Безуглов Анатолий Алексеевич

Все, чего ее муж добивается, делается только своими руками и своей головой. – Приветствую вас, молодые люди! – раздался рядом низкий, с хрипотцой голос. Глеб и Лена обернулись – коренастый крепкий мужчина с редкими седыми волосами, тщательно зачесанными назад, держал в руках бутылку минеральной воды с надетыми на нее двумя тонкими стаканами и картонную тарелочку с пирожными. Возле него стояла высокая женщина в темно-синем шерстяном платье с воротником и манжетами из елецких кружев. – Добрый вечер! – обрадовался Глеб, сдвигая на мраморной столешнице пустую посуду. – Пристраивайтесь к нам. Это был начальник областного управления внутренних дел генерал-майор Игнат Прохорович Копылов с женой Зинаидой Савельевной. Лена тоже обменялась с ними приветствиями. – Духотища! – промокнул лоб платком Копылов, наливая себе и супруге минеральной воды. Без мундира генерал не смотрелся. Впрочем, Глеб чаще видел Копылова в домашнем и теперь не мог решить, как обращаться к нему – по имени-отчеству или же просто дядя Гоша. – Говорила тебе, овчинка выделки не стоит, – с укоризной произнесла Зинаида Савельевна. – По телевизору лучше. – Скажешь тоже, – покачал головой генерал. – Да и транслировать не будут. Я узнавал. – Его чуть ли не каждый день показывают, – не сдавалась жена. – Вам не нравится Антонов? – округлила глаза Лена. – Ничего особенного, – пожала плечами Зинаида Савельевна. – Такой ажиотаж, а из-за чего? На уровне художественной самодеятельности. – Это ты зря, Зинаида, – сказал Игнат Прохорович. – Действительно, простоват вроде, а что-то есть. За душу берет. – Он прекрасный мелодист! – подхватила Лена, потому что не могла сдержать своего восторга от концерта. – Антонов подобрал удачный образ, – вставил Глеб. – Свой парень, доступный, понятный… Словно ваш друг и поет только для вас. Людям всегда приятно то, что они легко воспринимают. А вообще-то о вкусах не спорят. Чарли Чаплин считал, что к искусству надо относиться по принципу – нравится или нет. – Это кто понимает и имеет свое суждение, – продолжала спорить Зинаида Савельевна. – Но скажи честно, Глебушка, неужели это, – она кивнула на дверь в зал, – стоит того, чтобы с выпученными глазами бисировать, кричать, выскакивать на сцену, как та девчонка? Разве нормальный человек… Во время концерта одна девица несколько раз выбегала с цветами, даже пыталась поцеловать руку певцу. – Фанатичка, – поддержал ее Глеб. – Но в таланте Антонову не откажешь. Жена генерала относилась к Глебу как к родному сыну (своих детей у Копыловых не было), и не только потому, что знала его чуть ли не с пеленок. Детский врач, Зинаида Савельевна спасла в свое время Глеба, когда у него был заворот кишок. – Господи, да покажи тебя несколько раз по телевизору, тут же станешь звездой! Экран – вот что делает славу! – сказала она, имея в виду домашние таланты Глеба: он неплохо играл на гитаре, и голос у него был – несильный, но приятный. – А что? – усмехнулся Игнат Прохорович. – Данные у тебя подходящие. Прогремел бы на весь Союз! И деньги бы лопатой греб. – Я не завидую, – улыбнулся Глеб. – Каждому свое. – Вообще с этими артистами – что в кино, что на эстраде – форменное помешательство, – развивала свою мысль Зинаида Савельевна. – Молятся на них, как на идолов, честное слово! Считается, посмотреть их вблизи – словно прикоснуться к святым мощам. А уж познакомиться!.. – Она махнула рукой. – Я еще понимаю – поклоняться гениальному уму ученого, таланту гениального писателя, изобретателя! Разве может идти в сравнение то, что дают человечеству они и что дают эти! Какой-нибудь академик всю жизнь бился и разрешил проблему, как накормить, согреть миллионы людей… И что же? Кто его знает? Кто забрасывает его цветами, ловит на улице – подпишите фотографию? Никто. А тут – спел шлягер, сразу на руках носят, все блага в кармане. Без пота, как говорится, и крови. – Насчет пота ты, Зиночка, того, – почесал затылок Игнат Прохорович. Видела, как у Антонова он по лицу ручьями лился? Нет, этот парень трудяга. Они тоже бесплатно завтраки не получают. – И музыку сам пишет! – поддержала генерала Лена. – Между прочим, – вставил свое веское слово Глеб, – Тургенев, наш