выйти за ворота… Понял?…— Ну, это уже другое дело, — сразу сдался Пархомов. — И коли так, могу тебе продать еще что-то поинтереснее… Случайно наткнулся на тайник. Оттуда и перепрятал… Но за такое и пяти буханок будет мало… Придется тебе добывать для меня и еще кое-что… Да, да… Килограмм сала… сахара десять кусков… больших… и… две банки консервов… Нет, три… мясных…— Что же это такое? — еще более заволновался шпик. — Оружие?— Увидишь. Пошли.— Куда?— За восьмой барак. Там у меня свой тайник.Без дальнейших разговоров они быстро прошли в дальний угол лагеря и углубились в узкое пространство между восьмым бараком и скалой.— Больно нехорошее тут место, — сказал шпик, встревоженно осматриваясь.— Зато — надежное, — постарался успокоить его Пархомов. Не затягивая дело дальше, он на ходу нагнулся и подхватил в руку увесистый острый камень.— Ты что? — испугался вдруг шпик, засовывая руку в карман.— Не двигайся, подлюга! — Пархомов рывком прижал его к скале, не давая выхватить пистолет. — Предатель! Продажная тварь!На секунду их взгляды встретились. Злоба и страх — в одном; неукротимая ненависть и ярость — в другом.В отчаянном усилии шпику удалось вырвать руку с пистолетом. Но воспользоваться оружием он не успел. Пархомов нанес ему страшный удар камнем в висок. Не издав ни звука, шпик ничком рухнул на камни…Около минуты Пархомов стоял над ним, тяжело дыша. Затем поднял выпавший пистолет, сунул его в свой карман и бросился вон.Он так торопился, что вошел в конторку старосты с тяжелым дыханием.— А где… товарищ Смуров? — спросил он, отдуваясь, сидевшего за столом Матвеева.— Смурова только что увели гестаповцы, — холодно ответил Матвеев. — Из-за твоей анархичности…Пархомов ухватился за голову, точно от удара.— А что у тебя стряслось? — спросил Матвеев. — Почему ты такой?…— Я убил предателя, — поднял голову Пархомов. — Гестаповского шпика… Но к чему это теперь?…— Где? Когда?— Только что. За восьмым бараком.— Рассказывай быстрее, как это случилось! — приказал Матвеев. — Не поторопился ли ты опять?…— Нет. Это настоящий предатель, — выдавил Пархомов, больно переживая недоверие Матвеева.Выслушав сбивчивый рассказ расстроенного Пархомова, Матвеев встал.— Идем туда!Быстро прошли на место происшествия. Матвеев перевернул убитого на спину.— Знакомое лицо. Мы к нему уже присматривались… Проверим, что при нем есть…Он тщательно обыскал убитого и стал просматривать обнаруженные документы и записки.— Нет, ты не ошибся, Пархомов, — сказал Матвеев потеплевшим голосом. — Эту гадюку ты убил очень вовремя. В самую точку… Придется тебя, видимо, не только судить, но и благодарить. Но это потом, если все обойдется благополучно и мы не попадем из-за тебя на виселицу… Так… А где листовка, которою ты его приманил?— Вот…Матвеев прочел и, раздумывая, сказал:— Что писал ее ты — знаю. А кто сочинял? Смуров?— Да. Продиктовал мне.— Сразу видна его голова…Закончив просмотр документов и записок предателя, Матвеев часть из них положил в свой карман, а остальные аккуратно рассовал обратно по карманам убитого.— Где пистолет, о котором ты говорил?— Со мной.— Засунь ему обратно в тот же карман.— Да ты что, товарищ Матвеев! — возмутился Пархомов. — Нам так нужно оружие… — Но осекся под строгим взглядом Матвеева и уже молча выполнил его приказание.— Поправь, чтобы не было заметно, что вытаскивали…С чувством омерзения к убитому, Пархомов выполнил и это.— Так… Теперь ты останься здесь, — распорядился Матвеев. — И жди товарищей, которых я сейчас пришлю. Поможешь им снести его, куда надо…2Реттгер с кислой гримасой взглянул на стоявшего между конвоирами у стола Смурова и повернулся к Хенке.— Ну, что там произошло? Докладывайте.— Беспорядки, господин штандартенфюрер…— Конкретнее! Убили кого?— Нет, господин штандартенфюрер. Толпились у бараков, были возбуждены…— Не хотели работать, что ли?— Тоже нет, господин штандартенфюрер, работали нормально…— Так в чем же дело? — нахмурился Реттгер, теряя терпение. — Что вы не можете доложить внятно? Язык, что ли, проглотили?— Читали листовки, господин штандартенфюрер! — сообщил наконец Хейке, предвидя неприятности.— Какие листовки? — насторожился Реттгер.— Были расклеены у бараков, на досках объявлений, господин штандартенфюрер. Славяне читали. Восторгались победами русских…— Победами? Какими? Когда? Где?— В листовках говорилось, что русские продвигаются вперед и бьют наших генералов, господин штандартенфюрер…— Вот как? А откуда у славян такие сведения?— Мы это еще не выяснили, господин штандартенфюрер. Выясняем.— Как не выяснили? Это же очень важно! Вы понимаете, как это важно?— Так точно, господин штандартенфюрер, понимаю!— Я начинаю сомневаться в этом! — раздельно сказал Реттгер. — А как составлены листовки? Это советские сводки? Или что-то иное?— Не могу ответить, господин штандартенфюрер. Я еще не имел возможности их прочесть.— Как?! Вы до сих пор не прочли самих листовок?! — Реттгер тяжелым взглядом уставился на Хейке. — Да вы действительно ничего не понимаете, Хенке! Если это советские сводки — значит, славяне их слушают. Но откуда у них может быть приемник? Чтобы его собрать — нужны радиодетали. А похитить их с нашего склада нельзя без соучастия какого-то нашего работника… И затем это означало бы, что у славян действует очень хорошо организованная группа… Понимаете, сколько важных вопросов возникает, если хорошо думать? Неужели такое вам надо подсказывать?! Да где эти листовки наконец?! Дайте их сюда!!— Их еще не нашли, господин штандартенфюрер… Но мы их добудем. Их посрывали сами славяне и читали потом группами…— Что за бедлам! — вскипел Реттгер. — Чем же вы, черт возьми, занимались, если у вас еще ничего нет?!— Скоро все будет, господин штандартенфюрер! — испугался Хенке. — Скоро…В ярости Реттгер встал с кресла, но тут его взгляд наткнулся на Смурова, и он, взяв себя в руки, снова сел.— Это и есть староста лагеря? Русский?— Так точно, господин штандартенфюрер.— Он-то, наверное, уже держал эти листовки в руках? Читал их? Спрятал уже, наверно? — Реттгер в раздражении постучал пальцем по столу. — Я сам буду с ним разговаривать. Где переводчик?— Я говорю по-немецки, господин полковник, — спокойно сказал Смуров. — Могу отвечать на ваши вопросы без переводчика.Реттгер бросил злой взгляд на Хенке.— Почему не предупредили меня, что он нас понимает?… Ну, ладно… — Он повернулся к Смурову. — Рассказывай, что тебе известно об этих листовках. Раз ты староста лагеря — должен знать все, что там делается… Или ты, может, станешь отрицать, что листовки были?— Они действительно были, господин полковник, — подтвердил Смуров.— Так… — Реттгер посмотрел на Смурова более внимательно. — О чем же там говорилось?— На это ответить не могу, господин полковник. Я их не читал и не видел.— Врешь! Ты их видел! Ты их читал!Смуров промолчал.— Ты просто не хочешь говорить. Не хочешь выдавать своих соотечественников! — продолжал Реттгер, повышая голос. — Но в гестапо тебе язык развяжут!… Говори лучше сразу! Здесь! Мне!— Если я сейчас ничего не могу сказать вам, господин полковник, то нечего будет сказать мне и в гестапо, — твердо ответил Смуров.Реттгер мрачно помолчал, поглядывая на Смурова. Потом резко повернулся к Хенке.— Через час вы доложите мне об этом деле во всех подробностях! — медленно заговорил он, чеканя слова. — И листовки при этом положите мне на стол! Ясно?! — Он стукнул ребром ладони по столу. — Все!— Слушаюсь, господин штандартенфюрер! — Хенке побледнел. Повернувшись к конвоирам Смурова, он приказал: — Ведите его в гестапо!Реттгер глянул на Смурова, — и что-то поразило его в нем.— Погоди! — остановил он Хейке. — Я ему задам еще несколько вопросов. — И опять посмотрел на Смурова, вспоминая низкорослого, тщедушного Андриевского и солидного, в очках Рынина… «Этот совсем иной, чем те… А в чем же он так похож на них?»Смуров стоял перед ним между автоматчиками с непокрытой головой, высокий, прямой, подтянутый, словно отлитый из металла. Посеребренные сединой волосы слегка прикрывали большой умный лоб. Мужественное исхудалое лицо с крупными заострившимися чертами оставалось непроницаемо спокойным, непреклонным. Длинные костистые руки были опущены впереди — держали поношенную шапку-ушанку. И сильные узловатые пальцы — пальцы рабочего человека — не дрожали перед тем, что в наступивший час ожидало их там — в гестапо…«В нем нет перед нами страха… — вдруг понял Реттгер. — Как и у тех двоих…»3Мысли Реттгера перебил стук в дверь. В кабинет вошел помощник Хенке — гестаповец Штурц.— Разрешите, господин штандартенфюрер? — спросил он с порога. — Неотложное дело…— Ну, подходи. Докладывай, какое еще новое неотложное дело появилось… Только конкретно и коротко! Штурц быстро прошел к столу и подал Реттгеру вчетверо сложенный листок тетради.— Листовка, господин штандартенфюрер!— Аа-а, наконец-то! — Реттгер развернул листовку и, расправляя ее, брезгливо остановился взглядом на следах эрзац-хлеба, которым, видимо, ее приклеивали. Повернув листовку текстом к себе, он с интересом уставился в карандашные строки.Остро всматривался через стол в листовку и Смуров… Вот, кажется, и нашлась она — последняя, восьмая… Роковая восьмая.— Ну, вот ты и попался! — злорадно сказал Реттгер, взглянув на Смурова. — Теперь уж некуда тебе податься… И твоим помощникам — тоже… Все ваше «братство» уничтожим на корню! Не оставим и следа!…Смуров молчал. Он казался по-прежнему невозмутимо спокойным. И только забившиеся жилки на висках могли бы сказать, чего стоит ему это спокойствие…— Где вы ее обнаружили? — спросил Реттгер Штурца. Штурц взглянул на Смурова.— Можно сообщить это вам по секрету, господин штандартенфюрер?— Можно и по секрету.Штурц приблизился к Реттгеру и почтительно прошептал ему что-то на ухо.— Та-а-ак, — протянул Реттгер и бросил на Смурова взгляд, не предвещающий ничего хорошего. — Ну, а теперь переводи вслух! — приказал он Штурцу, протягивая ему листовку.— Я же не знаю русского, господин штандартенфюрер, — отступил Штурц в сторону.— Ээ-э, забываю, что ты и Хенке — такие… А где переводчик?— Сейчас доставлю, господин штандартенфюрер! — Штурц поспешно вышел.— Пусть он переведет! — предложил Хенке, указывая на Смурова.— Нет! — резко отрубил Реттгер. И, обращаясь к Смурову, спросил: — Ты давно староста лагеря?— Четыре месяца, господин полковник.— Почему все направленные к славянам «капо» были перебиты?— Их ненавидели, господин полковник.— «Ненавидели»? Это за что же?— Все они были доносчиками, господин полковник. А доносчиков, по русскому обычаю, убивают.— Ах ты мерзавец! — Реттгер стукнул кулаком по столу. — «По русскому обычаю»!… Но, негодяй, у нас ты заговоришь по нашему обычаю!…— Мы устроим с ним разговор об этом обычае в гестапо, господин штандартенфюрер! — немедленно отозвался Хенке. — Заодно с разговорами о листовках…Реттгер зловеще посмотрел на Смурова и спросил Хенке:— Сколько за эти четыре месяца там убили наших?— Их перебили там раньше, господин штандартенфюрер! — доложил Хенке. — Еще до него… А за последние месяцы там убиты только трое… Славяне…— За что же славяне убили своих? — спросил Реттгер Смурова. — По какому еще обычаю?— По тому же самому русскому обычаю, господин полковник. Измена и предательство для русского человека — самое страшное преступление. Они были предателями…— Это были твои люди, что ли, Хенке?— Так точно, господин штандартенфюрер…В дверь снова постучали. Вошли Штурц и переводчик.— А, Вирклих… На, переведи! И не торопись…Вирклих взял листовку и начал медленно переводить:«Товарищи! Братья! Друзья!Наша славная Красная Армия продолжает победно наступать! Уже полностью освобождена от немецко-фашистских захватчиков вся территория нашей Советской Родины! Освобождены и другие славянские страны. Миллионы фашистских поработителей сложили свои головы на нашей земле! Уничтожены и захвачены тысячи и тысячи вражеских самолетов и танков. А сегодня оперативная сводка советского командования сообщает, что наши доблестные войска после кровопролитных сражений овладели столицей Германии — Берлином!Бои перешли на территорию фашистской Германии. Еще несколько месяцев борьбы — и настанет полная победа и наше освобождение! Мужайтесь! Не падайте духом! Берегите себя! Нас не забудут и не оставят на этом проклятом острове!Да здравствует грядущая победа!»— Что скажешь, Хенке? — спросил удовлетворенный Реттгер. — Что нам предпринять дальше?— Теперь мы перевернем славянский лагерь вверх дном, господин штандартенфюрер! — поспешил ответить Хенке, довольный, что листовка наконец найдена и гроза со стороны штандартенфюрера миновала. — Разыщем всех, кто занимается этим делом, кто пишет такие наглые воззвания, кто распространяет их. Будьте уверены, господин штандартенфюрер, до всех докопаемся! И пощады никому не будет!…Реттгер недовольно поджал губы.— А что скажешь ты, Штурц?— Я предпочитаю действовать по вашим указаниям, господин штандартенфюрер! — отрапортовал Штурц. — Уничтожим поголовно всех замешанных в этой организации! Чтобы не осталось и следа, как вы выразились!…— Ого, как вы оба разошлись, — поморщился Реттгер. — Но оба вы плохо, видно, думали, когда слушали… Этак вы переломаете столько рук, что и работать будет некому. — Реттгер взглянул на Смурова. — А что думаешь об этом ты, староста? Тебе ведь тоже отвечать за это придется.— Мое мнение разойдется с вашим, господин полковник.— Ничего. Я разрешаю тебе высказаться так, как ты думаешь. Мне надо тебя послушать.— Я думаю, господин полковник, что в этом деле вреда никому никакого. Ясно, что написал это какой-то отчаявшийся одиночка.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Захотел подбодрить себя и своих товарищей. И это — хорошо. Меньше будут от отчаяния лезть на конвоиров, нарочно подставлять себя под пули… Будут на что-то надеяться. И даже лучше работать. Какой же и кому от этого вред, господин полковник? И отвечать мне в этом не за что…Реттгер выслушал Смурова не перебивая. А когда тот кончил, поглядел на своих гестаповцев и кивнул в сторону Смурова, привлекая их внимание… Немного подумав, он спросил Штурца:— А где нашли того агента?Штурц опять опасливо посмотрел на Смурова. Но Реттгер добавил:— Ничего, пусть слушает, это и его касается.— Лежал у самого ревира, господин штандартенфюрер! — доложил Штурц. — Убит, видимо, камнем в висок.— Он из наших?— Нет, господин штандартенфюрер, из славян.— Что ты, староста, скажешь об этом новом убийстве? — строго спросил Реттгер. — Ты отвечаешь за порядок в лагере, вот и отвечай!— Как видно, это произошло после моего ареста, господин полковник. И поэтому я ничего не смогу ответить вам по этому поводу.— Здорово ты выкручиваешься!… Ну, а ты сможешь найти убийцу, если я тебя отпущу?— Нет, господин полковник.— Почему?— Убийцы нет, господин полковник.— Как нет убийцы, если есть убитый?— Это не убийство, господин полковник. Это — кара за предательство. И у нас в таких случаях говорят: «Собаке — собачья смерть!»— Ну, ну! Ты опять начинаешь проявлять свой русский характер! И даже здесь, в моем кабинете! — В окрике Реттгера звучала угроза. Но во взгляде его, брошенном на Смурова, была не только злоба, но и удивление.