Уоллер Лесли

Операции специального назначения?— О, гораздо скромней! Просто армейская разведка.Несколько мгновений Бэркхардт сидел молча, попыхивая своей трубкой.— Зато, наверно, тебе полегчало после войны, когда ты смог обосноваться дома и вернуться к своему делу.Палмер потягивал свое виски. Опасный момент миновал.— Да, конечно, — солгал он.— А я все еще помню тебя одиннадцатилетним мальчуганом, спокойным, с собственными, очень определенными взглядами на жизнь.— Я не встречал еще ни одного одиннадцатилетнего мальчугана, у которого бы не было собственного взгляда на жизнь.— Ты соорудил тогда с помощью Хэнли модель самолета Линдберга, я как сейчас помню: большущая модель, черт побери, длиной чуть ли не в целый ярд. И ты настаивал, что полетишь на своем сооружении куда-то очень далеко, ты назвал эту местность Ки-бер-Пасс.— Еще бы, — сказал Палмер, — я в то время зачитывался книгой фантастических приключений, которую стащил у Хэнли. Я тоже хорошо помню тот год.— А помнишь, как тебя уговаривала мать: «Не надо, не улетай, Вуди, это так далеко. Мы больше не увидимся!» А ты тогда сказал: «Пустяки. Послезавтра я прилечу домой»… Удивительно, как просто рисуется в юности будущее! Однако для матери и по сей день все это не так просто. В то время я тоже не мог бы этому поверить. И вот все изменилось, будто в один день.— Да, почти что так, прошло всего лишь несколько десятков лет, — сказал Палмер.— Так тебе понятно, к чему я веду? — вдруг резко спросил Бэркхардт. — Люди склонны усложнять самые простые веши. Требуется особый склад ума, чтобы видеть, что в действительности все очень просто.— Особый склад ума… такой, каким обладает либо банкир, либо ребенок.Старик снова рассмеялся и отпил виски из своего стакана.— С чем только люди не носятся в наши дни, — проговорил он наконец. — Все эти грандиозные идеи о западной цивилизации, о свободном мире. Теперь только это и слышишь.— Это естественно, люди в тревоге…— Палмер запнулся, от него вновь ускользнула нить мыслей старого банкира.— Не о чем им беспокоиться. Решительно не о чем, если только они перестанут все усложнять.Бэркхардт чуть подался вперед, отчего его фигура показалась вдруг крупней и значительней.— Возьмем, скажем, этот самый «свободный мир», — продолжал он, уставившись на свой стакан. — Иными словами, наше полушарие и всю Европу, за исключением стран за «железным занавесом». Ведь примерно так он у нас понимается?— Пожалуй.— Так вот. — Бэркхардт выпрямился, и в его голосе зазвучали вдруг торжественные нотки. — Когда говоришь о «свободном мире», то имеешь в виду капитализм, а когда говоришь капитализм, подразумеваешь Соединенные Штаты Америки, потому что мы его возглавляем. Говоря о Соединенных Штатах, ты имеешь в виду банки, потому что именно банки дают деньги. Дальше: когда ты говоришь банки, то имеешь в виду наиболее влиятельные из них, то есть «Юнайтед бэнк», потому что он самый крупный. — Небольшие голубые глаза старика глянули на Палмера очень серьезно. — Когда же ты говоришь «Юнайтед бэнк», — его голос неожиданно зазвучал очень тихо, — это значит, что ты говоришь обо мне.На несколько мгновений наступило молчание. Палмер услышал, как под ним заскрипело кресло.— Вот об этом я и толкую, — заключил старик, — надо смотреть на вещи просто. Мне требуется первый вице-президент банка. Когда ты сможешь приступить к своим обязанностям?Глава втораяВ понедельник Палмер вышел из подземки на станции Гранд Сентрал и на мгновение остановился, щурясь от яркого утреннего солнца. Он окинул взглядом людей, спешивших на работу, прислушался к звонкому постукиванию дамских каблучков вдоль Парк-Авеню по направлению к кварталам Меррей Хилл.Низко стелющийся утренний туман смягчал резкие тени тревоги на замкнутых лицах прохожих. Глаза их были расширены и сосредоточенно устремлены вперед. Сжатые губы выдавали скрытые заботы. Губы женщин были красны, как зияющие маленькие раны, ранние морщинки бороздили лоб. Лицо городского жителя в понедельник, безжалостно красноречивое под лучами солнечного прожектора.