писатель-классик, сравнивал работу певца с тяжелым крестьянским трудом. Юрий Гагарин как-то зашел к Зыкиной после концерта за кулисы и говорит: "Ну и перегрузки у тебя, Люда! Под стать космическим". Спор был прерван звонком, возвещавшим о конце антракта. Зрители шумно повалили в зал. Двинулись и Ярцевы с Копыловыми. – Как батя на новом месте? – спросил у Глеба генерал, когда они медленно продвигались с толпой по фойе. – Мой старикан доволен, – ответил Глеб. – Старикан, – усмехнулся Копылов. – Хочешь сказать, мы уже вышли в тираж, пора на пенсию? – Что вы, Игнат Прохорович, и в мыслях не было, – смутился Глеб. – Знаем мы вас, молодежь, – шутливо погрозил пальцем генерал. – Не терпится занять наше место. – Он вдруг погрустнел, посерьезнел. – Не спешите. Годы, они, брат, так быстро летят – не успеешь оглянуться. Вот, кажется, давно ли мы с твоим батей были такими же зелеными, как ты? Словно бы вчера, ан видишь… – Игнат Прохорович провел рукой по совершенно седой, без единого темного волоса, голове. Они разошлись по своим местам. После концерта поговорить с генеральской четой больше не пришлось. В раздевалке образовалась огромная очередь. Копыловы пристроились где-то в хвосте. А к Ярцевым, как только они вышли из дверей зала, протиснулась старушка-гардеробщица с дубленкой Лены и волчьей шубой Глеба. Надевая шапку у зеркала, Лена поймала на себе удивленный, не без оттенка зависти взгляд Зинаиды Савельевны. – Что скажешь, Фери? – спросил Глеб, когда они отъехали от Дворца спорта. – Полный кайф! – зажмурив от счастья глаза, сказала Лена. Она была еще во власти праздничной атмосферы концерта, переживала блеск огней, музыку, аплодисменты и цветы, к чему, казалось, имела сама непосредственное отношение. Происходило это, наверное, оттого, что они сидели с мужем в двух шагах от рампы, рядом с самыми именитыми, избранными людьми города. И еще Лену возвышало в ее глазах сознание того, что остальные несколько тысяч зрителей долго будут давиться в очереди за своими пальто, потом ждать автобуса и трястись в нем до дома, а они с Глебом катят в уютном теплом автомобиле, свободные и независимые от обстоятельств. – Говорят, эстрадные певцы зарабатывают кучу денег, – нарушила она молчание. – Тебя это волнует? – недовольно покосился на нее Глеб. – Я так… – стушевалась Лена, досадуя, что вылезла со своими глупыми мыслями. Глеб не любил мелкотравчатых мещанских разговоров. Она ждала упреков, насмешки, но он неожиданно задумчиво произнес: – Ты знаешь, а Зинаида Савельевна в чем-то права. Действительно, иным лавры достаются слишком легко. Да, миллионы телевизоров, транзисторов, магнитофонов и из пигмея делают великана! Угадай, кого я сейчас вспомнил? Лена знала, что не угадает, потому что не умела даже приблизительно проследить за ходом его мысли. Она отрицательно покачала головой. – Островского… Я имею в виду – драматурга, – сказал Глеб. Талантище, конечно, огромный! Вклад его в русскую литературу не оценить. А он признался как-то, что тридцать лет работает для русской сцены, написал более сорока пьес, давно уже не проходит ни одного дня, чтобы в нескольких театрах России не шли его пьесы, которые дали сборов только в императорских театрах более двух миллионов рублей, а он не может позволить себе отдохнуть хотя бы один месяц в году! Представляешь? – Неужели ему не хватало на жизнь? – удивилась Лена. – Островский так и писал: я только и делаю, что или работаю для театра, или обдумываю сюжет вперед, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без куска хлеба с огромной семьей. Вот так, мать… "Боже мой, – с нежностью подумала Лена, – какая у Глеба светлая голова. Все помнит". Он молча вел "Ладу", внимательно следя за скользкой дорогой. Лене хотелось слышать его голос, и она спросила: – Откуда твой папа знает Копыловых? – Тысячу лет знакомы. Вместе начинали работать в Ольховском районе. После войны. Дядя Гоша служил обыкновенным постовым милиционером. – Стоял на перекрестке и регулировал движение на дороге? – Да, Фери, – усмехнулся Глеб. – Ты у меня эрудит. Спутать регулировщика из ОРУДа и постового… – Не все же такие умные, как ты, – обиделась Лена. – Не фырчи, – миролюбиво сказал муж. – Понимаешь, постовой