Безуглов Анатолий Алексеевич

Все, чего ее муж добивается, делается только своими руками и своей головой. — Приветствую вас, молодые люди! — раздался рядом низкий, с хрипотцой голос. Глеб и Лена обернулись — коренастый крепкий мужчина с редкими седыми волосами, тщательно зачесанными назад, держал в руках бутылку минеральной воды с надетыми на нее двумя тонкими стаканами и картонную тарелочку с пирожными. Возле него стояла высокая женщина в темно-синем шерстяном платье с воротником и манжетами из елецких кружев. — Добрый вечер! — обрадовался Глеб, сдвигая на мраморной столешнице пустую посуду. — Пристраивайтесь к нам. Это был начальник областного управления внутренних дел генерал-майор Игнат Прохорович Копылов с женой Зинаидой Савельевной. Лена тоже обменялась с ними приветствиями. — Духотища! — промокнул лоб платком Копылов, наливая себе и супруге минеральной воды. Без мундира генерал не смотрелся. Впрочем, Глеб чаще видел Копылова в домашнем и теперь не мог решить, как обращаться к нему — по имени-отчеству или же просто дядя Гоша. — Говорила тебе, овчинка выделки не стоит, — с укоризной произнесла Зинаида Савельевна. — По телевизору лучше. — Скажешь тоже, — покачал головой генерал. — Да и транслировать не будут. Я узнавал. — Его чуть ли не каждый день показывают, — не сдавалась жена. — Вам не нравится Антонов? — округлила глаза Лена. — Ничего особенного, — пожала плечами Зинаида Савельевна. — Такой ажиотаж, а из-за чего? На уровне художественной самодеятельности. — Это ты зря, Зинаида, — сказал Игнат Прохорович. — Действительно, простоват вроде, а что-то есть. За душу берет. — Он прекрасный мелодист! — подхватила Лена, потому что не могла сдержать своего восторга от концерта. — Антонов подобрал удачный образ, — вставил Глеб. — Свой парень, доступный, понятный… Словно ваш друг и поет только для вас. Людям всегда приятно то, что они легко воспринимают. А вообще-то о вкусах не спорят. Чарли Чаплин считал, что к искусству надо относиться по принципу — нравится или нет. — Это кто понимает и имеет свое суждение, — продолжала спорить Зинаида Савельевна. — Но скажи честно, Глебушка, неужели это, — она кивнула на дверь в зал, — стоит того, чтобы с выпученными глазами бисировать, кричать, выскакивать на сцену, как та девчонка? Разве нормальный человек… Во время концерта одна девица несколько раз выбегала с цветами, даже пыталась поцеловать руку певцу. — Фанатичка, — поддержал ее Глеб. — Но в таланте Антонову не откажешь. Жена генерала относилась к Глебу как к родному сыну (своих детей у Копыловых не было), и не только потому, что знала его чуть ли не с пеленок. Детский врач, Зинаида Савельевна спасла в свое время Глеба, когда у него был заворот кишок. — Господи, да покажи тебя несколько раз по телевизору, тут же станешь звездой! Экран — вот что делает славу! — сказала она, имея в виду домашние таланты Глеба: он неплохо играл на гитаре, и голос у него был — несильный, но приятный. — А что? — усмехнулся Игнат Прохорович. — Данные у тебя подходящие. Прогремел бы на весь Союз! И деньги бы лопатой греб. — Я не завидую, — улыбнулся Глеб. — Каждому свое. — Вообще с этими артистами — что в кино, что на эстраде — форменное помешательство, — развивала свою мысль Зинаида Савельевна. — Молятся на них, как на идолов, честное слово! Считается, посмотреть их вблизи — словно прикоснуться к святым мощам. А уж познакомиться!.. — Она махнула рукой. — Я еще понимаю — поклоняться гениальному уму ученого, таланту гениального писателя, изобретателя! Разве может идти в сравнение то, что дают человечеству они и что дают эти! Какой-нибудь академик всю жизнь бился и разрешил проблему, как накормить, согреть миллионы людей… И что же? Кто его знает? Кто забрасывает его цветами, ловит на улице — подпишите фотографию? Никто. А тут — спел шлягер, сразу на руках носят, все блага в кармане. Без пота, как говорится, и крови. — Насчет пота ты, Зиночка, того, — почесал затылок Игнат Прохорович. Видела, как у Антонова он по лицу ручьями лился? Нет, этот парень трудяга. Они тоже бесплатно завтраки не получают. — И музыку сам пишет! — поддержала генерала Лена. — Между прочим, — вставил свое веское слово Глеб, — Тургенев, наш