— У меня уже горят руки, господин штандартенфюрер! — заявил Штурц. — В гестапо я им займусь так, как он того заслуживает…Реттгер хмуро посмотрел на Штурца и спросил:— А кроме листовки, что было в карманах убитого?— Все, чем он располагал, господин штандартенфюрер. Наш пропуск. Записки. Пистолет…— Выходит, убийца не успел забраться в его карманы?— Именно так, господин штандартенфюрер. Но зато убийца успел скрыться, что для него было важнее.— Так… — Реттгер задумался…4Новый стук в дверь нарушил установившуюся тишину.— Штурц, пойди узнай, что там такое! — приказал Реттгер. — И предупреди, чтобы больше не стучали, пока я занят с вами.Штурц быстро вышел и сразу же вернулся с новым тетрадочным листком в вытянутой руке.— Еще одна листовка, господин штандартенфюрер! Реттгер с прежней брезгливостью развернул ее, взглянул на текст и передал переводчику.— Прочти и переведи! — приказал он, бросив взгляд на Смурова. Тот стоял все так же почтительно, с шапкой в руках. И ни одна черта не дрогнула на его лице, когда он издали смотрел на знакомый тетрадочный листок, на неведомо откуда появившуюся новую листовку и думал: «Неужели это она, восьмая?»Вирклих пробежал листовку глазами и почтительно доложил:— Все то же самое, господин штандартенфюрер, слово в слово.— Хорошо… А откуда эта, Штурц?— Шакун добыл через своих людей. Он здесь. Ждет. Впустить?— Не надо мне его! — отмахнулся Реттгер. И, адресуясь к своему начальнику гестапо, ядовито заметил: — Этот зубастый дурак оказался оперативнее тебя, Хенке…— Но он же действовал по моему заданию, господин штандартенфюрер! — нашелся Хенке.Реттгер взял обе листовки, положил их перед собой и стал внимательно рассматривать тексты, сравнивая.— Одна бумага, один карандаш, один почерк, — заключил он. — Сколько же таких листовок было всего? Можешь ты, Хенке, что-то ответить на это?— Сборища были у всех бараков, господин штандартенфюрер. Видимо, и листовок было столько же — восемь.— А ты, староста, смог бы разыскать остальные листовки?— Это можно, господин полковник. Но зачем? Чем они вам угрожают?— Спрашиваю тебя я! — прикрикнул Реттгер. — А тебе положено только отвечать!— Позвольте увести его от вас, господин штандартенфюрер! — попросил Хенке. — Мы научим его, как разговаривать с вами. И, начиная с него, размотаем весь клубок с этими листовками.— Ты тугоухий, Хенке! — оборвал его Реттгер. — Ты плохо слушал и еще хуже думал. Надо было тебе действовать раньше, а не зевать. И не допускать, чтобы я разбирался за тебя в таких делах…Реттгер помолчал, поглядывая то на гестаповцев, то на Смурова, решая…— Я тебя отпускаю, — неожиданно сказал он Смурову. — Собери остальные листовки и передай их в свою шрайбштубу. И смотри, чтобы в дальнейшем подобных беспорядков в лагере не было! Иначе — пожалеешь, что родился живым! Понял?— Постараюсь, господин полковник, чтобы таких листовок в лагере не было.— Вот так и надо мне отвечать.— Но если кто-то будет пускать среди заключенных такие же выдумки устно — я за этим уследить не смогу, господин полковник.— Это уже не твоя забота. Ты обязан обеспечить порядок и дисциплину в лагере. И будешь за это отвечать головой! Все! Можешь идти.Смуров повернулся и пошел к выходу, сдерживая желание ускорить шаги…— Доведите его до лагеря! — приказал Реттгер конвоирам.Те, щелкнув каблуками, заспешили вслед за Смуровым.— Ты, Вирклих, тоже свободен.5Несколько секунд Реттгер молча посматривал на своих подчиненных, ошеломленных тем, что староста выскользнул из их рук.— Вижу, что вы имеете ко мне вопросы, — сказал он. — Спрашивайте, я разрешаю.— Что прикажете предпринять по этому делу дальше, господин штандартенфюрер? — нерешительно спросил Хенке.— Прежде чем что-то делать, надо разобраться, что уже выяснено, что осталось неясным. Так?— Так, господин штандартенфюрер, — поспешил согласиться Хенке.— Что же осталось в этом деле невыясненным?Не зная, как ответить, Хенке растерянно пожал плечами.— Выяснено главное, — начал Реттгер, — славяне не знают, что в действительности делается на фронтах сегодня. Значит — приемника у них нет и советских сводок они не слушают. Нет у них и подпольной организации: она не допустила бы такую глупость, как расклеивание листовок. Следовательно, отпадает для расследования самое важное, что имеет серьезное значение… Это вам ясно?Хенке и Штурц согласно закивали головами.— Не выяснено, — продолжал Реттгер, — кто писал и расклеивал листовки. Те, что у нас, написаны одним лицом. Полагаю, и остальные написаны им же… Попробуйте нащупать этого писаку через наших агентов. Применять другие меры я не разрешаю. Сейчас уже нельзя истреблять славян без разбора. Это будет замедлять работы, а их нам надо быстрее кончать… Это ясно?…Так же почтительно гестаповцы выразили свое согласие и с этими словами своего грозного начальника.— Теперь о старосте… Ты, Хенке, недавно докладывал мне, что с этим старостой порядок в лагере улучшился. Что при конвоировании и на работе славяне стали дисциплинированнее… Это так?…— Да, это так, господин штандартенфюрер! — подтвердил Хенке.— Вот и пусть он пока живет и старается… Мы все время ищем среди славян специалистов, чтобы они на нас работали. А этот староста, ненавидя нас — это явно видно, сам того не замечая, работает на нас… Понятно?— Все-таки жаль, господин штандартенфюрер, что вы выпустили такого… И он унес в целости свою наглую голову, — осмелился сказать Хенке.— Если бы такая голова, но без советской начинки, была на твоих плечах, я мог бы спать спокойно, — сердито сказал Реттгер. — А сейчас вы его не трогайте!… Ему, как и всем славянам, будет здесь один конец. И чем лучше они будут работать — тем скорее наступит этот конец…Раздраженный последним замечанием Хенке, Реттгер коротко закончил:— С вами тоже все! Вы свободны…6В бараке было безлюдно. Дневальный, окончив уборку, сидел, отдыхая, на скамье у входа.— Пархомов здесь? — спросил Матвеев, входя.— Я его не знаю, товарищ Матвеев, — дневальный встал. — Один из новеньких сидит там в углу, может, это он? Больной, видно.— Как наши доходяги?— Сейчас спят. Напоил их чаем, дал по брюкве, сделал все, как вы сказали.— Хорошо.Матвеев прошел в конец барака. Действительно, в самом углу на табуретке сидел Пархомов. Прислонившись головой к стене, он спал, засунув руки в рукава своей моряцкой шинели. Даже во время сна с его лица не сошла тревога, томившая его сердце с раннего утра.— Пархомов! — позвал Матвеев, тронув его за плечо.Тот вздрогнул всем телом и сразу же вскочил на ноги, еще не понимая, где он и что с ним.— Пошли, Пархомов. Ты опять нужен.Пархомов беспрекословно двинулся за Матвеевым, не спрашивая, куда и зачем. И только в знакомом проходе за восьмым бараком он как бы очнулся, когда проходил мимо места, где произошла схватка с предателем.— Известно ли что-нибудь о Смурове? — спросил он.— Известно. Сейчас все узнаешь.— На суд, что ли, меня ведешь?— Помолчи, Пархомов. Я очень устал сегодня. Поговорим на обратном пути.Пархомов задумался о том, что его может ожидать. Молча дошли они до знакомой двери. Как и в памятный вечер, когда Пархомова вызывали сюда впервые, Матвееву открыл дверь тот же человек в ватнике. Следующую дверь открыл сам Матвеев, предварительно постучав.Они вошли в таинственную для Пархомова кладовку. У той же бочки при свете свечи сидел над какими-то бумажками Смуров.В радостном изумлении Пархомов замер, а затем бросился было с протянутыми руками к Смурову, но остановился и, смутившись, опустил руки.Смуров сделал вид, что не заметил радостного порыва Пархомова, и спокойно пригласил:— Садись, Пархомов. И ты, Матвеев.Пархомов уселся на край ящика рядом с Матвеевым. Сидеть было неудобно, но переменить место он не решился.Смуров собрал бумажки и спрятал их в карман.— Встретиться вчера нам, к сожалению, не удалось, — начал он. — Поговорим теперь. Прошу помнить, что в наших условиях краткость в словах — больше чем необходимость. И еще: не станем выяснять то, что уже ясно, говорить то, что уже сказано. Повторяться ни к чему. Договоримся о том, как предотвратить ошибки в дальнейшем… Слово тебе, Пархомов.— Товарищ Смуров! — Пархомов встал, волнуясь. — Я уже говорил вам, что готов принять любое наказание за свой проступок…— Пархомов, ты повторяешься, — остановил его Смуров. — Не о том сейчас речь. Ты скажи, как будешь действовать дальше. И сядь.— Московские радиопередачи можно теперь принимать регулярно, — коротко доложил растерявшийся Пархомов, неловко усаживаясь на то же место. — Но кому и как передавать записи — я не знаю. Дайте указания.— Да, такие указания необходимы, — согласился Смуров. — Мы их обдумали, и тебе, Пархомов, надо их твердо усвоить.Пархомов беспокойно шевельнулся.— Распространение радиоинформации в лагере требует особой осторожности, — продолжал Смуров. — И начинается она с тебя, Пархомов. Записанную радиопередачу ты на территорию лагеря из лабиринта никогда больше не выносишь. Будешь оставлять ее в пещере, при выходе в лагерь. Матвеев покажет — где. Там потом ты с Матвеевым и Медведевым перечитываете запись и все важнейшее запоминаете. Твоя запись тут же сжигается…— Ясно, товарищ Смуров. — Пархомов поежился. — Очень ясно.— Распространение информации в лагере будет производиться только устно, без твоего участия. Это дело других товарищей. Ты должен от этого оставаться в стороне. Как это организуется и по каким звеньям пойдет — тебе знать пока нет надобности… Достаточно тебе этих указаний и разъяснений? Или у тебя есть вопросы?— Вопросов нет. Мне все понятно.— Ты у нас — новый. Твердо запомни такое строгое правило: каждый в нашем тайном деле связан только с теми товарищами, с которыми он получил связь. И знает только те задания, в которых, по указанию, сам участвует… Понятно тебе, почему так?— И это понятно, товарищ Смуров… — У Пархомова захватило дух: «Тайное дело… Звенья… Значит, подпольная организация действует широко… А я, идиот, так ершился тогда с Фомой!…»— Думаю, уже нет надобности говорить тебе, Пархомов, что нашу добровольную дисциплину надо выполнять с неколебимой строгостью. Теперь ты это понимаешь сам. И мы верим в тебя.Последние слова Смуров произнес с такой душевной мягкостью, что у Пархомова защипало в горле, — и от сознания своей вины, и от счастья, что вера в него не потеряна.— Чтобы покончить с твоей ошибкой, придется тебе еще немного потрудиться. — Смуров встал, вытащил из ящика в углу тетрадь и вместе с карандашом подал Пархомову. — На этой бумаге и этим карандашом напишешь еще несколько листовок с текстом, что я тебе диктовал…— Когда их надо написать? — радостно спросил Пархомов.— Сегодня. Напишешь пять экземпляров.— А не шесть? — спросил Смурова Матвеев. — У них — две. А должно быть восемь.— Нет, напишем пять, — повторил Смуров. — Одну мы «не найдем»…— Аа-а-а, — догадался Матвеев. — Понимаю…— Матвеев проведет тебя в такое место, где твоей работе никто не помешает, — продолжал Смуров, обращаясь к Пархомову. — Он тебе даст и мой текст — я его восстановил. Напишешь точно так же, как и те две…— Хорошо, товарищ Смуров. Я готов. — Пархомов встал.— Погоди, сядь. Есть еще одно дело к тебе… — Смуров тоже уселся на свое место. — В ближайшее время от нас потребуются три человека для очень опасной операции по хищению у эсэсовцев оружия…Пархомов вытаращил глаза и затаил дыхание.— Среди наших товарищей есть много готовых к этой операции — бесстрашных, мужественных, способных не склонить головы перед гестапо и виселицей в случае провала. Но нужно еще, чтобы эти товарищи были физически свежими, сильными, которые еще не успели ослабеть от лагерной каторги… Нет ли таких среди вашей команды с «Невы»?— Есть! — глаза у Пархомова загорелись. — Есть, товарищ Смуров. И я очень прошу включить в эту группу и меня… если вы мне доверяете… Очень прошу…— А вдруг ты не вернешься? Всякое ведь может случиться. Кто же тогда будет принимать радиопередачи из Москвы?— На «Неве» был второй радист, Мелешко, — заторопился Пархомов. — Он теперь в пятом бараке. Надежный. Спокойный. Такой горячки, как я, не допустит. Он подойдет. Разрешите подготовить его мне на смену…Смуров повернулся к Матвееву.— Что ты скажешь на это предложение?— Я его поддерживаю. Ему все равно нужен «дубликат». Мало ли что может с ним приключиться в любой день.— Ну что ж, я согласен, Пархомов. С Мелешко мы поговорим. Матвеев потом скажет тебе наше решение… Теперь все.Смуров встал.— Пошли, Пархомов, — пригласил Матвеев. — У нас еще много работы. Надо спешить и спешить.От Смурова Пархомов вышел с облегченным сердцем.— Можно задать тебе несколько вопросов, товарищ Матвеев? — спросил он, когда вновь проходил мимо рокового места.— Теперь можно, Пархомов. Спрашивай.— Куда ты дел ту листовку, что отобрал тогда у меня?— Положил ее в карман предателя.— Я так и думал… Это было вернее, чем вешать ее на стену… Но осталась неразысканной настоящая, восьмая. Ведь она может еще где-то появиться и наделать бед. Есть ли надежда ее найти?— Не беспокойся, ее уже нет. Уничтожена.— Кем? Когда? Где?— Она была в том же кармане предателя, и я ее изъял… Он не успел в то утро связаться с гестапо. Ты упредил его и тем отвел неминуемый провал.— Какая счастливая случайность…— Не совсем случайность, Пархомов. Предатель нашел тебя, а ты не упустил его потому, что оба вы искали одно и то же. А это уже не случайность. Не случайность и твоя бдительность — она уже закономерность… И, возможно, подобное произойдет еще не раз в наших делах… Готовься к тому…— А Смуров спросил меня о парнях с «Невы», может, тоже не случайно?— Об этом подумай сам… Ему ведь проще всего было спросить об этом у вашего капитана или Борщенко. И, может быть, он уже спрашивал их?… Правда?— Да… — согласился Пархомов.— А это значит, Пархомов, что Смуров на тебя надеется. Понял?— Понял… — подтвердил, радуясь, Пархомов. — Спасибо тебе, Матвеев, за твои ответы.Глава одиннадцатаяПОРТСИГАР С МОНОГРАММОЙ1Борщенко и Шакуна вызвали в гестапо.Шагая по каменистой дороге, Борщенко с беспокойством раздумывал, зачем они понадобились вместе с Шакуном. Неужели предстоят новые расспросы о его прошлом? В конце концов он запутается, и тогда расправа с ним будет короткой! Провалится и его важная миссия. Начнут таскать затем и других товарищей…Шакун, на ходу заглядывая в хмурое лицо Борщенко, по привычке разглагольствовал:— Обер похвалил меня за листовку… Спасибо, Павел, что ты уступил ее мне.— Всегда готов тебе помочь, Федор, — сказал Борщенко, отвлекаясь от беспокойных мыслей. — Что же, спросил он, откуда ты ее достал?— Да-а, спрашивал. Но я ему ответил так, как ты мне разрешил, — что мне добыл ее мой агент.— Ну и правильно. Мне его благодарность ни к чему. Я сейчас работаю на самого полковника. А для твоего авторитета, может быть, я и еще кое-что сделаю.— Спасибо, спасибо, Павел… Помогай мне. А то моя агентура совсем ослабла.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