милиционер отвечает за порядок на каком-нибудь участке города. Например, на нашей улице. Чтоб на ней было все спокойно. – Понятно, – кивнула Лена. – А кем в Ольховке работал твой папа? – О, отец был на три головы выше Копылова! Зампред райисполкома! Потом дядя Гоша ездил учиться, вернулся уже в Средневолжск. И отца повысили, перевели в облисполком. Так они и шли оба вверх. – Глеб усмехнулся. – Да, история развивается по спирали. Отец снова работает в Ольховке. Так сказать, на круги своя… – Вернется, вернется еще в Средневолжск, – успокоила мужа Лена. Такой квартирой не бросаются. Когда Семена Матвеевича, ее свекра, направили в Ольховский район, в городе осталась за ним квартира. Четырехкомнатная, в самом центре, на проспекте Свободы. В этом же доме проживали и Копыловы. Глеб был прописан на площади отца и иногда заезжал туда, чтобы проверить, все ли спокойно и на месте. – Да, думаю, что старикан долго в Ольховке не задержится, – сказал Глеб, сворачивая к их девятиэтажке. Он обогнул дом, подъехал к гаражу. Заперев машину, они поднялись к себе. – Мать, я страшно голоден! – признался Глеб, целуя жену в губы. Лену обдало сладостной волной: муж давно не был так ласков. – Глебушка, милый, что тебе приготовить? – спросила Лена, схватив его руку и прижимая ее к своей груди. – Табака пожарить? Или лангет? Можно отбить и в кляре. – Действуй, мать, а я полезу в ванну. Лена пошла в спальню. Она слышала, как Глеб включил в большой комнате телевизор, затем в ванной комнате послышался шум воды. Она сняла праздничное платье, повесила в шкаф, накинула на себя прозрачный пеньюар, подаренный мужем ко дню рождения, присела на пуфик у трельяжа и посмотрелась в зеркало. Глаза у нее были счастливые и оттого глупые. Лена подумала, что в них слишком уж видно желание. "Ну и пусть!" – улыбнулась она, уже предвкушая всем своим горячим, нетерпеливым телом сладостные безумные минуты. Лена выдвинула ящичек, где хранила украшения, сняла серебряный витой браслет, серебряные сережки с бирюзой и такой же кулон, сложила все это в коробочку из-под французских духов, потом открыла длинный футляр из старинной тисненой кожи с потускневшей от времени монограммой – витиевато переплетенными заглавными буквами "Л" и "Г", – чтобы положить туда перстень, и обомлела. Футляр был пуст. – Странно, – пробормотала Лена, машинально шаря в ящичке. Затем она стала проверять другие коробочки с такой же монограммой. Они тоже были пусты. – Глеб! – закричала Лена. – Глеб! Но муж, вероятно, не слышал. Она бросилась в ванную. Глеб уже разделся до трусов, пробуя рукой пенящуюся от шампуня воду. – Ничего не понимаю… – испуганно сказала Лена. – Ты о чем? – повернулся к ней муж. – Драгоценности! Ну, бабушки Лики! Их нет! – Брось, – недоверчиво посмотрел на нее Глеб. – Сам пойди посмотри. Глеб торопливо вытер полотенцем пену с рук и двинулся вслед за женой в спальню. Лена в какой-то нервной лихорадке вынимала из трельяжного ящика свои украшения – клипсы, сережки, браслеты, кольца, нитки жемчуга, броши. Все это было в основном недорогое, для разных нарядов. Подарки самого Глеба, его и ее родителей. Но драгоценности, что хранились в футлярах с монограммой, исчезли. Кроме перстня, который Лена надевала на концерт. – Видишь, нет! – истерично крикнула она, демонстрируя пустые коробки. – Нету! – Успокойся, Фери! – проговорил Глеб. Он побледнел, на лбу резко обозначились две продольные морщины. – Может, ты сунула куда-нибудь? Вспомни! – Что я, чокнутая, да? Перед отъездом на концерт видела! Понимаешь, тут все лежало, на месте! Швырнув пустые футляры на трельяж, она прижала кулаки к глазам и тонко заголосила. – Фери, Фери… – растерялся Глеб. Он обнял жену за плечи, но она оттолкнула его, плюхнулась на постель и заплакала навзрыд. – Что… скажу… папе? – сквозь слезы выдавила она из себя. Прокутили, да? У Глеба на скулах заходили желваки. Он зябко поежился, переступая с ноги на ногу. – Ну, делай же что-нибудь! – взвизгнула Лена. – Чего стоишь? Конечно, это не твое! – Заткнись! – вдруг заорал Глеб. Лена от неожиданности замолчала и со страхом посмотрела на мужа. – Прости… – пробормотал он. – Прости, Фери… Я понимаю… Но нельзя же так убиваться. – И стал гладить ее по