писатель-классик, сравнивал работу певца с тяжелым крестьянским трудом. Юрий Гагарин как-то зашел к Зыкиной после концерта за кулисы и говорит: "Ну и перегрузки у тебя, Люда! Под стать космическим". Спор был прерван звонком, возвещавшим о конце антракта. Зрители шумно повалили в зал. Двинулись и Ярцевы с Копыловыми. — Как батя на новом месте? — спросил у Глеба генерал, когда они медленно продвигались с толпой по фойе. — Мой старикан доволен, — ответил Глеб. — Старикан, — усмехнулся Копылов. — Хочешь сказать, мы уже вышли в тираж, пора на пенсию? — Что вы, Игнат Прохорович, и в мыслях не было, — смутился Глеб. — Знаем мы вас, молодежь, — шутливо погрозил пальцем генерал. — Не терпится занять наше место. — Он вдруг погрустнел, посерьезнел. — Не спешите. Годы, они, брат, так быстро летят — не успеешь оглянуться. Вот, кажется, давно ли мы с твоим батей были такими же зелеными, как ты? Словно бы вчера, ан видишь… — Игнат Прохорович провел рукой по совершенно седой, без единого темного волоса, голове. Они разошлись по своим местам. После концерта поговорить с генеральской четой больше не пришлось. В раздевалке образовалась огромная очередь. Копыловы пристроились где-то в хвосте. А к Ярцевым, как только они вышли из дверей зала, протиснулась старушка-гардеробщица с дубленкой Лены и волчьей шубой Глеба. Надевая шапку у зеркала, Лена поймала на себе удивленный, не без оттенка зависти взгляд Зинаиды Савельевны. — Что скажешь, Фери? — спросил Глеб, когда они отъехали от Дворца спорта. — Полный кайф! — зажмурив от счастья глаза, сказала Лена. Она была еще во власти праздничной атмосферы концерта, переживала блеск огней, музыку, аплодисменты и цветы, к чему, казалось, имела сама непосредственное отношение. Происходило это, наверное, оттого, что они сидели с мужем в двух шагах от рампы, рядом с самыми именитыми, избранными людьми города. И еще Лену возвышало в ее глазах сознание того, что остальные несколько тысяч зрителей долго будут давиться в очереди за своими пальто, потом ждать автобуса и трястись в нем до дома, а они с Глебом катят в уютном теплом автомобиле, свободные и независимые от обстоятельств. — Говорят, эстрадные певцы зарабатывают кучу денег, — нарушила она молчание. — Тебя это волнует? — недовольно покосился на нее Глеб. — Я так… — стушевалась Лена, досадуя, что вылезла со своими глупыми мыслями. Глеб не любил мелкотравчатых мещанских разговоров. Она ждала упреков, насмешки, но он неожиданно задумчиво произнес: — Ты знаешь, а Зинаида Савельевна в чем-то права. Действительно, иным лавры достаются слишком легко. Да, миллионы телевизоров, транзисторов, магнитофонов и из пигмея делают великана! Угадай, кого я сейчас вспомнил? Лена знала, что не угадает, потому что не умела даже приблизительно проследить за ходом его мысли. Она отрицательно покачала головой. — Островского… Я имею в виду — драматурга, — сказал Глеб. Талантище, конечно, огромный! Вклад его в русскую литературу не оценить. А он признался как-то, что тридцать лет работает для русской сцены, написал более сорока пьес, давно уже не проходит ни одного дня, чтобы в нескольких театрах России не шли его пьесы, которые дали сборов только в императорских театрах более двух миллионов рублей, а он не может позволить себе отдохнуть хотя бы один месяц в году! Представляешь? — Неужели ему не хватало на жизнь? — удивилась Лена. — Островский так и писал: я только и делаю, что или работаю для театра, или обдумываю сюжет вперед, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без куска хлеба с огромной семьей. Вот так, мать… "Боже мой, — с нежностью подумала Лена, — какая у Глеба светлая голова. Все помнит". Он молча вел "Ладу", внимательно следя за скользкой дорогой. Лене хотелось слышать его голос, и она спросила: — Откуда твой папа знает Копыловых? — Тысячу лет знакомы. Вместе начинали работать в Ольховском районе. После войны. Дядя Гоша служил обыкновенным постовым милиционером. — Стоял на перекрестке и регулировал движение на дороге? — Да, Фери, — усмехнулся Глеб. — Ты у меня эрудит. Спутать регулировщика из ОРУДа и постового… — Не все же такие умные, как ты, — обиделась Лена. — Не фырчи, — миролюбиво сказал муж. — Понимаешь, постовой