— И у меня там свои люди. Не один, а трое! Они мне тоже рассказывали о побеге. Но они забрались в дело глубже твоего земляка. Разговоры о побеге ведутся для отвода глаз. Там замышляется что-то другое.Шакун озадаченно вцепился взглядом в лицо Борщенко. Тот продолжал:— Не вздумай вдруг раззвонить об этом раньше, чем выяснишь, в чем там дело. Осрамишься. Когда будет настоящее, можно действовать. И я тебе помогу тогда. Расскажи лучше, где пропадал весь день?…— А я был там.— Где там? — непонимающе переспросил Борщенко.— Да там… — замялся Шакун. — А что ты делал без меня? Наверно, отсюда ни шагу. Учись разговаривать по-ихнему.— Да… Без тебя сидел весь день в казарме.Шакун закурил и после продолжительного раздумья спросил:— Так ты не советуешь пока докладывать?— Кому? О чем?— Начальству о заговоре.— Ну что ты! Надо прежде выяснить все по-настоящему, что у них на самом деле. Поспешишь — людей насмешишь. И свою репутацию подмочишь.Шакун молча докурил папиросу и встал.— Пожалуй, ты прав. Ты помоги мне. Поручи своим ребятам разузнать все получше. И я своему скажу.— Ладно, Федор, сделаю. Раз сказал — помогу, значит, помогу!— Ну, я пойду спать, — успокоился Шакун. — Устал до чертиков… Так наведайся к своим поскорее.— Обязательно… Скоро наведаюсь. Ложись, а я пройдусь перед сном. Надоело весь день в казарме…И Борщенко «прошелся». В этот же вечер он имел встречу со Смуровым. Когда он вернулся в казарму, Шакун уже крепко спал.4Спустя три дня, отделавшись от Шакуна, Борщенко с наступлением темноты снова улизнул «на прогулку». Он быстро добрался до знакомой пещеры и вошел внутрь.Засветив электрический фонарь, Борщенко, следя за знаками, углубился в подземный лабиринт.Шел долго. Когда достиг последнего прохода, подводившего к восьмому бараку, принял меры предосторожности, стараясь ступать неслышно. Так дошел до конца прохода. Теперь перед ним была дощатая стена, обрамленная снизу и сверху деревянными брусьями, а справа — столбом.Борщенко прислушался… Тихо. Железный крюк в верхнем краю стены повернут — приподнят над петлей, вбитой в столб. Это было сигналом: «можно»… Борщенко подобрал в горсть мелкого щебня и легонько бросил его на доски. Щебень прошуршал по дереву, будто случайная осыпь со скалы. И в ответ — стена медленно двинулась в сторону.В образовавшемся просвете появился Данилов. Он протянул руку и помог Борщенко подняться в помещение. Это была уже знакомая кладовка восьмого барака.— Я тут на карауле, товарищ Борщенко. Ждал тебя.Он взялся за крюк, выступавший на внутренней стороне стены, с висевшими на нем для маскировки какими-то бечевками и передвинул стену-дверь на место, введя ее край в паз столба. Затем повернул тугой крюк выступом вверх и этим поворотом на другой стороне ввел его в петлю, прочно прикрепив стену к столбу и показав новый сигнал: «нельзя».— Как вы умудрились на глазах у эсэсовцев сделать эту секретную дверь?— Восьмой барак строился недавно, дополнительно. Эсэсовцы только указали место. А строили мы его своими руками и под своим наблюдением. Лабиринт уже был разведан. Вот мы и поставили барак торцом вплотную к скале, закрыв стеною проход в лабиринт. А сделать небольшую раму передвижной было просто. Здесь стены всех бараков из таких небольших стандартных рам…— Да, это здорово. А то ведь мне в форме охранника нельзя наудачу пользоваться коротким путем. Вдруг около барака окажется эсэсовский патруль.— Отсюда мы проведем тебя, товарищ Борщенко, коротким путем, через пещеру, — пообещал Данилов.— А где товарищ Смуров?— Сейчас всех соберу. Ты пока посиди здесь один. — И Данилов вышел.Вскоре все члены комитета собрались и расселись на ящике вокруг бочки. Кроме них, были еще двое приглашенных, их Борщенко видел впервые.Тусклая коптилка освещала суровые лица комитетчиков, и полутьма, выступавшая из углов, создавала ощущение глубокой таинственности происходящего…Смуров открыл заседание комитета и предложил:— Докладывай, товарищ Ракитин, как обстоит дело с организацией твоего отряда.Ракитин, худощавый блондин, говорил спокойно, тихо и недолго…— Отряд получился хороший, — заключил он. — По пятеркам мы его разбили, учитывая, кто в каких частях был на фронте. Ребята подобрались подходящие. Я доволен…Задав Ракитину несколько вопросов, Смуров обратился к его помощнику:— Не найдется ли у тебя, Гуров, сигаретки для гостя?Гуров охотно вытащил из кармана портсигар, открыл и протянул Смурову. Тот, не трогая сигареты, передал портсигар Борщенко.Борщенко впился взглядом в знакомую монограмму «ЕА», выжженную на крышке, и дату «8 мая 1941 года». Он осторожно закрыл портсигар — и вернул Смурову.— Я не курю, товарищ Смуров.Потом встал, прошел к ящику, на котором сидел Гуров, и встал за его спиной.Смуров внимательно посмотрел в лицо Борщенко, перевел глаза на портсигар, который продолжал держать, и, разглядывая монограмму, спросил:— Что это за монограмма на твоем портсигаре, Гуров?— А это инициалы моего старого друга, который преподнес мне когда-то этот скромный подарок. Он дорог мне как память…— Интересно. Поглядите, товарищи…Портсигар пошел по рукам. А Смуров, как бы продолжая прерванный ранее разговор, спросил:— А что ты, Гуров, скажешь об отряде?— Я присоединяюсь к словам товарища Ракитина.— А как фамилия товарища, подарившего тебе портсигар? — неожиданно, в упор спросил Смуров.— Фамилия? — забеспокоился вдруг Гуров. — Фамилия Ефремов… Андрей Ефремов… Андрей Петрович Ефремов…— Уже наврал! А когда он тебе подарил портсигар? Отвечай быстро! Ну?— Перед войной.— Где?— В Одессе. Да что ты, товарищ Смуров, меня словно допрашиваешь?…— В Киеве был?— Нет, не был.— Врешь! Ты там был вместе с другими власовцами!Гуров побледнел, но продолжал держаться:— Я протестую!…— Тебе подарил этот портсигар твой земляк Шакун, с которым ты в Киеве расстреливал наших людей! — с ненавистью сказал Смуров и встал.Вскочил и Гуров. Он рванулся к выходу, но был брошен обратно на ящик, придавленный рукой Борщенко.— Выкладывай, Гуров, начистоту, кто ты и кого уже успел предать! — предложил Смуров.Неожиданным прыжком Гуров попытался снова вырваться к двери, но Борщенко перехватил его, посадил и придавил к ящику с такой силой, что затрещали доски. Гуров сунул руку в карман. С обеих сторон его схватили Глебов и Анисимов.— Обыщите его! — приказал Смуров.Борщенко быстро вывернул карманы Гурова и вытащил оттуда пистолет, документы, бумаги. Все это положил на бочку перёд Смуровым. Тот просмотрел документы, развернул большой лист бумаги и начал молча читать.Лицо Гурова побелело.— Вот, товарищи, смотрите, — медленно начал Смуров. — Донос в гестапо о наших планах, со списком руководящего центра и актива. — Смуров передал бумагу Митрофанову, и она пошла по рукам.— Так, — продолжал Смуров. — Значит, ты уже трижды информировал о нас своего «земляка». Информировал предварительно, устно. А теперь приготовил рапорт по всей форме для высшего начальства. Сейчас мы будем судить тебя нашим революционным судом!… Будешь отвечать на вопросы?Гуров молчал, стиснув зубы.— Товарищи! Вещественные, неопровержимые доказательства предательской деятельности власовца Гурова-Пенкина перед вами. Будут ли вопросы к подсудимому?— Что же тут спрашивать? — сказал Виндушка. — Оружие и документы дают ответы на все вопросы. А рассказывать о своей провокаторской, изменнической деятельности он не хочет.Гуров молчал, злобно сверкая глазами.— Немедленно казнить, предателя! — предложил Медведев.— Немедленно казнить! — сказал Митрофанов.— Немедленно казнить! — повторил Будревич.— Вы не посмеете меня тронуть! — крикнул Гуров. — Меня будет искать гестапо, и вас всех заберут. Отпустите меня немедленно, и я о вас больше ничего не скажу.— Нет, грязная тварь! Ты живешь последние минуты! — неумолимым голосом сказал Смуров. — Будут ли другие предложения?Лица членов комитета были суровы и беспощадны.…На следующее утро труп Гурова был обнаружен у подножия скалы, на узком повороте дороги. В его карманах гестаповцы нашли пистолет и пропуск на выход из лагеря.Погоревал о Гурове один Шакун. Вечером, укладываясь спать, он сообщил о своей потере Борщенко:— Погиб мой земляк, Павел.— Какой земляк?— Мой агент у славян. Я тебе о нем говорил.— Что же, его убили, что ли?— Нет. Ночью вышел из лагеря. Видно, заблудился. Сорвался со скалы и разбился насмерть…— Зачем же он забрался на скалу; да еще ночью?— Над этим ломали голову и в гестапо. А тут еще сначала лагерная охрана сказала, что он из лагеря не выходил. Ну, Хенке насел на начальника шрайбштубы, и только тогда там вспомнили, что действительно он ночью вышел… Наверно, шел ко мне… Меня так и спросили в гестапо, не вызывал ли я его к себе?— Что же ты?— Сказал, что да. Вызывал для инструктажа…— Вот ты и погубил его своим вызовом.— Я не вызывал. Это я сказал так, для авторитета…— Аа-а, ну тогда правильно сказал. Что же ты теперь будешь делать?…— Ты обещал помочь, Павел. Уступи мне одного из своих. А то у меня сейчас нет подходящего там человека.— Ладно, Федор, — великодушно согласился Борщенко. — Одного, так и быть, отдам тебе. Пользуйся.Через несколько дней Борщенко свел Шакуна с человеком, выделенным для этой цели Смуровым. Комитет получил новую возможность использовать Шакуна для дезинформации врага.5После разговора с Рыниным Костя Таслунов, всемерно соблюдая осторожность, занимался разведкой. Он нашел наилучший подход к арсеналу «с тыла» — со скалы, откуда можно было по веревке спуститься на территорию арсенала, в угол ущелья, в закоулок между складами, предназначенный для строительных отходов…Разведал он и главную дорогу острова, дважды обойдя ее по замкнутому треугольнику, и все ветви от нее к объектам. А в последние дни, забираясь на скалу, он наблюдал распорядок караульной службы эсэсовской команды, охранявшей коммуникации острова. Костя уже занес в свой блокнот, что обслуживают команду две машины со скамьями в открытом кузове, одна закрытая машина-фургон и пять мотоциклов с легкими пулеметами на них.Казарма этой команды находилась в северной части острова, у вершины дорожного треугольника. В бинокль Костя успел пересмотреть и пересчитать весь личный состав команды. В ее среде разыскал он и приметного рыжего эсэсовца с кривым носом — убийцу журналиста Степанчука.В день, когда Борщенко и Шакун везли в ущелье труп Андриевского, Костя, возвращаясь к своей «базе», встретился с их машиной. Укрывшись за камень, он разглядел сидевшего у открытой двери фургона Борщенко. И сердце Кости заныло от нахлынувшей вдруг тоски. Острое чувство одиночества охватило его с такой силой, что в эту минуту он согласился бы пожертвовать свободой, чтобы только быть вместе с товарищами, среди своих советских людей.Стрекотание мотоцикла встряхнуло Костю. Он отступил к скале, приложил к глазам бинокль. И сразу же поймал в окулярах физиономию рыжего эсэсовца с кривым носом.Решение пришло мгновенно. Поставив автомат на боевой взвод, Костя вышел на дорогу и поднял руку…Быстро приближающийся эсэсовец сбавил газ и, подъехав к Косте вплотную, остановился. Вооружен он был внушительно: пулемет на мотоцикле, тяжелый пистолет на поясе, автомат на груди.Костя оказался у эсэсовца сбоку. В упор направив на него автомат, он скомандовал:— Хенде хох!Эсэсовец удивленно уставился на Костю, не проявляя страха. Оставив руки на руле, он пытался сообразить, откуда появился здесь незнакомый охранник и почему он угрожает.Краем глаза Костя увидел на автомате эсэсовца длинный ряд зарубок и понял: «Отсчет убитых им наших людей…»— Хенде хох! — повторил Костя с нарастающей ненавистью.Эсэсовец был упитанный, с толстой шеей и широкими плечами. В рукопашной схватке он смял бы Костю мгновенно.— Вер ист ду? — спросил эсэсовец, недоумевая и по-прежнему не снимая рук с руля.— Их бин дайнер тод! — выкрикнул Костя, горя желанием увидеть страх врага, ужас его перед смертью. — Пришел твой конец, подлый убийца!Поняв, что перед ним переодетый русский, эсэсовец не растерялся. Неожиданно он с силой ударил Костю ногой в бедро и одновременно дал газ.Удар отбросил Костю в сторону, но он устоял и, превозмогая боль, рванулся к эсэсовцу, который тоже потерял равновесие и прыгал на одной ноге, стараясь выправить свернувший в сторону рокотавший мотоцикл.«Он всадит в меня сейчас пулеметную очередь», — мелькнуло в голове Кости, когда ствол пулемета, передвигаясь с мотоциклом по окружности, едва не задел его грудь.В эти секунды эсэсовец овладел мотоциклом и с искаженным от злобы лицом рванулся на Таслунова. Костя отскочил и нажал спусковой крючок автомата.Эсэсовец рухнул на дорогу вместе с мотоциклом, мотор которого продолжал работать. Костя подскочил к поверженному врагу. Тот был еще жив, и какой-то злой выкрик так и застрял у него в горле, застыл, как и гримаса звериной ярости на лице.Каждую минуту на дороге могли появиться другие мотоциклисты. Медлить было нельзя. Костя расстегнул пояс эсэсовца, сдернул его вместе с пистолетом и торопливо надел поверх своего пояса. Затем снял с врага автомат и через плечо повесил себе за спину. Свой автомат оставил на груди. От такого обилия оружия он сразу отяжелел.Теперь Костя устремился к мотоциклу: там имелся еще и пулемет! Но удастся ли его быстро снять? И как с таким грузом добраться до своей пещеры? Нет, надо увезти пулемет вместе с мотоциклом! Вот только возможно ли управиться с незнакомой машиной?Костя взялся за руль, повернул рукоятку подачи газа. Подействовало. Газ сбавлен. «Вроде так же, как и у наших…» С большим усилием он поставил мотоцикл на колеса, оседлал его и начал пробовать управление, находя и запоминая отличия от русской модели. «Справлюсь!» — решил он. Но, будто в ответ на эту мысль, мотор вдруг полностью заглох. И в установившейся тишине отчетливо послышался отдаленный рокот другого приближающегося мотоцикла…Костя нажал на рычаг стартера. Мотор фыркнул и опять заглох. Снова и снова безрезультатно нажимал Костя на стартер. А рокот, приближаясь, нарастал… И когда Костя уже решил бросить мотоцикл и занять боевую позицию для встречи нового врага, мотор зарокотал, мотоцикл тронулся с места.Когда-то, еще в университете, Костя некоторое время увлекался ездой на мотоцикле. Но после того, как однажды вернулся из поездки с ободранными коленями и локтями и с ссадинами на лице, увлечение его остыло. Теперь Косте припомнилась былая увлеченность, и он прибавил газ, не будучи уверенным, что на этот раз его «лихачество» окончится только ссадинами.6Эсэсовец Карл, выехавший на услышанную им автоматную очередь, видел, как мотоциклист в эсэсовской форме сорвался с места и помчался вперед. Успокоенный Карл сбавил газ и уже собрался повернуть обратно, как вдруг увидел на дороге распростертую фигуру.Карл подъехал ближе, поставил мотоцикл у скалы и подошел к неподвижному эсэсовцу, сразу же узнав в нем Рыжего — Морица. Удостоверившись, что тот мертв, Карл бегом вернулся к мотоциклу, повернул его и дал полный газ…На большой скорости он доехал до казармы и резко затормозил у самого входа, где стоял шарфюрер Рауб.Карл торопливо доложил ему о чрезвычайном происшествии.— Морица убил Граббе! — уверенно воскликнул шарфюрер. — Этот сумасшедший и в меня стрелял из автомата. Стой здесь!Рауб бросился в казарму. Оттуда сразу же выскочил эсэсовец Фридрих. Усевшись на мотоцикл, он помчался по правой дороге.Рауб вернулся к Карлу, уселся позади него и приказал:— Налево! К убитому!Прибыв на место, Рауб осмотрел труп Морица, выбрал из его карманов документы, кошелек с деньгами и подошел к Карлу, не сходившему с рокочущего мотоцикла.— Граббе забрал у Морица все оружие — и автомат, и пистолет. А теперь у него еще и пулемет с мотоциклом! — озабоченно говорил Рауб, снова усаживаясь позади Карла. — С таким вооружением он может наделать еще больших бед!— Что прикажете делать, господин шарфюрер?— С мотоциклом он может быть только на дороге. Зажмем его сейчас в клещи! Фридрих — с той стороны, мы — с этой! Если встретим — стреляй в него из пулемета! Убьешь — получишь награду!Мотоцикл сразу же развил большую скорость, и Карл зорко всматривался вперед.— Осторожнее на поворотах и у больших камней! — кричал Рауб в ухо Карлу. — Он может из засады встретить нас пулеметным огнем.Они быстро достигли поворота к мысу. Дорога по перешейку была пуста. Карл повернул направо, и они помчались дальше. Миновали спуск к гавани, повороты к арсеналу, к Центру, к лагерям славян и западников — убийца как сквозь землю провалился.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