Палмер легонько подбросил в руке свой саквояж, словно прикидывал его вес, и перешел на западную сторону Парк-авеню в надежде найти такси. Двадцать минут назад шофер Бэркхардта довез их обоих на «флитвуде» до конечной станции метро у Ван-Кортленд парка, еще влажного от утренней росы. Усевшись в вагон подземного экспресса, они сразу углубились в свои газеты и за всю дорогу не обмолвились ни словом. На остановке Гранд Сентрал Палмер вышел.Пуританство, доходящее до абсурда, размышлял Палмер. Впрочем, эта черта свойственна и другим банкирам Восточного побережья. Бэркхардт мог позволить себе поездку на своем «флитвуде» из Коннектикута, где был его загородный дом, до самого Нью-Йорка. Однако не дальше, чем до станции метро в Бронксе, откуда можно за пятнадцать центов добраться подземкой до Броуд-стрит. Наверно, его пуританская совесть не позволяла ему поступить иначе.Нет, решил вдруг Палмер, тут дело вовсе не в совести: Бэркхардт давно уже рассчитал, что подземка доставит его к деловому центру Нью-Йорка быстрее, чем автомобиль, а конечная станция в Бронксе обеспечивает ему удобное место в вагоне на всем пути.Палмер быстро зашагал на юг по Парк-авеню, непринужденно помахивая саквояжем. Приостановившись, чтоб закурить, он чуть не стукнул по бедру молодую женщину, которая поравнялась с ним.С чего это я так размахался? — недоуменно подумал Палмер и решил, что это, вероятно, реакция: все время находясь с Бэркхардтом, он старался ничем не выдать радости, охватившей его по случаю неожиданно полученного высокого назначения.По сигналу светофора, открывшего путь, Палмер машинально пошел за молодой женщиной, следя за движениями ее бедер в свободно облегавшем платье и за игрой мускулов ее стройных ног, которые попеременно в ритм шагу то напрягались, то опадали, напоминая пульсацию наполненного кровью сердца.Женщина свернула на Тридцать девятую улицу, и Палмер остановился на углу, провожая ее взглядом. Что-то стеснило ему грудь. Закрыв глаза, он медленно, с усилием дважды глотнул, чувствуя, как горло перехватывает спазма. Голова у него закружилась, а лицо словно обдало жаром. Он тотчас же открыл глаза; ему показалось, что он падает, и, чтобы удержаться, он сделал шаг назад. Женщина уже исчезла в толпе.Палмер глубоко вздохнул, перешел через дорогу и медленно пошел вперед, завернул за угол и толкнул вращающуюся дверь здания клуба «Юнион лиг». Автомобильные гудки, скрежет автобусных тормозов и чеканное постукивание женских каблучков остались позади. Спокойная тишина окутала его, как прохладный мягкий плащ. Палмер кивнул высоченному негру, который уже много лет неизменно стоял здесь, слева от короткого коридора перед лестницей, ведущей к главному фойе.— Доброе утро, мистер Палмер, сэр.— Доброе утро. — Как бы проверяя своевременность этого обмена приветствиями, Палмер взглянул на свои часы и, передавая ему свой саквояж, отметил, что до девяти утра остается еще пять минут.— Отнести в ваш номер, сэр?— Да, конечно, — ответил Палмер. Он последовал было за коридорным прямо к лифтам, но сделал крюк, чтобы взглянуть на телетайп с индексами Доу-Джонса [Показатели курса биржевых акций.], с биржевыми новостями.Поскольку до открытия биржи оставалось еще время, Палмер лишь скользнул взглядом по последней недельной сводке курса акций. Затем он вошел в кабину лифта и ощутил его мягкое скольжение вверх. Лифт остановился, и Палмер пошел за коридорным, который внес его саквояж в номер, положил на подставку для чемоданов в ногах огромной двуспальной кровати и открыл окно.— Какие будут распоряжения, мистер Палмер?Палмер мотнул было отрицательно головой, но тут же передумал.— Вот что, — сказал он, — раздобудьте-ка мне «Чикаго трибюн» и «Уоллстрит джорнэл».