милиционер отвечает за порядок на каком-нибудь участке города. Например, на нашей улице. Чтоб на ней было все спокойно. — Понятно, — кивнула Лена. — А кем в Ольховке работал твой папа? — О, отец был на три головы выше Копылова! Зампред райисполкома! Потом дядя Гоша ездил учиться, вернулся уже в Средневолжск. И отца повысили, перевели в облисполком. Так они и шли оба вверх. — Глеб усмехнулся. — Да, история развивается по спирали. Отец снова работает в Ольховке. Так сказать, на круги своя… — Вернется, вернется еще в Средневолжск, — успокоила мужа Лена. Такой квартирой не бросаются. Когда Семена Матвеевича, ее свекра, направили в Ольховский район, в городе осталась за ним квартира. Четырехкомнатная, в самом центре, на проспекте Свободы. В этом же доме проживали и Копыловы. Глеб был прописан на площади отца и иногда заезжал туда, чтобы проверить, все ли спокойно и на месте. — Да, думаю, что старикан долго в Ольховке не задержится, — сказал Глеб, сворачивая к их девятиэтажке. Он обогнул дом, подъехал к гаражу. Заперев машину, они поднялись к себе. — Мать, я страшно голоден! — признался Глеб, целуя жену в губы. Лену обдало сладостной волной: муж давно не был так ласков. — Глебушка, милый, что тебе приготовить? — спросила Лена, схватив его руку и прижимая ее к своей груди. — Табака пожарить? Или лангет? Можно отбить и в кляре. — Действуй, мать, а я полезу в ванну. Лена пошла в спальню. Она слышала, как Глеб включил в большой комнате телевизор, затем в ванной комнате послышался шум воды. Она сняла праздничное платье, повесила в шкаф, накинула на себя прозрачный пеньюар, подаренный мужем ко дню рождения, присела на пуфик у трельяжа и посмотрелась в зеркало. Глаза у нее были счастливые и оттого глупые. Лена подумала, что в них слишком уж видно желание. "Ну и пусть!" — улыбнулась она, уже предвкушая всем своим горячим, нетерпеливым телом сладостные безумные минуты. Лена выдвинула ящичек, где хранила украшения, сняла серебряный витой браслет, серебряные сережки с бирюзой и такой же кулон, сложила все это в коробочку из-под французских духов, потом открыла длинный футляр из старинной тисненой кожи с потускневшей от времени монограммой — витиевато переплетенными заглавными буквами "Л" и "Г", — чтобы положить туда перстень, и обомлела. Футляр был пуст. — Странно, — пробормотала Лена, машинально шаря в ящичке. Затем она стала проверять другие коробочки с такой же монограммой. Они тоже были пусты. — Глеб! — закричала Лена. — Глеб! Но муж, вероятно, не слышал. Она бросилась в ванную. Глеб уже разделся до трусов, пробуя рукой пенящуюся от шампуня воду. — Ничего не понимаю… — испуганно сказала Лена. — Ты о чем? — повернулся к ней муж. — Драгоценности! Ну, бабушки Лики! Их нет! — Брось, — недоверчиво посмотрел на нее Глеб. — Сам пойди посмотри. Глеб торопливо вытер полотенцем пену с рук и двинулся вслед за женой в спальню. Лена в какой-то нервной лихорадке вынимала из трельяжного ящика свои украшения — клипсы, сережки, браслеты, кольца, нитки жемчуга, броши. Все это было в основном недорогое, для разных нарядов. Подарки самого Глеба, его и ее родителей. Но драгоценности, что хранились в футлярах с монограммой, исчезли. Кроме перстня, который Лена надевала на концерт. — Видишь, нет! — истерично крикнула она, демонстрируя пустые коробки. — Нету! — Успокойся, Фери! — проговорил Глеб. Он побледнел, на лбу резко обозначились две продольные морщины. — Может, ты сунула куда-нибудь? Вспомни! — Что я, чокнутая, да? Перед отъездом на концерт видела! Понимаешь, тут все лежало, на месте! Швырнув пустые футляры на трельяж, она прижала кулаки к глазам и тонко заголосила. — Фери, Фери… — растерялся Глеб. Он обнял жену за плечи, но она оттолкнула его, плюхнулась на постель и заплакала навзрыд. — Что… скажу… папе? — сквозь слезы выдавила она из себя. Прокутили, да? У Глеба на скулах заходили желваки. Он зябко поежился, переступая с ноги на ногу. — Ну, делай же что-нибудь! — взвизгнула Лена. — Чего стоишь? Конечно, это не твое! — Заткнись! — вдруг заорал Глеб. Лена от неожиданности замолчала и со страхом посмотрела на мужа. — Прости… — пробормотал он. — Прости, Фери… Я понимаю… Но нельзя же так убиваться. — И стал гладить ее по