— Где же ты ее украл, негодяй?! — Силантьев получил быстрый удар в скулу. Искры посыпались у него из глаз.— Виноват, господин начальник! Это я нашел в мусоре и не успел вам передать.— Не успел?! — новый удар. — Я тебе покажу, как надо успевать!— Конфискуйте ее в личное пользование, — подсказал шофер, вышедший из кабины. — Это ваш трофей.Жадное внимание начальника караула переключилось на замечательную зажигалку, но он все еще продолжал выкрикивать угрозы по адресу Силантьева:— Если еще повторится такое — получишь палки! Нашел что — сразу же надо передать, а не прятать в карман, негодяй!Он еще раз попробовал зажигалку, и огражденный рукой от ветра огонек снова весело вспыхнул.— Отпустите нас, чтобы успеть к обеду добраться к столовой, — попросил охранник.— Сейчас. Это мой последний досмотр в смену. Произведу его как положено, и вы, поедете. — Кремер осторожно вложил зажигалку в футляр и опустил в карман.— Друзья, — тихо заговорил Пархомов. — Если он обнаружит наш груз — я ударю его лопатой по черепу насмерть, выдерну из кузова и здесь буду сопротивляться. А вы подавайте машину обратно и быстро выгружайте, — якобы для того, чтобы доставить на ней пострадавшего в госпиталь. Так погибну только я. Будет спасено наше дело и сохранитесь вы. Ясно?— Правильно, — согласился Костиков. — Одно добавление: как только наш груз будет снят обратно в склад — я и Фома бросимся тебе на помощь. И этим дадим дополнительное время нашим здешним товарищам… Как ты, Фома?— Правильное решение! — согласился Силантьев. Пока происходил этот короткий разговор вполголоса, Кремер обошел машину, осмотрев ее снизу, заглянул в кабину и теперь, вооруженный ломиком, поднимался в кузов. Пархомов с лопатой стал около.— Вы не выроните там зажигалку! — доброжелательно заметил шофер Кремеру. — Давайте я ее пока подержу.Кремер взялся за карман, пощупал зажигалку и начал действовать ломиком. Но заспешил и в глубь машины не полез.— Садитесь! — пригласил он, спускаясь. — Все в порядке!Машина выехала за ворота и сразу же набрала большую скорость, будто спасаясь от погони.— Пронесло! — проговорил, отдуваясь, Пархомов.— А тебя, Фома, кажется разнесло! Ха-ха-ха! — развеселился Костиков. — Ты доволен?Силантьев заулыбался.— Легко отделались. Спасибо тебе, Вилли! — обратился он к сидевшему тут охраннику. — Хорошо придумал.— Все было продумано заранее другими, опытными товарищами, — сказал охранник. — А нам благодарить друг друга нечего, все действовали в хорошем согласии…Машину быстро разгрузили там же, у самого ущелья.Ветер усилился. Небо быстро заполнилось торопливыми тучами. Все потемнело. Короткий полярный день сменился сумерками. Но на душе отважной пятерки было и тепло, и светло. Дерзкая операция завершилась успехом.3Совершив справедливое возмездие над жестоким убийцей многих заключенных — над рыжим эсэсовцем, Костя спасся тогда от преследований тем, что свернул с дороги в знакомое ущелье. С ходу, разбрызгивая колесами мелкий щебень, он сумел доехать до поворота и скрыться за ним.Затем, сойдя с седла и помогая мотору, он с большим трудом завел мотоцикл в пещеру, где до этого, во время разведок, побывал уже дважды. И там, отдыхая и разбираясь в трофеях, Костя отсиделся, пока преследователи рыскали по дорогам. На свою «базу» он вернулся, когда совсем стемнело.На следующий день Костю посетили товарищи и от имени Борщенко предупредили, чтобы он в дневное время на дорогах не появлялся и ни в коем случае не приближался к казармам и другим жилым строениям эсэсовцев. Еще ему было приказано: от партизанских действий воздержаться и ожидать нового поручения, которое будет позднее.Не будучи в состоянии оставаться в полном бездействии, Костя по собственной инициативе занялся осмотром пещер в «своем» районе, против чего Рынин возражать не стал. И вот уже целую неделю он ходил между возвышенностями, по пещерам — с тайным желанием разыскать ход в заинтересовавший его подземный тайник.В день, принесший новое происшествие, Костя, продрогший и уставший, уже возвращался «домой», когда, спускаясь с возвышенности, заметил узкую террасу, ведущую вниз. Он пошел по террасе, но она очень быстро оборвалась у малоприметного входа в незнакомую пещеру. А когда Костя заглянул туда — сердце его дрогнуло. Пол в пещере был очищен от камней и посередине зацементирован — там виднелась четырехугольная дыра, закрытая железной решетчатой крышкой.Ориентируясь на местности, Костя зафиксировал в памяти все приметы, по каким можно было бы снова добраться до этого места. Затем вошел в пещеру, включил электрический фонарик и стал осматривать крышку над дырой. Воздушная тяга подсказала, что эта дыра — вентиляционная труба из какого-то подземного сооружения.Крышка была закреплена изнутри двумя щеколдами.Просунув пальцы между железными прутьями, Костя повернул щеколды, снял крышку и нагнулся над трубой, всматриваясь в глубину. Там царила непроглядная тьма.По двум противоположным стенкам трубы вниз уходили цепочкой вбитые в камни железные костыли; они, несомненно, исполняли роль лестницы. И Костя сразу же задал себе вопрос: «А не спуститься ли туда? Ведь запрета на разведку в этих местах мне не было!»После некоторого колебания, подкрепляя себя мыслью, что до сих пор ему сопутствовала удача, Костя решился. Он убрал бинокль в футляр, переместил автомат на плечо, стволом вниз. Фонарь повесил на грудь. Потом с неприятным холодком на сердце спустил ноги в трубу, на противостоящие друг другу костыли, и, опершись на края трубы, начал осторожно спускаться.Переступая с костыля на костыль и придерживаясь за костыли руками, Костя медленно приближался к таинственному подземелью. Время от времени он останавливался, отдыхая и прислушиваясь. Иногда гасил фонарь и всматривался вниз, ожидая, что оттуда вдруг вспыхнет свет и появятся эсэсовская физиономия и дуло автомата. Но, кроме черной зловещей пустоты, он там ничего не видел.Так, шаг за шагом, Костя достиг нижнего края трубы и несколько минут не шевелился, чутко прислушиваясь.Ни голосов, ни шагов.Костыли с одной стороны трубы переходили на стену подземелья, спускаясь к полу, его Костя видел, направляя луч фонаря вниз. «Ну, смелее!» — подтолкнул он себя и коротким броском спустился на пол. Перехватив автомат с плеча на руки, Костя поворачивался в разные стороны, освещая лучом фонаря пространство перед собою, готовый к борьбе.Никого!Придерживаясь стен, Костя обошел и внимательно осмотрел все помещение. Оно было небольшое, неправильное по форме, с тупыми углами. Но и асимметричные стены, и своды, и пол были тщательно выровнены и зацементированы. А посередине помещения Мрачно поблескивали торпеды, аккуратно уложенные на деревянные подставки. До сих пор Костя видел эти орудия смерти только на фотографиях. Теперь они лежали перед ним в настоящей, устрашающей натуре.Ничего больше в помещении не было.Две стальные двери находились в противоположных стенах. Одна — широкая, двухстворчатая. Из-под нее к торпедам тянулись рельсы, врезанные в пол. Другая — узкая, одностворчатая.Костя подошел к широкой двери и нажал на нее плечом. Она даже не дрогнула, прочно закрытая с другой стороны. И вдруг оттуда, из-за двери, Костя услышал голоса и знакомый звук катящейся по рельсам дрезины, который он слышал из пещеры над гротом, когда чуть ли не провалился к эсэсовцам. «Я рядом с тем гротом», — догадался Костя, торопливо отходя к вентиляционной трубе, готовый, если залязгают дверные запоры, немедленно исчезнуть.Переждав, пока голоса и шум колес на рельсах, удаляясь, затихли, Костя перешел к другой двери. Она была заперта изнутри на тяжелый стальной крюк и два массивных засова. «Значит, входная дверь — большая, — соображал Костя. — А эта — вспомогательная. Через нее сюда не входят. Но выйти можно. Попробовать, что ли?»Но, пытаясь представить, что его может там ожидать, он заколебался. «А вдруг я окажусь в лапах эсэсовцев? Тогда уже никто из наших не попадет сюда. А здесь — торпеды! — Костя опасливо подошел к ним, освещая и разглядывая. — Одна такая фашистская ехидна отправила в пучину и нашу „Неву“, — подумал с ненавистью Костя. И уже новые мысли зашевелились в его беспокойной голове: — Взорвать их сейчас автоматной очередью! Погибну сам, но и это черное гнездо вместе с находящимися здесь фашистами и подводной лодкой взлетит на воздух. Вот только возможно ли в любом случае взорвать торпеды выстрелами? Может, у них сейчас недостает каких-либо взрывателей? И как сказался бы взрыв на судьбы заключенных? Вдруг потом их всех перестреляют за это?»Не зная, как ответить на вопросы, Костя решил: «Ход сюда я теперь знаю, всегда смогу вернуться. А предварительно лучше переговорить с Борисом Андреевичем. И если придется пойти тайком от своих на такую диверсию, надо будет заранее показать себя здесь раза два в личине Граббе. Чтобы не пытали потом наших людей».Порешив так, Костя вернулся к вентиляционной трубе и быстро поднялся наверх. Там он поставил крышку на место, закрыл ее на щеколды и заторопился «домой», пока было еще светло. Спускаться с возвышенности на холодном ветру по обмерзшим скользким камням в темноте было бы и трудно и опасно.…Встреча с Рыниным состоялась только через неделю. А до этой встречи Костя все же сумел найти замаскированный вход в подземный тайник. Но побывал он там не один, а с друзьями.4Шли дни. Они складывались в недели. Продолжалась и жизнь на острове.Хмурым и холодным днем под свист пронзительного ветра, перемешанного с острым сухим снегом, хлеставшим в окна, за столом казармы охранников в Центре разразилась ссора. Играли в кости. И широкоплечий, низкорослый Пауль нарушил правила игры.— Ты нарушил правила! — сказал проигравший соперник, высокий, длинноносый Адольф.— Я не мог нарушить правила! — не согласился Пауль. — Не ври, глиста!Рука у Адольфа была длинная, и за «глисту» Пауль немедленно получил через стол сильный удар в нос.Оба сцепились, нанося один другому удары кулаками и тяжелыми сапогами. В драку ввязались другие: одни — на стороне Пауля, другие — на стороне Адольфа. И вскоре всеобщая потасовка приняла угрожающие размеры.Драка прервала длинные рассуждения Шакуна о русской зиме, и он заинтересованно стал наблюдать за ходом сражения.— Павел, разними их! Что тебе стоит с твоей силищей! Расшвыряй их в разные стороны. А то они еще порешат друг друга!— Что ты, Федор, разве можно нам лезть в их дела. Они — немцы. Ты как хочешь, а я уйду от греха. — И Борщенко, опасаясь нежелательных осложнений, вышел в соседнюю комнату, наблюдая оттуда, как озверевшие немцы наносили друг другу здоровенные удары.Шакун не выдержал. Он подскочил к наседавшим друг на друга Адольфу и Паулю и завертелся около.— Пауль, Пауль, что ты делаешь! — выкрикивал Шакун. — Адольф! Ну зачем ты!— Да ты что суешься к нам, русская свинья! — обернулся рассвирепевший Пауль, и Шакун получил от него меткий удар в зубы. Искры посыпались из глаз Шакуна. Он отлетел в сторону Адольфа и получил от того новый удар — в ухо. Обалдевший Шакун свалился к ногам Пауля, под быстрые удары его кованых сапог.Несколько минут немцы нещадно дубасили взвывшего Шакуна кулаками и ногами, пока, наконец, он не сумел подкатиться под чью-то койку.Борщенко, наблюдая за побоищем, заметил, что дерутся немцы по-своему, по-немецки. Все они не щадили физиономии противника, но в то же время обегали столы, боясь их опрокинуть. И даже табуретки, разбросанные по комнате, были перевернуты случайно, при падении немцев, сбитых с ног.Драка прекратилась мгновенно с появлением оберштурмфюрера Хенке. Видимо, ему позвонили, и он явился на место происшествия самолично.Всех пострадавших немедленно отправили в лазарет, который, кстати, был рядом.Шакун успел добраться до своей койки и прикладывал лезвие ножа к огромной шишке на лбу. При появлении Хенке он встал и вытянул руки по швам.Пока Хенке выяснял причину драки и кто ее затеял, из лазарета сообщили, что четверо на несколько дней останутся там. Остальные пострадавшие после обработки постепенно возвращались в казарму, залепленные пластырными лентами.Хенке не на шутку, встревожился.Война на Восточном фронте до предела выжала людские резервы Германии. Армии на Востоке ощущали постоянную нехватку в живой силе, таявшей под все нарастающими ударами русских. Здесь, на далеком островке, ресурсы охранных частей тоже были ограничены. И вдруг сразу выбывают четыре единицы! И хотя все пострадавшие обслуживали «западников», где было спокойнее, чем у русских, такой урон был чувствительным.Тут Хенке увидел стоявших у своих коек Шакуна и Борщенко.— Это еще что такое? — грозно спросил он, подходя ближе и разглядывая распухшую физиономию Шакуна. — Неужели ты посмел ударить кого-либо из них?…— Нет, господин оберштурмфюрер, я пробовал их разнять.— А-а-а, ну это другое дело, — смягчился Хенке. — Кто же это тебя так разделал?— Пауль и Адольф, господин оберштурмфюрер, — виновато отрапортовал Шакун.— Молодцы, здорово обработали! — похвалил Хенке и перенес свое внимание на Борщенко: — А ты не пробовал разнимать?— Нет, господин оберштурмфюрер! — ответил за Борщенко Шакун. — Он и меня останавливал, да я по глупости не послушался.— Постой, постой, — вдруг вспомнил Хенке. — Ты, Брагин, говорил мне, что среди моряков с тобой было трое своих, власовцев. Живы они еще?— Павел, докладывай! — заторопил Шакун, переводя вопрос Хенке.— Так точно, господин оберштурмфюрер, пока еще живы! — отрапортовал Борщенко. — Затаились. Они мне докладывают, что там делается.— Ага… Это хорошо. А если забрать их сюда? Пусть послужат в охране.— Павел, докладывай! — снова заторопил Шакун. — Плохо только, что не останется там моих глаз.Борщенко коротко подумал и решил:— Одного там надо оставить, господин оберштурмфюрер! А двух можно взять. Только их нельзя наряжать в охрану к русским. Их там сразу прикончат. А к западникам — вполне можно.— Именно к западникам и нужно, — согласился Хенке. — А как их фамилии?— Силантьев и Пархомов, господин оберштурмфюрер!