— Слушаюсь, сэр. Если вам потребуется меню, оно в ящике письменного стола, сэр.— Спасибо, я уже позавтракал.— Как угодно, сэр.Дверь за коридорным бесшумно закрылась.Палмер сел на кровать, и матрац под ним упруго подался. Он заметил, что вещи из большого чемодана за время его трехдневного отсутствия уже разложены по полкам, а оба костюма висят, отутюженные, в стенном шкафу. Палмер попытался было припомнить, что ему надо еще сделать, пока он в НьюЙорке, но, поскольку главная цель поездки была достигнута, сейчас ему трудно было сосредоточить мысли на чем-то другом.Вице-президент «Юнайтед бэнк»! Палмер откинулся на подушки и вытянулся на кровати во весь рост. Старый финансовый воротила не преувеличивал, говоря о могуществе своего банка. В его власти, несомненно, был самый мощный финансовый рычаг страны, так как крупнейшие банки «Фёрст нешнл сити бэнк» и «Бэнк оф Америка» занимали по сравнению с ним лишь второстепенное место.Интересно, в каком возрасте достигали его предшественники поста вицепрезидента ЮБТК, лежа размышлял Палмер. В пятьдесят пять лет? Или в шестьдесят? Палмер закрыл глаза, пытаясь представить себе, как будут выглядеть заголовки газет, когда через месяц в разделе финансовой хроники появится сообщение:«Юнайтед бэнк» назначает Палмера, 44 лет, на пост вице-президента.Чикагские газеты преподнесут это особенно приятно: «Вудс Палмермладший назначен вице-президентом „Юнайтед бэнк“. На этом посту Палмер — самый молодой из всех его предшественников».В дверь деликатно постучали.— Войдите, — сказал Палмер, садясь. Вошел рассыльный-негр.— «Чикаго трибюн», сэр, — сказал он. — И еще «Уолл-стрит джорнэл». — На мгновение он умолк, но не утерпел и добавил: — «Трибюн» только что начали разгружать для отеля «Коммодор Вандербилт», сэр. У меня приятель на Гранд Сентрал, он приносит мне по одной газете каждое утро.— Отлично, — сказал Палмер. Он полез было за мелочью в правый карман брюк, но негр не стал дожидаться чаевых, он только кивнул Палмеру, повернулся и вышел из номера.Оставшись снова один, Палмер взял газету и стал медленно перелистывать страницу за страницей. Его взгляд задержался на рекламе новой модели автомобиля с изображением девушки в купальном костюме, подчеркивающем линию ее бюста и бедер. На мгновение он застыл, глядя на рисунок, затем выпустил газету из рук, и она скользнула с кровати на пол.Он взял телефонную трубку.— Соедините меня с Уотервлитом, Висконсин, номер пять-пять-десять, два звонка. — Он сделал паузу и повторил: — Уотервлит. — Затем положил трубку на место.Сердце застучало неровно, и он сделал глубокий вздох, чтобы успокоиться, недоумевая, что могло нарушить его ровный ритм. Наверно, предстоящий разговор с Эдис, ответил он сам себе, чувствуя в то же время, что это ложь.Нет, решил Палмер, разлука с Эдис на несколько дней, которая, может быть, затянется еще на неделю, тут ни при чем. Со времени войны ему не раз приходилось отлучаться из дому на несколько недель, совершая деловые поездки по стране. Все это не имеет никакого отношения ни к Эдис, ни к тому, что он живет здесь без нее, ни к предстоящему телефонному разговору. Однако что же тогда с ним? Может быть, всему виной его новое назначение?С кривой усмешкой он уставился на потолок: как он наловчился, однако, запутывать себя чертовски разумными предположениями, в то время как сам отлично уяснил себе, и даже не разумом, а чувством, что с ним творится. Он ощущает это, когда у него вдруг перехватывает горло, когда он с болезненной жадностью провожает взглядом каждую женскую фигуру на ньюйоркских улицах.Может быть, началось это еще с весны. Или чуть позже, летом, когда он по субботам навещал жену и детей на даче в Висконсине и там еще были эти девицы в купальных костюмах, это было нестерпимо. А в городе он всю неделю работал, обливаясь потом в своей конторе с кондиционированным воздухом до позднего вечера, пока не исчезали с опустевших улиц последние женщины, возвращавшиеся с работы.