голове. Лена схватила его руку, прижала к губам. – И ты извини, – тихо прошептала она. – Я вела себя отвратительно. Дурочка, это точно. Но… Это ведь не какая-нибудь бижутерия! Сам знаешь бриллианты, платина, золото. Отец с ума сойдет! Глеб распахнул шкаф. – Ты что? – удивилась Лена. – Нас обворовали! Понимаешь, здесь кто-то был! – зловеще-спокойно сказал он. И только теперь до нее дошел жуткий смысл происшедшего. Лена встала и принялась вместе с мужем осматривать вещи. Его и ее кожаные пальто висели на месте. Мохеровая шаль и свитер тоже. Нетронутыми остались и многочисленные платья Лены, коробки с туфлями, костюмы Глеба, его кожаный пиджак и ни разу не надеванные мужские немецкие сапоги "саламандра". – Тут все вроде цело, – мрачно констатировал Глеб. – А в комнате? – Глеб, вода! – вспомнила Лена. Со словами "ах, черт!" он побежал в ванную. И вовремя. Пенная шапка уже вываливалась из ванны. Глеб закрыл краны и вернулся к жене. – Оденься, – сказала она. – Простудишься. Он натянул на себя спортивный костюм "адидас", и оба супруга пошли ревизовать большую комнату. Первым делом занялись стенкой. Лена дотошно пересчитывала хрустальные вазы, фужеры, наборы с богемскими рюмками и бокалами. Затем осмотрела ледериновые коробки с серебряными столовыми приборами. Все было на месте. Как и прочие дорогие и недорогие безделушки: фарфоровые статуэтки, настольные зажигалки, паркер с золотым пером, китайское блюдо семнадцатого века, севрский сервиз. Радиоаппаратура – а она стоила очень дорого, все японского производства: "сони" и "джи-ви-си" – не заинтересовала вора. – Смотри, и дубленка моя здесь, – показал на вешалку в прихожей Глеб. – Наверное, фасон не понравился, – мрачно сострил он. – Ты еще шутишь, – вздохнула Лена. – Что же теперь – вешаться? – усмехнулся муж. – Но как они вошли? – Он осмотрел входную дверь, замки. – Вроде все цело. – Что гадать, – сказала Лена и, неожиданно для себя, решительно произнесла: – Вот что, Глеб, звони-ка Игнату Прохоровичу! Срочно! – Погоди, – отмахнулся он. – Так время!.. Понимаешь? Время дорого! Воры успеют скрыться! – Не волнуйся, – осклабился Глеб, – уже скрылись. – Ну, знаешь! – возмутилась Лена. – Ради бога! Пожалуйста! – Глеб направился в комнату, снова начиная злиться. – Сейчас примчится куча милиционеров, начнутся вопросы, допросы. Он снял, трубку. – Только я хотел бы знать, как к этому отнесется Антон Викентьевич? – А как? – удивленно спросила Лена. – Я думаю, папа поступил бы именно так. – Ты уверена? – Глеб, играя трубкой, внимательно смотрел на жену. И Лена вдруг почувствовала, что твердой уверенности на этот счет у нее нет. Она почему-то представила себе не отца, а бабушку. Бабу Лику, Леокадию Модестовну. Властную, надменную старуху, которая в свои восемьдесят лет ходила прямо, гордо неся красивую седую голову. И этот вензель на футлярах – Леокадия Гоголева – ассоциировался у Лены с чопорностью и загадочностью матери отца. Баба Лика занимала отдельную комнату – самую светлую в квартире. Лену приучили входить к бабушке только с ее разрешения. Но Лену туда и не тянуло, хотя у Леокадии Модестовны было множество диковинных, красивых вещей. Ширма, обтянутая шелком, разрисованная хризантемами, фарфоровый божок с монгольским лицом, который долго качался, если его тронуть; веер из черных пушистых перьев: негритенок в чалме, атласных шароварах и с серебряной саблей в руке; альбом семейных дагерротипов в красном сафьяновом переплете. Баба Лика редко выходила из своего обиталища. Она словно презирала мир настоящего, оставаясь там, в своем прошлом. В дни бабушкиных именин (не рождения, а именин!) отец с утра просил Лену одеться понаряднее и навестить Леокадию Модестовну с поздравлением. Старуха сидела у окна в кресле в торжественном темном платье из кастильских кружев. Она, касаясь холодными сухими губами лба девочки, говорила: – Спасибо, моя милая… – И закрывала глаза, словно засыпала. Лена, боясь нарушить малейшим звуком ее забытье, тихо удалялась. Месяца за три до смерти – Лене тогда было пятнадцать лет – баба Лика неожиданно сама пригласила ее в свое логово (так про себя называла девочка комнату старухи).1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12