Хенке вытащил книжку и записал.— Явишься сейчас в комендатуру! Я выдам распоряжение, а ты немедленно отправляйся в лагерь и выведи их из бараков. А завтра утром, к десяти, приведи ко мне!— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!— А они тоже говорят только по-русски?— Они знают немецкий, господин оберштурмфюрер!— Видишь, Брагин, они понимали, что немецкий язык им будет нужен. А ты — никак. Приказываю тебе учиться!— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер! Разрешите поставить их койки рядом с моей. Они мне помогут.— Хорошо!Хенке тут же распорядился приготовить койки.— Пойдешь за ними один! Там тебе переводчик не нужен! — приказал он.— Разрешите мне пойти с ним, господин оберштурмфюрер! — попросил Шакун, бывший переводчиком в разговоре Хенке с Борщенко.— Ты что, не слышал разве моего приказа?! — прикрикнул на него Хенке. — Оттуда тебя живого не выпустят! Понял?Через десять минут Борщенко получил в комендатуре необходимую бумажку и зашагал в лагерь, к «славянскому» сектору, обдумывая неожиданную возможность расширить свои силы в рядах врагов.Когда Борщенко пришел в ущелье, было уже поздно. Измученные трудом люди укладывались спать. В восьмом бараке он разыскал Смурова, и тот, обеспокоенный, сразу же провел его в кладовую.— Что случилось? По какому поводу так открыто?Борщенко рассказал, что случилось.— Теперь у нас есть возможность усилить связь с западными товарищами, — заключил он. — Разыскивай ребят. Надо с ними потолковать.Смуров вышел, и через несколько минут пришел Матвеев с Силантьевым и Пархомовым.Борщенко объяснил, что от них требуется.— А ну их к черту! — заругался Пархомов. — Андрей! Ну как у тебя хватило нахальства втягивать Кирилла Пархомова в такое грязное дело?! Нет, Пархомов не согласен!— Да ты что, товарищ Пархомов, называешь грязным делом?! — сурово напустился на него Матвеев. — Такая работа связана с постоянной смертельной опасностью и чаще всего заканчивается гибелью наших товарищей. А ты — «грязное дело»!Пархомов слушал смущенно, опустив голову.— Я, товарищ Матвеев, потомственный сибиряк! У меня вся семья коммунистическая. Отец, братья… Да они, если узнают, что я носил форму врага и служил им, хоть и не взаправду, не подадут мне руки! На другое — что хотите — готов! Но на это — нет! Кирилл Пархомов не согласен!— Замолчи, Кирилл! — прикрикнул вдруг Борщенко. — А как же я, твой друг и коммунист, хожу в этой самой форме? Я служу не врагам, а всем нам, нашему делу!…— Ты, Андрей, можешь. Ты выдержишь! — другим тоном заговорил Пархомов.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

— А я сразу же сорвусь, как пить дать, сорвусь! Не выдержу и заеду в ухо настоящему охраннику. А то и прострочу его из автомата! Вот и провалю всех. И тебя — в первую очередь!… Нет, Андрюха, я не гожусь. Не годен для таких штук Кирилл Пархомов! Не годен.Матвеев вопросительно посмотрел на Борщенко.— А не завалит он тебя, товарищ Борщенко, на самом деле? С таким настроением посылать его туда, пожалуй, действительно опасно.Пархомов обиженно поднял голову.— Это меня, Кирилла Пархомова, надо опасаться? Ты хватил через край, товарищ Матвеев! Конечно, я перед тобой один раз провинился. Но сейчас ты меня под самую печень подковырнул!Борщенко улыбнулся.— А ты, Кирилл, не городи чепухи. Не ломайся. Ты, товарищ Матвеев, меньше его слушай. Он меня никогда не подведет! Ои хитрый! Он любого гестаповца вокруг пальца обведет. Не придуривайся, Кирилл, и не отнимай понапрасну время.— Ну и черт! — восхитился Пархомов. — Ведь уговорил! Ладно, Андрюха! За тобой я пойду хоть в самое пекло! Записывай, что Пархомов согласен. Давай инструкцию!— А я справлюсь, Андрей Васильевич, как вы думаете? — спросил Силантьев.— Если Кирилл хитрый, то ты, товарищ Силантьев, смелый. А смелость и хитрость будут там как раз на месте. Собирайтесь оба быстрее. Сейчас вас проинструктирует товарищ Смуров. Наматывайте на ус все крепко. Понятно? А. со мной вы успеете поговорить по дороге.Через полчаса Борщенко шагал к Центру в сопровождении Пархомова и Силантьева — своих новых помощников в трудном и опасном деле.Так еще двое коммунистов вступили на дорогу, требующую нечеловеческой выдержки, находчивости и бесстрашия, а в первую очередь — самоотверженности до конца.Глава тринадцатаяНАЧАЛОСЬ…1Второй день стоят у причала транспортные суда «Берлин» и «Одер». Круглые сутки заключенные — «славяне» и «западники» — выгружают доставленные на судах мешки, бочки и ящики с продуктами, строительные материалы.Обычно для развлечения эсэсовцев корабли доставляли на остров длиннущие кинофильмы, героями которых были вездесущие гестаповцы. Казармы эсэсовцев снабжались свежими газетами и журналами, где властвовал тот же герой — вооруженный с головы до ног ариец, неудержимо покоряющий все новые и новые «жизненные пространства» для «Великой Германии».На этот раз привезенные газеты и журналы заметно отличались от тех, которые были доставлены три месяца назад. О победах на Восточном фронте сообщалось довольно скупо. Но зато обстоятельно объяснялась военная целесообразность «выпрямления» Восточного фронта, что потребовало глубокого отхода немецких армий на запад.Но, кроме этих газет, с кораблями прибыли живые люди. А в их передаче события на Востоке выглядели настолько мрачно, что говорить о них можно было только верным приятелям, и то с оглядкой.Особенно нетерпеливо ожидал прихода судов Густав Рейнер — капитан подводной лодки, базирующейся на острове.Затянувшийся ремонт подлодки закончился, и капитан Рейнер получил приказ привести лодку в состояние боевой готовности. Стало быть, предстояла новая операция. А чем она кончится — было известно только одному богу.Вот почему капитана Рейнера потянуло отвлечься от черных предчувствий и «по-сухопутному» провести время со своим давнишним знакомым и собутыльником — капитаном «Берлина» Штольцем.В последний раз оба судна — «Берлин» и «Одер» — были здесь в первых числах сентября. С того времени прошло почти три месяца. Срок немалый! И потому, как только суда пришвартовались к причалу и капитаны их выполнили все необходимые формальности, Рейнер уже сидел в капитанской каюте «Берлина» за столом, уставленным бутылками.Два капитана — подводный и надводный — то и дело прикладывались к рюмкам.— Куда девался обер Хенке? Почему он меня не встречал? — поинтересовался Штольц. — Его еще не убили заключенные?— Нет еще, но обязательно убьют! — безапелляционно заявил Рейнер. — Хенке не угробили до сих пор только потому, что он завел себе телохранителей из русских перебежчиков. Но они же его и прихлопнут при первом удобном случае.— А как майор Клюгхейтер? Все еще страдает либерализмом?— Майор неисправим! — категорически отрубил Рейнер. — Видимо, и отправка его сюда, на остров, не повлияла на его убеждения, что на Россию не надо было нападать, что наша политика по отношению к славянам — не уничтожение сорняков, а недопустимая жестокость. Он плохо кончит!— Да-а-а, майор добром не кончит! — согласился Штольц.— Он всегда был белой вороной! — продолжал Рейнер. — Вся их фамилия такова. Там, где в семье есть музыканты и писатели, там настоящего немца никогда не получится!— Что и говорить! У майора не такие руки, которыми Германия делает свою историю, — заметил Штольц.— Интеллигентские руки в лайковых перчатках не смогут служить фюреру! — продолжал Рейнер. — Нужна железная хватка и стальные когти, чтобы на наших дорогах всегда оставались глубокие следы. И чем глубже эти следы, тем тверже будут шаги Великой Германии!Откровенную беседу собутыльников нарушил почтительный стук. В дверь осторожно просунулась голова боцмана.— Господин капитан, вас спрашивает капитан Лутц.Штольц встал.— Придется тебе, дружище, побыть здесь одному, — сказал он Рейнеру. — Тут у нас одно неотложное дельце. Я вернусь быстро. Можешь пока почитать свежие газеты.Оставшись один, Рейнер взялся за газеты.Пробегая глазами по заголовкам, он накалялся все более, вслух выражая свое неудовольствие:— Черт знает что стало с генералами фюрера! Уже две трети наших территориальных завоеваний в России отдали обратно! Украина потеряна, русские форсировали Днепр, Киев оставлен. Какое же это, к черту, выпрямление фронта! И куда смотрит фюрер! К стенке надо таких генералов! К стенке!Рейнер смял газету и бросил ее под стол.— Хватит! Эти русские обнаглели после Сталинграда. Надо сбить с них спесь! Пора!В тридцатых годах Рейнер, изучив русский язык, два года жил в Советской России в качестве помощника атташе, но был уличен в шпионаже и выслан. После этого и началась «подводная» карьера Рейнера. Злоба к русским осталась у него навсегда.Когда через час в каюту вернулся Штольц в сопровождении Лутца и оберштурмфюрера Хенке, Рейнер был уже пьян. Увидев Хенке, он налился яростью:— А тебя, оказывается, еще не укокошил твой зубастый приближенный?! Придется эту миссию выполнить мне!Рейнер начал шарить рукой у пояса, позабыв, что снял с себя всю свою сбрую с пистолетом и кортиком сразу же, как только пришел в каюту.Хенке грубо осадил его.— Сидите, капитан Рейнер! Вы забываете, что со мной подобные шутки неуместны и опасны!Рейнер мешком завалился в кресло, но продолжал злобно выкрикивать:— Почему ты, чистокровный ариец, якшаешься со всякой славянской неполноценностью? Изменяешь идеям нашего фюрера! Уничтожать, уничтожать надо славянскую моль! Беспощадно! Пачками! А ты?! Тьфу, слюнтяй!— Заткнитесь, капитан! — еще грубее оборвал Рейнера Хенке. — Придет время — все будут уничтожены! А сейчас они еще нужны.— Не хочу ждать! — заревел от ярости Рейнер. — Выпалывать надо эти славянские сорняки! Они постоянно стоят на нашей дороге! Еще раз, обер, вы — слюнтяй! Сухопутная крыса! Тьфу!Хенке окончательно рассвирепел:— Вы много себе позволяете, капитан Рейнер! Очевидно, вы еще ни разу не были в гестапо! Я сейчас вызову своих людей, и вам придется отрезвиться в нашем изоляторе!— Меня?! Капитана подводной лодки?! Старого члена нацистской партии?!! Ах ты, сморчок!Штольц и Лутц с трудом предотвратили скандал. Но их попытка примирить бушевавшего Рейнера и кипевшего от ярости Хенке не удалась. Хенке уехал.Сожаления по поводу его отбытия никто из капитанов не высказал. Даже и они не любили гестаповцев.Всю ночь из капитанской каюты доносились песни вперемежку с буйными выкриками Рейнера и его проклятиями на голову либерала майора и «сухопутной крысы» Хенке. Только к утру капитаны заснули и в каюте установилась тишина.2Этим же вечером в глухом без окон складе при свете настоящей керосиновой лампы собрался подпольный комитет «славян», с участием председателя комитета «западников» Вальтера. Посты самоохраны были усилены и расставлены уже под началом штаба, приступившего к действию.Несколько раньше сюда были собраны для предварительной беседы командиры всех боевых отрядов и специальных групп, здесь они впервые встретились вместе, и теперь, тихо переговариваясь, обменивались впечатлениями, узнав, наконец, «кто есть кто».У высокого стола, служившего для сортировки складского имущества, сгрудились члены комитета, разбираясь в каком-то списке. Рядом, пристроившись на лавке, тихо беседовали Шерстнев и Борщенко, поглядывая на Пархомова и Таслунова, вполголоса обсуждавших большие возможности партизанских действий на острове. Привлекая всеобщее внимание, Матвеев и Митрофанов прикололи на доску у стола большую схематическую карту острова, с указанием всех дорог и объектов эсэсовцев.Когда появился Смуров и, пройдя к столу, стал перед собравшимися, чтобы без замедления начать заседание комитета, мгновенно установилась полная тишина. Несколько секунд молчал и Смуров, со скрытым волнением оглядывая притихших соратников, — лишь немногие из них знали до этого часа, кем был их староста в подпольной организации.— Товарищи, — негромко начал Смуров. — День, к которому мы так упорно и трудно готовились, пришел. Завтра мы нанесем внезапный удар по врагу, чтобы захватить его главные объекты на суше и корабли в гавани. Наша боевая операция начнется с наступлением темноты, в часы и минуты, строго продуманные и установленные штабом для каждого отряда, для каждой специальной группы.Смуров говорил медленно, без единого жеста, положив руки на стол.— Наша победа будет нелегкой. Враг по-военному хорошо организован, вооружен до зубов и жесток. Он физически силен и натренирован нас убивать. А наши отряды из изолированных «пятерок», не знавших друг друга, соединяются в целое лишь сегодня. Оружием мы обеспечили только специальные группы, предназначенные для первых ударов по врагу. Люди наши изнурены каторжным трудом и голодом.Смуров помолчал… Поднял голову.— Но в наши отряды отобраны опытные воины, уже прошедшие боевую школу на фронтах. К сегодняшнему дню они пришли без единого нарушения тайны своих отрядов, без единого провала, не теряя мужества и веры в победу. Мы сильны своей выдержкой и дисциплиной. Ненависть к врагу прибавит нам силы. И мы победим!Последние слова Смуров произнес с такой силой убежденности, что все присутствовавшие пришли в движение. Некоторые даже вскочили с мест. Смуров подождал, пока люди успокоились и установилась тишина.— Чтобы наше численное превосходство стало реальной силой, нам предстоит добыть оружие. А чтобы это преимущество не было затем утеряно — надо в первые же минуты лишить врата средств радиосвязи: радиостанций на мысе и на кораблях. Все это мы сможем обеспечить только внезапностью наших ударов и их строгой согласованностью во времени.Смуров сделал небольшую паузу.— Нельзя допустить, чтобы какая-либо случайность вызвала боевые действия в любом нашем звене раньше назначенного часа. Это неизбежно обернулось бы провалом всей операции и массовым истреблением эсэсовцами наших людей.Смуров замолчал, продолжая стоять, не снимая рук со стола. Все напряженно ждали, что он скажет дальше.— Наша подготовка к восстанию до сих пор была успешной потому, что и «славяне», и «западники» действовали совместно. Немецкие друзья, с помощью антифашистов на эсэсовских складах, смогли похитить для нас коробку с часами, необходимыми для командиров, и двадцать шесть комплектов эсэсовского обмундирования, которое нам очень нужно для специальных целей на первые полчаса борьбы. Это — важный вклад в наше общее дело!Смуров посмотрел на Вальтера, который мягко улыбнулся ему в ответ.— А теперь перейдем к конкретным вопросам. Слово начальнику штаба товарищу Цабеленко.Смуров сел. Встал Цабеленко.Среди командиров пробежал шепоток… Всего несколько человек знали тайну, что известный по четвертому бараку как малоразговорчивый солдат со странной украинской фамилией Цабенога в действительности — бывший начальник штаба дивизии полковник Цабеленко.Цабеленко четко прочел уже утвержденный комитетом приказ штаба, расписывающий завтрашнюю операцию по часам и минутам для каждого отряда и спецгруппы, и в скупых, точных выражениях прокомментировал основные положения приказа.Всеобщее внимание привлек раздел о захвате радиостанции на мысе.