Только за неделю до этой поездки в Нью-Йорк, в конце августа, он окончательно разобрался, что с ним. Это было на заседании отдела рекламы и информации в связи со слиянием компаний. Мисс Хэрман, которой всегда удавалось привлечь к себе внимание мужчин, так эффектно перекидывала ногу на ногу с правой на левую и обратно, что Палмеру пришлось сдвинуться на край стула, чтобы ему было видней. И это не прошло не замеченным для присутствующих в зале…Да, мужской климакс, подумал Палмер. В тот же миг зазвонил телефон. Палмер сел на кровати, отметив, что сердце бьется теперь совершенно спокойно, почти вяло.— Соединяю с Уотервлитом, — сообщила телефонистка.Прислушиваясь к знакомому двукратному звонку телефона в его загородном коттедже, он взглянул на часы. Девять двадцать. Значит, восемь двадцать в Висконсине. Снова двукратный звонок. Эдис, наверное, встала и уже позавтракала вместе с миссис Кэйдж. Дети еще спят. Еще звонок. А может быть, все они встали пораньше, чтобы искупаться перед завтраком. Хотя вода в озере по утрам теперь холодна. Снова звонок. Или никто из них еще не вставал? Да, конечно, это так. Последний звонок коротко оборвался.— Хэлло?— Эдис? Доброе утро.— О! Здравствуй, папка, это я.— Джерри? Я разбудил тебя.Продолжительный зевок прямо в телефонную трубку.— Нет, — раздался голос дочери. — У нас под крышей осы свили гнездо.Они с раннего утра будят меня. Откуда ты говоришь?— Из Нью-Йорка. Как у вас там жизнь?— Прекрасно.— Как Вуди? И Том?— Прекрасно.— Попроси маму к телефону.— А ее здесь нет.— Тогда разыщи ее, Джерри. Я подожду.— Я не знаю, где искать.Палмер перевел дыхание, стараясь быть спокойным.— Джерри, положи трубку и окликни ее. Позови погромче, чтобы она услышала. Хорошо?— А вдруг она еще не проснулась? Я ведь разбужу ее, если буду кричать.— Послушай, — медленно сказал Палмер, — не стоит гадать. Сделай, как я сказал, Джерри. Ведь я звоню издалека.— Ну-у…— нерешительно протянула девочка. И вдруг закричала так пронзительно, что у него засвербило в ухе: — Мам! Мам! Эй, мам!— Не в трубку, Джерри!— Ма-ам!Брошенная трубка громыхнула о доску телефонного столика. Палмер слышал, как голос Джерри стал постепенно удаляться.Он снова откинулся на подушку, представляя себе, как дочь бежит сейчас по их старому дому. Наверно, она еще в пижаме, а может быть, уже в шортах и в лифчике, под который недавно начала подсовывать мягкие подкладочки.Внешностью Джерри походила на Палмера, это не очень удачно для девушки, размышлял он. Она была слишком высокой для своего возраста. В свои одиннадцать лет она была лишь на дюйм ниже Эдис. Как и у Палмера, ноги были у нее непомерно длинные и лицо, как у него, узкое, впалые щеки и высокие, резко очерченные скулы. Тонкая, туго обтягивающая лоб и подбородок кожа лишала лицо детской округлости. Из нее вышла бы отличная манекенщица, подумал Палмер и взглянул на часы. Прошло уже пять минут. Услышит ли Джерри, если он крикнет в трубку? Куда она запропастилась? Дом у озера был построен еще дедом Палмера, вскоре после убийства Мак-Кинли. Бестолковое двухэтажное сооружение с позеленевшим медным куполом и белым резным карнизом вдоль всего фасада, обшитого кедром. От самого дома к крытой пристани вела трехсотметровая дощатая дорожка. В памяти Палмера сохранились воспоминания детства, связанные с этим домом: причал, освещенный японскими фонариками, музыка маленького оркестра, доносившаяся с озера до спальни мальчиков, где он и его старший брат Хэнли, вместо того чтобы спать, просиживали до поздней ночи, прильнув к окну. Палмеру запомнился легкий перезвон ледяных кубиков в чашах с пуншем и женщины в коротких обтянутых юбках.Палмер снова взглянул на часы: прошло уже восемь минут! Он присел на край кровати и с нетерпением уставился на беспорядочно разбросанные по полу у кровати листки «Трибюн». С рекламной страницы лукаво смотрела на него девица в купальном костюме. Он отодвинулся к стене, обшитой деревянной панелью.