голове. Лена схватила его руку, прижала к губам. — И ты извини, — тихо прошептала она. — Я вела себя отвратительно. Дурочка, это точно. Но… Это ведь не какая-нибудь бижутерия! Сам знаешь бриллианты, платина, золото. Отец с ума сойдет! Глеб распахнул шкаф. — Ты что? — удивилась Лена. — Нас обворовали! Понимаешь, здесь кто-то был! — зловеще-спокойно сказал он. И только теперь до нее дошел жуткий смысл происшедшего. Лена встала и принялась вместе с мужем осматривать вещи. Его и ее кожаные пальто висели на месте. Мохеровая шаль и свитер тоже. Нетронутыми остались и многочисленные платья Лены, коробки с туфлями, костюмы Глеба, его кожаный пиджак и ни разу не надеванные мужские немецкие сапоги "саламандра". — Тут все вроде цело, — мрачно констатировал Глеб. — А в комнате? — Глеб, вода! — вспомнила Лена. Со словами "ах, черт!" он побежал в ванную. И вовремя. Пенная шапка уже вываливалась из ванны. Глеб закрыл краны и вернулся к жене. — Оденься, — сказала она. — Простудишься. Он натянул на себя спортивный костюм "адидас", и оба супруга пошли ревизовать большую комнату. Первым делом занялись стенкой. Лена дотошно пересчитывала хрустальные вазы, фужеры, наборы с богемскими рюмками и бокалами. Затем осмотрела ледериновые коробки с серебряными столовыми приборами. Все было на месте. Как и прочие дорогие и недорогие безделушки: фарфоровые статуэтки, настольные зажигалки, паркер с золотым пером, китайское блюдо семнадцатого века, севрский сервиз. Радиоаппаратура — а она стоила очень дорого, все японского производства: "сони" и "джи-ви-си" — не заинтересовала вора. — Смотри, и дубленка моя здесь, — показал на вешалку в прихожей Глеб. — Наверное, фасон не понравился, — мрачно сострил он. — Ты еще шутишь, — вздохнула Лена. — Что же теперь — вешаться? — усмехнулся муж. — Но как они вошли? — Он осмотрел входную дверь, замки. — Вроде все цело. — Что гадать, — сказала Лена и, неожиданно для себя, решительно произнесла: — Вот что, Глеб, звони-ка Игнату Прохоровичу! Срочно! — Погоди, — отмахнулся он. — Так время!.. Понимаешь? Время дорого! Воры успеют скрыться! — Не волнуйся, — осклабился Глеб, — уже скрылись. — Ну, знаешь! — возмутилась Лена. — Ради бога! Пожалуйста! — Глеб направился в комнату, снова начиная злиться. — Сейчас примчится куча милиционеров, начнутся вопросы, допросы. Он снял, трубку. — Только я хотел бы знать, как к этому отнесется Антон Викентьевич? — А как? — удивленно спросила Лена. — Я думаю, папа поступил бы именно так. — Ты уверена? — Глеб, играя трубкой, внимательно смотрел на жену. И Лена вдруг почувствовала, что твердой уверенности на этот счет у нее нет. Она почему-то представила себе не отца, а бабушку. Бабу Лику, Леокадию Модестовну. Властную, надменную старуху, которая в свои восемьдесят лет ходила прямо, гордо неся красивую седую голову. И этот вензель на футлярах — Леокадия Гоголева — ассоциировался у Лены с чопорностью и загадочностью матери отца. Баба Лика занимала отдельную комнату — самую светлую в квартире. Лену приучили входить к бабушке только с ее разрешения. Но Лену туда и не тянуло, хотя у Леокадии Модестовны было множество диковинных, красивых вещей. Ширма, обтянутая шелком, разрисованная хризантемами, фарфоровый божок с монгольским лицом, который долго качался, если его тронуть; веер из черных пушистых перьев: негритенок в чалме, атласных шароварах и с серебряной саблей в руке; альбом семейных дагерротипов в красном сафьяновом переплете. Баба Лика редко выходила из своего обиталища. Она словно презирала мир настоящего, оставаясь там, в своем прошлом. В дни бабушкиных именин (не рождения, а именин!) отец с утра просил Лену одеться понаряднее и навестить Леокадию Модестовну с поздравлением. Старуха сидела у окна в кресле в торжественном темном платье из кастильских кружев. Она, касаясь холодными сухими губами лба девочки, говорила: — Спасибо, моя милая… — И закрывала глаза, словно засыпала. Лена, боясь нарушить малейшим звуком ее забытье, тихо удалялась. Месяца за три до смерти — Лене тогда было пятнадцать лет — баба Лика неожиданно сама пригласила ее в свое логово (так про себя называла девочка комнату старухи).1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12