— Прорываться с боем и потерями на мыс через охраняемый перешеек бессмысленно, — пояснял Цабеленко, показывая на карте. — Пока мы достигнем радиостанции, эсэсовцы успеют радировать о восстании и вызовут самолеты. И тогда нам отрежут путь к бегству или потопят, если мы уже покинем остров. Радиостанцию надо вывести из строя внезапным ударом, в первые же минуты нашей операции. И подобраться к ней надо незаметно для врага.Далее Цабеленко прокомментировал два скупых пункта приказа, предусматривавших два параллельных варианта действий, перекрывающих друг друга. По первому варианту Пархомов (он же и был настойчивый автор этого варианта) проходит на мыс через перешеек легально, по разовому пропуску, который ему добыл Борщенко. Там он проникает на радиостанцию, врывается в аппаратную и выводит ее из строя.По второму варианту восьмерка опытных фронтовых разведчиков заранее, этой же ночью, переправляется на мыс в обход перешейка на шлюпке «Невы». Они высаживаются в ущелье, близко подступающее к радиостанции, и отсиживаются там в течение всего дня, а в назначенное время, в эсэсовской форме, достигают радиостанции, захватывают ее и взрывают аппаратуру.В обоих случаях с момента обнаружения смельчаков эсэсовцами на благополучное возвращение их из экспедиции надежды почти не было. Все эти товарищи заведомо шли на пожертвование своих жизней ради решения важной боевой задачи.Захват радиостанций на кораблях не представлял трудностей. Там, по сигналу к атаке, специальные группы в первые же секунды врываются в радиорубки и захватывают их.Последовавшие за выступлением Цабеленко рапорты командиров отрядов и групп были предельно краткими, занимая всего две-три минуты.Выступил и Пархомов:— Прошу извинить, что предстаю перед комитетом в обличье охранника. — Пархомов повернулся к Борщенко. — Меня и Силантьева Андрей Васильевич представил фашистам как своих сообщников. Конечно, это было нужно, но Пархомову приходится теперь щеголять в этой подлой шкуре…— Кирилл! — прервал его Борщенко. — Говори о деле. Дальше Пархомов уже вполне серьезно сказал всего несколько фраз:— Я надеюсь, что решу эту задачу один. Поэтому, если товарищи в ущелье за несколько минут до назначенного им срока услышат на радиостанции взрыв — они могут быть уверенными, что я сделал свое дело как надо.И, пользуясь суматохой, какую я там создам, пусть незаметно отплывают с мыса.— А ты? — спросил Матвеев.— Я, товарищ Матвеев, один. А их — восемь. Тут простая арифметика подсказывает, как обеспечить меньшие потери…Установилась всеобщая тишина.— А почему тебе потом не отойти к ущелью под прикрытием огня товарищей? — спросил Шерстнев. — И вместе с ними предпринять возвращение к своим?— Хотелось бы так сделать, Василий Иванович, но так не получается. Рассчитывал много раз — не получается. Потерь же нам не избежать. Вот и надо думать, как сделать их минимальными. А в данном случае достаточно уметь считать до девяти, чтобы найти лучшее решение. И затем, товарищи с оружием и в эсэсовской форме могут очень пригодиться в другом месте.Заговорил Смуров:— Комитет понимает положение, в каком окажутся товарищи на радиостанции, и предпримет некоторые другие меры, говорить о которых пока преждевременно.Пархомов посмотрел на Смурова и промолчал.— Ты все сказал, товарищ Пархомов?— Да. — Пархомов вернулся к Таслунову, глядевшему на него восторженными глазами, и сел на свое место.— Слово самому молодому командиру, партизану Таслунову, — объявил Смуров.Все уставились на Костю, явившегося в своем моряцком бушлате с надорванным в схватке рукавом, но с пистолетом на поясе. Он смущенно встал и заговорил так тихо, что Смуров попросил его начать снова.— Взрывчатку мы перетаскали в лабиринт над гротом, — еще более смущаясь, но громче продолжал Костя. — Там все уже приготовлено. Сам Борис Андреевич соединял. Экзаменовал нас здорово. Заучили твердо и отрепетировали трижды. Завтра Сергей и Леша в назначенный час подожгут шнур и уйдут. А я с Колей займусь второй операцией и подожгу свой шнур в то же время.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Кобуру бросил под ноги и запихнул под сиденье.Теперь он был готов к бою и твердо положил руки на автомат. «Живым не сдамся…»Машина остановилась у комендатуры, и все трое прошли в вестибюль.2В это самое время в гавани шла разгрузка судов. Стучали лебедки.Отряды Митрофанова и Анисимова, скрывая под одеждой оружие, уже давно занимали свои места, работая и ожидая сигнала к началу восстания.В капитанской каюте судна «Берлин» продолжалась попойка.Капитан подводной лодки Густав Рейнер разбушевался до штормового балла.— Мне надо быть на месте майора! — кричал он. — Я давил бы русских каждый день — перед завтраком, обедом и ужином! Для повышения аппетита!— Если у тебя так горит нутро, выйди на палубу и отведи свою душу, — предложил Лутц. — Там этих русских сейчас полным-полно.Рейнер несколько секунд ошалело смотрел на Лутца, а затем загорелся:— И выйду! И выдеру несколько сорняков!Шатаясь, Рейнер встал, разыскал свои ремни с пистолетом и кортиком, с трудом напялил все это на себя и отправился на палубу. Следом за ним, ожидая развлечений, поддерживая друг друга, зашагали и оба надводных капитана.На палубе Рейнер наткнулся на Митрофанова, который был за старшего над русскими. Он расставил их по заранее намеченному плану и наблюдал за работой, помогая там, где было особенно трудно. Настроение у Митрофанова было решительное. С нетерпением ожидал он приближающегося часа, когда будет подан сигнал для действия отрядов на обоих кораблях одновременно.Когда Рейнер вылез на палубу, Митрофанов стоял около Матвеева, который в такой день не остался в лагере, а включился в отряд Митрофанова и работал у люка.— Возьмешь на себя охранника, что стоит у канатной бухты? — тихо спросил Митрофанов.Матвеев коротким крюком гасил раскачивание троса от лебедки, поднимающей из трюма тяжелый ящик с каким-то оборудованием. Не глядя на Митрофанова, он коротко ответил:— Понял. Вижу. Хорошо.— Вот ты мне и нужен! — заорал Рейнер по-русски, направляясь к Митрофанову. Тот, не понимая, оглянулся.— Ты есть славянский сорняк на нашем арийском пути! — продолжал кричать Рейнер, приближаясь вплотную. — Я тебя сейчас буду выдергивать!— Уйди быстрее, тебе нельзя встревать! — бросил Матвеев Митрофанову и загородил его от Рейнера!— Ты есть славянская моль! — снова выкрикнул Рейнер и, не разобравшись, что перед ним уже другой русский, выстрелил. Пуля врезалась в палубу. Пистолет плясал в непослушной руке пьяного капитана.— Ах ты, фашистская мразь! — И Матвеев обрушил на голову Рейнера свой крюк.Рейнер рухнул на палубу, обливаясь кровью. К Матвееву одновременно бросились несколько охранников и ударами автоматов сбили его с ног.Штольц и Лутц попытались поднять своего незадачливого коллегу, но сами не удержались на ногах и растянулись рядом.Рейнер не шевелился. Лишь слабое мычание говорило, что он еще жив.Подоспевшие два матроса снесли Рейнера на пирс, где дежурила машина, и она сразу же увезла его в Центр, в госпиталь.Работа по разгрузке приостановилась. Всех заключенных собрали вместе. Охранники стояли с автоматами на изготовку.Матвеева подвели к борту.Вышедший вперед начальник охраны прокричал через переводчика:— Всякий, кто посмеет поднять руку на немца, расстреливается на месте!Стоявшие против Матвеева автоматчики приготовились.В груди Митрофанова бушевала буря. Ведь выступить раньше срока, не согласованна с другими — это значит сорвать всю операцию, загубить все дело, вызвать кровопролитную расправу, в которой сотни людей будут беспощадно растерзаны. Но и молчаливо смотреть на казнь товарища, пожертвовавшего собой во имя общего дела, было нечеловеческой пыткой. Дорогой Матвеев… Друг… Сашка… Прости… Слезы ползли неудержимо, застилая глаза, мешая видеть.Все заключенные были точно наэлектризованы. Не сговариваясь, они приготовились, не считаясь ни с чем, броситься на мучителей, выступить на защиту товарища. Одно движение — и вся масса людей ринулась бы на охранников. Но сильный голос Митрофанова приковал всех к месту:— Ни шагу! Стоять!— Товарищи! Спокойствие! — крикнул в свою очередь Матвеев. — Сохраните выдержку! Прощайте! Да здравствует свобода! Передайте…Автоматные очереди оборвали его голос. Матвеев, словно подрезанный колос, опустился на палубу… Эсэсовцы подняли его тело и бросили за борт.— Теперь снова за работу! — прокричал переводчик. Плеск воды полоснул по сердцам замерших заключенных.— За работу! По местам! — скомандовал дрожащим, но громким голосом Митрофанов. Слезы продолжали ползти по его щекам. — Спиридонов! Займи место Матвеева!Люди рассыпались по своим местам. Каждый понимал, почему сейчас так нужна выдержка, почему Митрофанов удержал их на месте. Да, иного выхода не было. Но пусть трепещут палачи!3Хенке приказал Борщенко и Хефтлигеру ожидать в вестибюле, а сам прошел в кабинет Реттгера. Нервы Борщенко были напряжены. Каждую минуту он ожидал появления Шакуна и лихорадочно строил всякие варианты своих действий.Мятущиеся мысли Борщенко перебросились на Рынина. Если опасность в лице Шакуна еще только подкрадывалась к Борщенко и сам он имел возможность встретить ее во всеоружии, с автоматом в руках, то положение Рынина было намного хуже. С неотступным угрюмым Кребсом, безоружный и беспомощный, он не имел путей к спасению. Рынина увезли сюда. Он должен быть где-то здесь. Если бы удалось незаметно передать ему пистолет!По большим настенным часам, висевшим в простенке, Борщенко видел, что до начала восстания осталось менее двух часов. Но сколько же времени еще придется сидеть здесь в ожидании неизвестности?Наконец Борщенко и Хефтлигера впустили к полковнику.Оба вошли в кабинет с автоматами на груди и, прошагав в ногу, остановились перед столом, вытянув руки по швам.Реттгер сидел неспокойно; толстым карандашом необыкновенной длины он нервно постукивал по золотому рыцарю. Рынин сидел в кресле; Хенке, как обычно, почтительно стоял. У двери дежурил мрачный Кребс с автоматом на груди.Реттгер резко говорил:— Вы, доктор Рынин, так и не объяснили мне, почему после дополнительных работ по вашим указаниям перестал действовать подъемник. Что случилось с выходным щитом? Почему его так заело, что сегодня невозможно было поднять, чтобы вывести из грота подлодку? Вы вместо объяснения напустили туман! Я не такой дурак, как вам кажется, доктор Рынин!— Я, полковник, сделал то, что надо было сделать. Реттгер злобно щелкнул карандашом по золоченому забралу рыцаря, отчего оно закрылось, и, медленно отчеканивая слова, добавил:— Еще вопрос, кому надо то, что вы сделали! Но если вы не освободите подлодку, мы, Рынин, не просто расстреляем вас, нет! Вы по-настоящему узнаете, что такое гестапо, да! Узнаете и пожалеете, что родились!Рынин посмотрел на часы, стоявшие на сейфе, и холодно сказал:— Вы, полковник, оказывается, всего лишь мелкий гестаповец застенка.— Молчите, Рынин! — стукнул Реттгер кулаком по столу. — Не доводите меня до крайности! Обеспечьте немедленное освобождение подлодки! Иначе я применю к вам крайние меры!— Я вам однажды уже объяснил, — невозмутимо продолжал Рынин, — с угрозами ко мне нет подхода.Красное лицо Реттгера повернулось к Борщенко.— Ты сможешь на него воздействовать?… Переведи, Хефтлигер!— Разрешите мне, господин полковник, переговорить с Рыниным наедине, — сказал Борщенко. — После разговора со мной он станет перед вами шелковым!Все еще не остывший от ярости полковник подозрительно посмотрел на Борщенко и неуверенно повернулся к Хенке.Тот пожал плечами.— Вы ничего не потеряете, господин штандартенфюрер. Брагин очень решительный субъект. В этом я сегодня убедился.— Ладно, Брагин. Сейчас ты поговоришь с Рыниным здесь. И помни, за обман мы не пощадим и тебя!Резко зазвонил телефон. Реттгер снял трубку и стал слушать.— Что-что? Как это случилось? Так… После окончания работы расстрелять каждого десятого русского! Проследите за этим лично и об исполнении доложите мне!Реттгер бросил трубку на рычаг, злобно посмотрел на Рынина, затем на Борщенко и нажал звонок. Немедленно вошел дежурный эсэсовец. Реттгер приказал:— До моего возвращения надеть на Рынина наручники! Держать здесь, в карцере. А ты, Кребс, будь около!В кабинет торопливо вошел майор Клюгхейтер. Он быстро приблизился к Реттгеру и что-то шепнул ему.— Уже знаю! — раздраженно ответил Реттгер. — Еду сейчас в госпиталь. Вернусь через час.И Реттгер вышел, сопровождаемый Хенке. Проклиная русских и Рейнера, он поехал в госпиталь. Не беспокойство за жизнь капитана понудило Реттгера лично посетить пострадавшего. Его беспокоил приказ о предстоящем выходе лодки в море. Если бы капитан Рейнер в другое время отправился в более далекое «плавание» — в самый ад! — Реттгер не моргнул бы и глазом. Но сейчас, когда каждый час надо быть готовым к отплытию, было о чем задуматься! А тут еще заклинился щит в гроте…Клюгхейтер, задержавшись в кабинете Реттгера, повернулся к Борщенко.— Брагин, следуй за мной! — приказал он по-русски.Борщенко взглянул на Рынина и медленно пошел позади майора.У крыльца стояла машина. Мотор ее работал.Указав Борщенко на заднее сиденье, где никого не было, Клюгхейтер сел рядом с шофером, и машина тронулась.Расстояние до тодтовской канцелярии майора было небольшое, и через несколько минут Борщенко уже входил в знакомый кабинет.Клюгхейтер сел за стол и, поглядывая на молчавшего Борщенко, задумался.Ему было о чем подумать…4Полчаса назад в кабинет майора ввалился растерзанный и перепуганный Шакун. Прерывисто дыша, он еще с порога начал выкрикивать:— Господин майор! Надо принять срочные меры. Брагин не Брагин! Он меня сейчас чуть не убил!Майор, не выносивший Шакуна, на этот раз отнесся к его выкрикам со всей серьезностью.— Рассказывай все по порядку! — приказал он.Шакун слизнул кровь, сочившуюся из пальца, порезанного стеклом, и, все еще тяжело дыша, продолжал:— Понимаете, господин майор, мне водяной помог! С рогатиной, большой!У обычно сдержанного майора глаза округлились. Шакун пояснил:— Он был у него на груди. Бородатый, в короне. И — вдруг его нету! Понимаете? Рогатина тройная, страшная! И он меня хотел убить!— Погоди, Шакун! Я ничего не понимаю. Что, тебя Брагин пытался заколоть рогатиной?— Да нет, господин майор! Этот водяной был с давних лет. Когда он еще был моряком. Бородатый, с трехзубой рогатиной. А теперь его у него не оказалось. А он исчезнуть не мог. Понимаете?— Я ничего не понимаю! — начал терять терпение майор. — Отвечай лучше на мои вопросы; может быть, я и сумею разобраться в твоей ереси…После ряда вопросов и путаных ответов майор Клюгхейтер постепенно уяснил события и задумался. Что Борщенко не Брагин, он знал уже давно. До сих пор майору не хотелось подводить под расстрел понравившегося ему умного, прямого и честного советского моряка, не по своему желанию принявшего на себя личину перебежчика. Майор понимал и всю сложность положения мнимого Брагина и даже подумывал взять его в услужение к себе. Но как же быть теперь?Теперь, как видно, придется принять меры к задержанию Борщенко. А к чему это приведет? Еще к одной кровавой расправе над невинным.