Бэркхардт намеревался весь этот день, включая и ленч, посвятить совещаниям с руководящим персоналом ЮБТК. С минуты на минуту Палмер ждал звонка Бэркхардта, который должен был уточнить время их встречи.— Папа! — послышался голос Джерри.— Боже мой! Неужели ты не понимаешь, что нельзя так долго задерживать…— Я не могу найти ее, — прервала его девочка.— Хорошо, — сказал Палмер, едва сдерживая закипавшее в нем раздражение. — Передай ей… нет, лучше возьми карандаш и запиши.— Ладно.— Записывай, — сказал Палмер уже более спокойным голосом. — Первый вице-президент…— Пишу. — Пауза. — А сколько «е» в слове вице-президент?— Ох, боже мой, Джерри!Палмер снова сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.— Записывай: «Юнайтед бэнк энд траст ком…»— Ой-ой-ой. Юнайтед, а дальше что?1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

Только волшебник способен проделывать для вас такие фокусы.Снова воцарилась тишина, и Палмер понял, что эти двое мужчин только что вступили в новую фазу взаимоотношений. Из роскоши ненависть превратилась в необходимость.Глава шестаяРесторан был не очень велик, но щедро разукрашен. Стены его единственного узкого и длинного зала были увешаны зеркалами в бело-розовых рамах такого сложного рисунка в стиле рококо, что в неярком освещении зала Палмер долго не мог разглядеть его завитки и виньетки. Слегка сощурившись и опустив глаза, Палмер заглянул в свой бокал, поднес его ко рту и, не торопясь, медленными глотками, выпил все до дна.Напротив него за столиком сидел Мак Бернс и почти неслышно мурлыкал в телефонную трубку, которую с почтительными извинениями недавно принес ему метрдотель. Они вдвоем пришли в ресторан вскоре после часа дня, и их с многочисленными поклонами провели сквозь плотную толпу ожидающих у бара к угловому столику. Едва они успели заказать аперитив, как к столику поднесли телефон.— Нет, милочка…— ворковал Бернс голосом, в котором не чувствовалось особой теплоты. — Пошли его…— Но последующие слова уже невозможно было разобрать.Палмер потягивал свое виски и наблюдал за Бернсом, что, по-видимому, и полагалось делать. Весь этот спектакль: сцена встречи в здании банка, демонстрация прекрасно подготовленного досье на него и его семью и, наконец, этот ресторан, предназначенный поражать клиентов своей роскошью, — был поистине впечатляющим. Бернс занимал определенное положение в обществе, как человек влиятельный. Палмер это знал и недоумевал, к чему он прибегает к таким дешевым приемам для утверждения своего престижа. Обладал ли он в действительности той силой, которую ему приписывают? Палмера вдруг стали одолевать сомнения, можно ли вообще верить репутации Бернса. Он слыл человеком проницательным; почему же у него не хватает проницательности, чтобы понять, насколько невыгодное впечатление производят его трюки?Бернс положил телефонную трубку на рычаг и взглянул на Палмера. — Вуди, вам придется извинить меня, еще одну минутку, — сказал он и снова взял трубку: — Душечка, соедините меня с Каракасом в Венесуэле, — отчетливо проговорил он, обращаясь к телефонистке. — Номер Сан-Мартин 00-40, а за это время вы успеете ещё соединить меня с моим оффисом. Спасибо, детка. Палмер чувствовал себя неловко, он старался не смотреть на Бернса и внимательно изучал в бокале янтарные глубины своего шотландского виски. Затем он услышал, как Бернс сказал: — Вуди, извините, еще минутку. — Подняв глаза, Палмер увидел, что Бернс снова наклонился и говорит мурлыкающим голосом в трубку: — Это я, лапочка. Позовите-ка к телефону…— Слова зазвучали невнятно и растворились в жужжании его гортанного голоса.Откинувшись на банкетке, Палмер на минутку закрыл глаза в надежде, что чувство неловкости наконец пройдет. Бернс ничуть не смущен, почему же он должен терзаться сомнениями. Палмер открыл глаза и снова принялся изучать Бернса.