— И потом, я должен сделать вам еще одно важное сообщение! — спохватился Шакун. — Русские замышляли напасть на арсенал, но потом передумали. Теперь они хотят захватить радиостанцию и вызвать сюда советские корабли и самолеты.Майор молча посмотрел на Шакуна, продолжая думать о Борщенко.— Ты кому-нибудь рассказывал о сегодняшней истории с Брагиным? — спросил он.— Нет, господин майор. Господина оберштурмфюрера на месте не оказалось. И я поспешил к вам — по ранжиру…Майор снова задумался.— Я, господин майор, уже давно заметил, что он не тот! — изливался Шакун. — Не так он себя держал! Не пьянствовал… И не убил за все время ни одного человека. Брагин был не такой…— Так ты давно заметил, что он не тот, не Брагин? — заинтересовался майор.— Да, почитай, с первого дня! И после тоже…— Что-то не пойму тебя, Шакун! — кривя душой, нарочито строго сказал майор. — Похоже, что ты все время был с ним заодно!— Да что вы, господин майор! — испугался Шакун. — Я совсем другой!…— Так получается, Шакун! — неумолимо продолжал майор. — Ты его выдал за Брагина! Ты рекомендовал его в охранники! Большое хвалебное послание о нем сочинил. Я ведь читал. И господин штандартенфюрер читал.— Что вы, что вы, господин майор! — в отчаянии воскликнул Шакун. — Да если бы я что-нибудь почуял в нем, я бы в ту же минуту доложил. Я бы…— Что ты меня путаешь! — сердито оборвал майор. — Ты передо мной не выкручивайся! Ты же сейчас признался, как с первого дня заметил, что он не тот, что он не Брагин! И молчал об этом, пока не подрался с ним сегодня! Заврался ты, Шакун…Шакун сразу вспотел, не зная, как выбраться из тупика, в который сам себя загнал.— Придется мне тебя арестовать! — еще строже сказал Клюгхейтер. — Ты обманул самого господина штандартенфюрера! И когда он узнает все это дело, он наверняка прикажет немедленно расстрелять вас обоих… вместе.Шакун побелел. Ноги его задрожали.— Господин майор, спасите! — взмолился он.— Вот что, Шакун, придется тебе намертво прикусить язык об этой истории! — строго сказал майор. — Я к Брагину приму меры, а тебя сейчас отправлю в карцер. Может, поумнеешь! Но если об этой истории узнает господин штандартенфюрер, конец тебе будет, Шакун! Понял? Скажешь, что я арестовал тебя за пререкания.— Буду вечным рабом вашим, господин майор! — От пережитого ужаса и открывшейся надежды на спасение Шакун ослабел. Слезы вдруг поползли по его грязным щекам. Вид его вызывал непреодолимое отвращение.Майор вызвал по телефону комендатуру и приказал выслать конвой за арестованным Шакуном. Через пять минут счастливый Шакун уже шагал под конвоем в карцер.5… И вот теперь, глядя на Борщенко, стоявшего с автоматом на груди, майор с беспокойством думал о тех репрессиях, которые неизбежно последуют за нападение на Рейнера…Но что же делать с этим советским моряком?— Вот что, Борщенко, — начал майор. — Я вас предупреждал, что если вы попадетесь — я уже не сумею вам помочь…Продолжительный звонок телефона прервал его мысль. Майор снял трубку и с беспокойством выслушал какое-то сообщение.— Умер?… Я сейчас приеду.Клюгхейтер посмотрел на часы.— Разговор с вами, Борщенко, я прерываю на час. На это время можете быть свободны.Борщенко облегченно вздохнул: «Если бы ты знал, майор, как мне нужен именно этот час!»— Разрешите идти, господин майор?— Да, идите. Нет, постойте… Оставьте автомат!Борщенко заколебался. Но, взглянув на майора, снял с груди автомат и положил на стол.— Теперь идите. И помните, только на час!— Точно через час буду у вас, господин майор!Борщенко повернулся и вышел.Немедленно уехал и Клюгхейтер……А когда он вернулся, то вспомнил вдруг предупреждение Шакуна о замысле русских захватить радиостанцию.Конечно, это глупая фантазия Шакуна. Но нет ли за ней чего-либо более реального? Например, попыток русских установить связь с работниками радиостанции?Майор забеспокоился.Вчера он подписывал пропуск (правда, разовый) на проход через перешеек охраннику из русских, некоему Пархомову. Не таится ли в этом факте начало новых неприятностей?Опасаясь всякого повода к массовым карательным мерам против заключенных, майор снял телефонную трубку и, соединившись с начальником караульной команды по охране мыса, сказал:— Вчера мною подписан разовый пропуск на проход через перешеек некоему Пархомову. Я аннулирую этот пропуск… Что? Только что прошел? Догоните! Отберите пропуск! А Пархомов пусть немедленно явится ко мне! Все! Доложите потом об исполнении!6Это распоряжение майора Пархомов опередил совсем не на много. Незадолго до этого он медленно проходил по перешейку, растянувшемуся в длину чуть ли не на полкилометра. Перешеек был узкий, скалистый, с обрывистыми берегами, на которые с грохотом накатывались высокие волны. У самого мыса он перегораживался стеной.В быстро надвинувшихся сумерках Пархомов не мог рассмотреть все так, как ему хотелось. Но стена чернела довольно внушительно. Она была сложена из местного камня. Посередине ее зияла амбразура для пулемета, а по гребню на вделанных в камни железных столбах в несколько рядов была натянута колючая проволока. С левой стороны к стене прижималась пристройка. У входа, освещенного фонарем, стоял часовой.«Тут с маху не проскочишь!» — раздумывал Пархомов, приближаясь к часовому.Часовой, проверив документы Пархомова и его разовый пропуск на метеорологическую станцию, дал сигнал.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Да ты что там, не понимаешь, с кем разговариваешь!! Что?! Ах, мерзавец!! Я сейчас же прикажу тебя арестовать!!!Борщенко быстро шепнул несколько слов Силантьеву, и тот с автоматом на изготовку ближе подошел к полковнику.Реттгер, все более распаляясь, изрыгал в телефон угрозы расстрелять всех работников коммутатора и, слушая в ответ издевательские подковырки и откровенный смех, в ярости с лязгом бросил трубку обратно на рычаг и ухватился за другой, красный аппарат тревоги.Но в трубке этого телефона он опять услышал тот же насмешливый голос…Борщенко холодно сказал:— Хватит, полковник. Сядьте!Пораженный дерзостью Брагина, Реттгер озадаченно вытаращил глаза и, остывая и настораживаясь, оглянулся по сторонам. В двух шагах от него с автоматом на изготовку стоял рослый Силантьев.При виде незнакомого автоматчика в глазах у полковника забегали тревожные огоньки. Он перевел глаза на Борщенко.— Что это значит, Брагин? И где майор?— Майор Клюгхейтер взят в плен и сейчас находится под стражей! — спокойно сказал Борщенко.— В какой плен? Кем? Что за бред?!— И вы, полковник, теперь тоже пленник! Вы находитесь сейчас в руках восставших узников вашего лагеря смерти!— Что за возмутительная мистификация, Брагин?! — все еще не веря своим ушам, резко спросил ошеломленный Реттгер. — И каким образом ты так сразу заговорил по-немецки?— Я не Брагин, полковник! Я советский моряк Борщенко, если это вас интересует, — невозмутимо продолжал Борщенко. — Кроме того, еще и член комитета, руководящего восстанием.Реттгер сжался, точно от удара, и, озираясь по сторонам, вскочил с кресла, готовый к борьбе.— Сидеть! — грозно крикнул Борщенко.Реттгер молча сел, продолжая исподлобья осматриваться.— Во избежание неожиданностей поднимите руки, полковник! Придется вас обыскать.Реттгер поднял руки. Силантьев содрал с круглого столика салфетку и быстро сложил на нее все содержимое карманов полковника.— Где же ваше оружие, полковник?— Как видишь, я безоружный.— Да, это странно, — удивился Борщенко. Он извлек из вещей, найденных у Реттгера, ключи от сейфа и стола.— Тебе важное поручение, Силантьев! Покончим с полковником — отправишься с автоматчиками в его управление и все содержимое сейфа и письменного стола выгрузи и увяжи. Все до единой бумажки! И вместе с картотекой на машине доставь немедленно в штаб.— Есть, товарищ Борщенко!Думая о своем. Реттгер вдруг ударил кулаком по столу:— Это все Шакун! Продажная собака! Расстреляю!— Этого предателя расстреляем мы, полковник, как только поймаем. К сожалению, он убежал. А вас мы прикончим раньше.— Вы что, мне угрожаете? — Реттгер грозно посмотрел на Борщенко. — Вся ваша затея с восстанием через несколько часов обернется по-иному. И моя расправа с вами будет беспощадной! Предупреждаю! Будете валяться у моих ног и просить милости!Наглость Реттгера удивила Борщенко.— Не знал я, что вы такой твердолобый, полковник! Учтите: нами захвачены арсенал и гавань. И здесь мы находимся не случайно. Комендатура и казарма — в наших руках. А сейчас уже заняты и ваше управление, и каземат. Все коммуникации острова перерезаны. Центр и гавань для эсэсовских команд уже недоступны! Вообще спасение для ваших отрядов теперь только в том, чтобы прятаться от нас в ущельях. Ясно вам теперь положение?Реттгер побледнел, однако продолжал так же угрожающе:— Даже это не спасет вас от нашей расправы, от нашей руки! И единственная возможность для тебя, Брагин, избежать страшной смерти — это слушаться сейчас моих приказов.Борщенко медленно сказал:— Чтобы вам было ясно все до конца, сообщу вам, полковник, что радиостанция нами выведена из строя! Так что не рассчитывайте на помощь извне!Глаза Реттгера засверкали. Все более меняясь в лице, он оглянулся и неожиданно прыгнул на Силантьева, ухватившись за его автомат. Силантьев резко отбросил Реттгера, и тот кинулся к двери. Здесь эсэсовца перехватил Борщенко, сдерживая кипевшую ярость, тряхнул его за шиворот и сунул в кресло, придавив к сиденью.Реттгер не издал ни звука и тяжело дышал. Он был красный. Глаза сверкали не только злобой, но и страхом, который начал, наконец, наполнять все его существо.— Вот что, полковник, предупреждаю! — резко сказал Борщенко. — Если с вашей стороны будет еще хоть малейшая попытка сопротивляться, мы вас скрутим веревками!Реттгер продолжал молчать, в бессилии озираясь, как хищник, попавший в ловушку.— У вас есть единственная возможность отсрочить конец своей поганой жизни, — жестко сказал Борщенко, — но вы должны принять одно условие — условие нашего комитета.— Говорите ваше условие, — хрипло выдавил Реттгер. — Я, возможно, приму его.— В помещении радиостанции находится наш товарищ. Прикажите, чтобы эсэсовцы его не трогали. Пока он будет жить, ваша жизнь в безопасности. Если его там убьют, вы будете немедленно казнены!— Соедините меня с мысом. Я прикажу, чтобы его не трогали, — глухо сказал Реттгер.5В конторе гавани, где расположился штаб восставших, было оживленно и многолюдно, но во всем чувствовалась умелая организованность. Начальник штаба полковник Цабеленко сидел за большим столом у телефона. За его спиной, на стене, висела подробная карта острова, с красными и синими стрелками и другими знаками, отражавшими ход операции «Свобода».Сейчас перед Цабеленко виновато стоял командир специального отряда Ачкасов. Вчера его отряд без потерь перерезал дорогу через ущелье, ведущую от эсэсовских казарм в северной части острова к Центру. А сегодня, по собственной инициативе, Ачкасов продолжил эту операцию. И теперь, докладывая, волновался:— Эту группу эсэсовцев, товарищ полковник, мы загнали в пещеру, затем с боем ворвались туда и уничтожили их всех до единого…— Сколько их было?— Двенадцать.— Наши потери?— Восемь убитых и двое раненых.— Необдуманные действия и неоправданные потери, товарищ Ачкасов! — Цабеленко нахмурился. — Докладывайте дальше.— Вторая наша группа из восьми человек, с автоматами и двумя ручными пулеметами, проникла за казармы и перерезала дорогу, ведущую к мысу. Эсэсовцы, попав в клещи, в панике рванулись по этой дороге как сумасшедшие. Оставили убитыми четырнадцать человек. Около двадцати, вместе с ранеными, все же прорвались. В результате мы заняли казармы и удерживаем под контролем северную дорогу к мысу.— Какие потери понесла вторая группа?— Она вела огонь из-за укрытий и потерь не имела, если не считать одного легкораненого, который остался в строю.— Всё?— Всё, товарищ полковник.— Окончилась ваша операция хорошо, но ее можно было провести лучше. Как вы, кадровый командир, позволили штурм пещеры, когда враг находился в лучшем положении? Разве была необходимость в таком штурме?— Бойцов нельзя было удержать, товарищ полковник.— То есть вы не сумели их удержать. Не оправдали себя как командир.— Виноват, товарищ начальник штаба. Вы правы. Я действительно сам первый ворвался в эту пещеру. Не было сил удержаться… Накипело, товарищ начальник штаба. У всех накипело…Цабеленко пристально посмотрел на Ачкасова и несколько минут молчал. Потом добавил уже без обычной для него краткости и строгости:— Вы, товарищ Ачкасов, знали, что поставленные штабом задачи были уже решены. Все стратегические пункты нами заняты. Подступы к ним надежно прикрыты. После этого вступать в бой с врагом надо, только пресекая его передвижения или прямые вылазки против нас. Штурмовать пещеры нам не нужно. Наша задача теперь, как решил комитет, — сохранить более исстрадавшихся людей…— Я спохватился и вспомнил об этом, когда было уже поздно, товарищ полковник.— О вашем проступке, товарищ Ачкасов, я доложу на комитете. А вам приказываю больше таких срывов не допускать.— Слушаюсь, товарищ полковник.— Можете идти.Ачкасов вышел, а в штаб, в сопровождении Борщенко, энергично вошел Смуров. Он уселся за свой стол и сразу же погрузился в дела. Борщенко молча устроился у окна в ожидании привода пленного Реттгера.Реттгера ввели в штаб. С опущенной головой, вздрагивая от каждого лязга оружия, он уже не напоминал того всесильного лагерфюрера, который еще вчера угрожал восставшим кровавой расправой.Реттгера усадили в деревянное кресло у стола. Конвоиры стали по сторонам. Они внимательно следили за каждым его движением.Эсэсовец поднял голову и отшатнулся, узнав Смурова.— Что, полковник, не ожидали встретить меня на этом месте? — негромко спросил Смуров. — Придется теперь мне задавать вам вопросы. Будете отвечать?— Спрашивайте. — Реттгер снова опустил голову.— Для каких целей создавался здесь тайник? Подземное жилье? Скрытые стоянки для подлодок? Запасы оружия и взрывчатки?— Мне это неизвестно. Нам положено знать только то, что необходимо.— А как вы сами думаете? Я хочу знать ваше мнение!Реттгер молчал, уставившись на свои потускневшие за сутки сапоги.— Вероятно, подобные тайники — на костях невольных узников! — создаются вашими «коллегами» и на континенте. И вы, несомненно, понимаете, что строительство таких тайников вызвано разгромом ваших армий под Сталинградом, на Курской дуге, переломом на всех фронтах не в вашу пользу… Предчувствием поражения и расплаты за преступления… Это вам ясно, надеюсь?Стиснув челюсти, Реттгер продолжал молчать. Крупные капли пота выступили на его багровом лице.— Что же вы молчите, полковник? Боитесь признать, что уже готовите укрытия для награбленных ценностей и секретных архивов, чтобы потом снова приняться за старое? Не выйдет, полковник! Наш народ покончит с вашим «дранг нах Остен» навсегда!Реттгер вытащил из кармана платок и вытер лицо.— Задам вам последний вопрос — он вполне в вашей компетенции… Когда вы собирались умертвить всех заключенных? И как? Пулеметами? Ядом?…Эсэсовец, словно от удара, весь сжался, втянул шею в плечи, лицо его из багрового стало серым.Несколько минут в комнате стояла грозная тишина. Затем Смуров заговорил снова:— Было решено вас повесить, полковник. Повесить так, чтобы видели вас на веревке все, кого вы обрекали на мучительную смерть. Но, к сожалению, мы этого не сделаем. Под угрозой жизнь нашего товарища. Мы отправим вас к мысу, для обмена…— Разрешите закурить, — глухо попросил Реттгер.— Черт с вами, курите!Вздрагивающей рукой Реттгер вытащил портсигар.— Полковник может покурить и в машине! — вмешался Борщенко. — Нам надо торопиться.— Вы правы, — согласился Смуров. — Надо успеть с этой операцией, пока еще светло. Поезжайте.Реттгер с трудом встал с нераскрытым портсигаром в руке и, сопровождаемый конвоирами, вышел из штаба.Усаживаясь в машину, Борщенко предупредил:— Учтите, полковник, что, если с вашей стороны при обмене вас на нашего товарища последует какое-либо коварство, мы задержимся на острове для того, чтобы полностью очистить его от всей, подобной вам, нечисти!Машина Реттгера была просторной. Его посадили рядом с шофером. Позади уселись Борщенко и Силантьев, с автоматами, ручным пулеметом и гранатами.— Саулич, трогай! — приказал Борщенко и обратился к Реттгеру: — Под каким названием значится остров на ваших эсэсовских картах?— Он на картах не обозначен…— Ну, мы его теперь обозначим! — медленно сказал Борщенко. — Больше островом истребления и вашим тайным гнездом он не будет!Реттгер не отозвался и зябко поежился.Дальше ехали молча. Слышался лишь свист пронзительного ветра да попискивание амортизаторов тяжелой машины. Мела легкая поземка.Когда добрались до главной дороги, поехали быстрее. И вскоре машина, обогнув скалу, остановилась у начала мыса.— Подъезжайте ближе, — предложил Реттгер. — Отсюда идти не меньше трехсот метров.— Ничего, полковник. Так надежней…Реттгер вынул платок и помахал им над головой.От караульного помещения какой-то эсэсовец неуверенно, с оглядкой направился к машине. Когда он подошел близко, Реттгер обрадовался:— Это ты, Хенке? Хорошо, что ты жив. Теперь слушай… Бери с собой вот этого, — полковник кивнул на вышедшего из машины Силантьева, — и проведи его к русскому, который засел на радиостанции. Потом доставь обоих сюда, ко мне…— Но, господин полковник, тот русский уже убил шестерых наших. Как же можно его выпустить после этого? Да и этот — с автоматом…— Молчать! — Реттгер покраснел. — Выполняй мой приказ! От этого зависит мое освобождение.Хенке откозырнул и с беспокойством, часто оглядываясь, зашагал впереди Силантьева.Борщенко проследил, как Силантьев и Хенке прошли мимо часового и скрылись за дверью проходной.Минуты ожидания тянулись медленно. Реттгер сидел мрачный, беспокойно ворочаясь, опасаясь, что произойдет что-либо непредвиденное и он в последнюю минуту получит в спину автоматную очередь.Но вот дверь открылась и из проходной вышли трое: Хенке, Силантьев и Пархомов. Фуражка Пархомова была лихо сдвинута на затылок, на поясе висели гранаты, в руках был автомат.— Выходите, полковник! — приказал Борщенко.В машине остался только шофер, который сразу же развернул ее для обратного пути.— А вы не пристрелите меня здесь на прощанье? — спросил Реттгер, ежась под жестким взглядом Борщенко. — Или, может быть, вздумаете увезти меня обратно?— Зачем спрашиваете, полковник? — резко обрезал Борщенко. — Вы же хорошо знаете коммунистов. Сколько их замучили? И разве коммунисты продавали вам свою честь? Или слово у них расходилось с делом? Нет, полковник, успокойтесь. Нам чужды ваши грязные приемы коварства!Реттгер побагровел, но не сказал более ни слова.Подошел Хенке со спутниками.Борщенко схватил руку улыбающегося Пархомова и крепко стиснул.— Садись скорее в машину. Разговор — потом. Мне еще надо выполнить некоторые свои обязанности.Пархомов послушно влез в машину, а Борщенко повернулся к Реттгеру.— Вы свободны, полковник!— А ты еще постой здесь! — приказал Реттгер Хенке. — Пока я отойду подальше.И он зашагал по перешейку, беспокойно оглядываясь и все ускоряя шаги.— Можете идти, Хенке! — предложил Борщенко. Пораженный Хенке, ничего не понимая, спросил:— Разве ты, Брагин, не с нами? И как ты… заговорил?Борщенко, не отвечая, повернулся к машине, открыл дверцу и сел рядом с Пархомовым. С другой стороны сразу же сел Силантьев.— Поехали, Саулич! Быстрее…Машина рванулась и, завернув за скалу, быстро помчалась прочь.Только теперь Борщенко разглядел, что голова Пархомова в крови. Кровью был пропитан и платок, стягивавший левую руку.— Ты что, ранен?— Да, слегка. Лезли, сволочи! Но Пархомова отправить на тот свет нелегко!— Сейчас тебя перевяжем.— Не надо. Потом. А вот если найдется что поесть — не откажусь… Ведь Пархомов не рассчитывал долго существовать. Поэтому и не запасся продуктами. Понимаешь? А. теперь Пархомов опять готов в далекое плавание.— Ах ты, неуемный сибиряк! — Борщенко любовно хлопнул его по плечу и приказал:— Саулич, остановись! Короткий привал. Тут у меня под сиденьем есть сумка с едой.Машина остановилась.— Вылезайте пока. Я все достану и приготовлю.Пархомов и Силантьев вышли и, согреваясь, закружились около машины.Вдруг Силантьев остановился, внимательно вглядываясь.Какой-то человек, размахивая руками и что-то выкрикивая, торопливо спускался с осыпи. Вот он споткнулся, потом вскочил на ноги, и, выбравшись на дорогу, бегом припустился к машине.Это был Шакун.Он узнал машину полковника и, разглядев около нее людей в форме охранников, поспешил, боясь, что машина уедет раньше, чем он успеет добежать.Тяжело дыша, он еще издали закричал:— Господин полковник, подождите! Важные новости!…— Чего он орет? — спросил Пархомов, не разобрав слов. Неожиданно выйдя из-за машины, он схватил подбежавшего Шакуна за руку.— Стой! Кого ищешь, иуда?!Ошеломленный Шакун несколько секунд стоял неподвижно, но, поняв, что попал не к тем, к кому хотел, рванулся, пытаясь освободиться.— Не торопись, стерва продажная! От Пархомова уйти трудно!— Пусти! — закричал Шакун, изворачиваясь, и вдруг, выхватив свободной рукой нож, ударил Пархомова в грудь.Пархомов охнул и упал на колени, а затем повалился набок.Силантьев бросился к ним, перехватил руку власовца и стиснул ее, как клещами. Шакун скорчился, тяжелый нож выпал из его руки и вонзился в землю.Из машины выскочил Борщенко. Он подбежал к Пархомову, подхватил его за плечи, перевернул на спину и осторожно приподнял голову.— Кирилл, что с тобой? Кирилл!Пархомов задыхался.— Пархомов… еще… пойдет… в далекое… плавание…Он сильно вздрогнул, как бы напрягаясь в усилии освободиться от чего-то, стиснувшего его, и сразу вытянулся, застывая.— Кирилл… дорогой… друг… — тихо окликал Борщенко, но Пархомов уже ничего не слышал, и открытые его глаза не видели, как менялось лицо друга.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Борщенко осторожно опустил голову Пархомова на землю и поднялся, грозный и страшный.Шакун с ужасом смотрел, как Борщенко молча прошел к машине, взял с сиденья автомат и вернулся на дорогу. Власовец истошно заверещал и попытался вывернуться, но, стиснутый железными руками Силантьева, заплясал на месте.— Павел! Не убивай! — дико закричал он. — Не убивай, Павел! Я буду тебе служить!Борщенко молчал, ненавидящим, беспощадным взглядом прожигая Шакуна насквозь.— Я отдам тебе свое золото! Павел!… Вот оно у меня — бери!… — Шакун полез к себе за пазуху, но Силантьев ударил его по руке, и он взвыл…Борщенко поднял автомат.— За все твои черные злодеяния примешь сейчас свою смерть! Приготовься!Шакун упал на колени:— Я буду твоим рабом, Павел! Не убивай только меня! Павел!— Силантьев, отпусти его! — сказал Борщенко неумолимо.Получив свободу, Шакун вскочил на ноги и прыгнул в сторону. Он успел пробежать несколько шагов, а затем, простроченный автоматной очередью, споткнулся. Голова его подвернулась, зубастый рот по-звериному оскалился.Борщенко стрелял, пока не опорожнил всю обойму. Потом, шатаясь, вернулся к мертвому Пархомову. Вдвоем с Силантьевым они внесли его в машину и усадили между, собой.Когда подъехали к штабу, там уже собралась толпа. Все бросились к медленно подошедшей машине, но сразу же отпрянули от нее, когда Борщенко и Силантьев бережно вынесли Пархомова.Не так, совсем не так готовились встретить своего героя его друзья и товарищи!ЗАКЛЮЧЕНИЕОт неистовых ударов восставших эсэсовцы укрылись на мысе. В стене, отделяющей мыс от острова, они пробили дополнительно еще две амбразуры и установили там пулеметы. Не спуская глаз с перешейка, эсэсовцы с минуты на минуту ждали штурма.И хотя восставшие рвались в бой, горя желанием рассчитаться со своими мучителями, истребить их всех до единого, комитет штурма не разрешил. Чтобы прорваться на мыс по перешейку, пришлось бы потерять людей в несколько раз больше, чем было засевших там эсэсовцев.По приказу комитета началась энергичная подготовка к отплытию. На судах с новыми названиями на бортах — «Москва» и «Нева» — круглые сутки кипела работа. Сюда доставили из арсенала все оружие, какое там оставалось. Со складов, из столовой и госпиталя вывезли на суда и все продовольственные запасы, приготовленные эсэсовцами для себя. Сараи с полусгнившей брюквой, заготовленной для заключенных, подожгли.В гестаповском подземном каземате и в карцерах нашли в живых только четверых узников. Среди них Борщенко узнал советского моряка, оказавшего сопротивление в гестапо и отказавшегося работать на врага. Он сильно пострадал от побоев и был крайне истощен. Когда моряк, поддерживаемый под руки, поднимался на палубу «Москвы», глаза его светились торжеством и энергией.Не доживших до освобождения мучеников каземата торжественно похоронили вместе с погибшими в боях.К утру третьего дня все работы были завершены. Прежде чем покинуть остров, восставшие с ожесточением разгромили и подожгли казармы и все другие строения эсэсовцев. Не пожалели и свои бараки, — мощное пламя долго бушевало над ущельями «славян» и «западников», отражаясь багровыми бликами на беспокойных темных тучах.Начался отвод отрядов на территорию гавани для посадки на суда. Одновременно минировали подступы к гавани. Для этого использовали мины, неведомо для каких будущих диверсий завезенные эсэсовцами в арсенал острова.— Пусть эти мины останутся здесь нашими мстителями! — сказал Митрофанов, руководивший минерами.К середине дня посадка на суда была закончена. Уже убрали сходни, когда неожиданно послышался нарастающий рев моторов. На дороге от мыса показалась машина Реттгера, мчавшаяся на большой скорости. Дверные стекла ее были опущены, верх открыт, и оттуда торчали стволы пулемета и автоматов. Машину сопровождали мотоциклисты. Позади следовали два фургона с эсэсовцами-автоматчиками.Рассчитывая на полную безнаказанность в такие минуты, вся эта моторизованная группа эсэсовцев по сигналу Реттгера, сидевшего в первой машине, с ходу открыла беглый огонь по кораблям из пулеметов и автоматов.— Я, видимо, не доживу до возмездия этому палачу! — с горечью воскликнул доктор Ольсен, сильно исхудавший за последнюю неделю, проведенную в карцере гестапо, и теперь только что вышедший на палубу!— Фашизм вырастил целую армию таких палачей, — отозвался Рынин. — И они еще долго будут отравлять атмосферу нашей планеты…Моторизованная группа эсэсовцев продолжала быстро приближаться, ведя беспорядочный огонь в сторону судов. И вдруг один за другим начались взрывы. Машина Реттгера первой взлетела на воздух. Взрывались и мотоциклисты, по инерции продолжавшие движение.Эсэсовцы, находящиеся в фургонах, резко затормозили, в считанные секунды развернулись и умчались обратно, не интересуясь останками своего высокого начальства.Множество возбужденных людей столпилось на палубах, наблюдая за событиями на берегу. Криками «ура», свистом и улюлюканьем проводили они удиравших эсэсовцев, радуясь, что главный палач нашел заслуженный конец.— Вот и возмездие, доктор Ольсен, — сказал Рынин. — Теперь вы довольны?— Да! Впервые на этом проклятом острове я счастлив…Отданы команды к отплытию. Медленно отшвартовались корабли от причала под протяжные гудки, отозвавшиеся многократным эхом в ущельях острова, над могилами погибших, замученных и расстрелянных узников, не склонивших голов перед фашистскими извергами…Осторожно суда вышли через фиорд в открытый океан и, набирая скорость, взяли курс к советским берегам.В кают-компании «Москвы» впервые вместе собрались оба комитета — «славян» и «западников» — для заключительного общего заседания. Оно было недолгим и закончилось, когда советские радиостанции начали передавать Тегеранскую декларацию трех держав.Президент Соединенных Штатов, премьер-министр Великобритании и премьер-министр Советского Союза провозглашали общую волю к полному разгрому всех вооруженных сил и военной промышленности Германии. С особой силой прозвучали слова декларации о совместных действиях союзников по обеспечению будущего мира:«…Что касается мирного времени, то мы уверены, что существующее между нами согласие обеспечит прочный мир. Мы полностью признаем высокую ответственность, лежащую на нас и на всех Объединенных Нациях, за осуществление такого мира, который получит одобрение подавляющей массы народов земного шара и который устранит бедствия и ужасы войны на многие поколения…»Все комитетчики в едином порыве торжественно встали, соединились в круг и подняли руки, скрепленные в пожатии дружбы. Никто из них в то время не подозревал, что верным борцом за эти великие принципы мира останется только Советский Союз, что другие стороны уже тогда втайне начали подготовку к новой войне, а затем вновь и вновь будут возрождать тот же проклятый народами немецкий милитаризм и кровавый фашизм, которые на многие поколения оставили на земле память о неисчислимых страданиях и гибели миллионов людей…Все большую скорость набирали корабли. Палубы попрежнему были полны народа. Молодежная группа держалась вместе, с Костей Таслуновым в центре. Тут же был и Кузьмич с Епифаном на руках.Постепенно расплывались в тумане очертания острова. И пока не исчезли в черных облаках заснеженные вершины суровых скал, люди не расходились, переполненные сложными, острыми чувствами: и горечью потерь, и ненавистью к фашизму, и непередаваемым счастьем вновь обретенной, завоеванной свободы…ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬДля среднего и старшего возрастаЧевычелов Дмитрий ИвановичОСТРОВ НА КАРТЕ НЕ ОБОЗНАЧЕНОтветственный редактор В. А. Чикмарев. Художественный редактор Г, П. Фильчаков. Технический редактор Т. Д. Раткевич. Корректоры Л. К. Малявко и Г. М. Шукан. Подписано к набору 23/ IX 1971 г.Подписано к печати 29/И 1972 г.Формат 84X108V32— Бум, Н* 2. Печ. л. 9, 5. Усл. печ. л. 15, 96. Уч.-изд. л. 16, 58.Тираж 75 000 экз.ТП 1972 № 581, Ленинградское отделение ордена Трудового Красного Знамени издательства «Детская литература» Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Ленинград, 192187, наб. Кутузова, 6. Заказ № 1956. Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор» имени А. М. Горького Главполнграфпрома Комитета но печати при Совете Министров СССР, г, Ленинград, Гатчинская ул., 26.Цена 64 коп.Ленинград 1972Издательство «Детская литература»ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕРисунки В. ОрловаБИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31