Он был примерно одного возраста с Палмером — что-нибудь около сорока пяти, темный оттенок его кожи как-то не вязался со светлыми, цвета спелой ржи, короткими волосами. Курчавая шевелюра Бернса была старательно зачесана назад без пробора. Палмер с интересом наблюдал за тем, как быстро менялось выражение этого подвижного лица: его костная структура отчетливо вырисовывалась под кожей, хотя все острые углы были как бы сглажены и смягчены.Палмер решил, что такое лицо может быть только у человека, который очень нуждался в детстве, точнее, был беден в самом примитивном смысле этого слова — беден до нищеты. Позднее — и, по-видимому, это произошло сравнительно недавно — тонкий жировой покров смягчил черты его лица, истощенного нуждой. Однако смягчил не полностью. И разумеется, печать нужды не могла исчезнуть бесследно. У Бернса был тонкий нос с удлиненными алчными ноздрями. На гладком, лишенном морщин лице выделялись большие глаза в светлом обрамлении не тронутой загаром кожи — по-видимому, след от больших защитных очков. Палмеру казалось, что именно рот придавал лицу этого человека выражение жестокости и неуязвимости. Узкие и жесткие в состоянии покоя губы принимали совершенно иной вид, когда Бернс начинал говорить. Его рот мог раздвинуться и затвердеть, как, например, во время разговора с Бэркхардтом. Его губы то надувались, то забавно морщились, когда он излагал содержание досье Палмера. В данный момент губы Бернса, мирно настроенного и непринужденно беседовавшего с человеком, к которому, видимо, питал доверие, почти не двигались.Палмер пришел к выводу, что Бернс в общем-то человек по-своему интересный, даже элегантный, но со странностями. А нарочитая мимика не только служила для него маскировкой, но и мешала ему самому постичь подлинную суть собственного характера, а подчас и намерения. Даже светлые волосы были, как видно, частью его маскировки. И все же, осмотрительно напомнил себе Палмер, где-то глубоко внутри у этого человека была запрятана его подлинная сердцевина. Несмотря на претенциозность и мелкое тщеславие, Бернс не смог бы достичь своего нынешнего положения, не отдавая себе отчета в том, кем и чем он в сущности является.Взяв со стола свой стакан, Палмер обнаружил, что он пуст. В ту же минуту около него выросла фигура официанта, который, вопросительно изогнув бровь в сторону пустого стакана, все же сделал вид, что боится помешать телефонному разговору Бернса даже коротким: «Еще, сэр?» Палмер утвердительно кивнул, решив принять участие в этой небольшой пантомиме, недоумевая, однако, какие именно специфические качества Бернса позволяли ему вовлекать здравомыслящих людей в затеваемые им повсюду театрализованные представления.— Шотландское виски с содовой, — произнес он нарочито громким голосом, желая освободиться от состояния транса, в котором пребывал, и не без удовольствия увидел, как вздрогнул от неожиданности официант.— …и не думайте про воскресное выступление…— сосредоточенно жужжал в трубку Бернс.Сделав заказ, Палмер принялся внимательно разглядывать запонки Бернса. Каждая из них представляла собой оправленную в золото модель структуры атома, элементы которого были великолепно выточены из сапфира и четырех крошечных бриллиантов. Слегка прищурившись, Палмер старался отчетливей рассмотреть детали узора.Наконец Бернс опустил телефонную трубку на рычаг.— Линии на Каракас заняты, — проговорил он небрежно. — Ах, вот что вас заинтересовало? Это моя эмблема. — Отстегнув запонку, он поднес ее ближе к глазам. — Углерод, — нараспев произнес он. — Углерод, без которого существование жизни на земле было бы невозможно, — добавил он торжественно. — Бесценный божий дар человеку, разумеется, если не считать самой жизни.— Значит, сапфир — это атомное ядро, а бриллианты — электроны, — сказал Палмер.Рот Бернса, приоткрывшийся было для того, чтобы заговорить, на мгновение снова сомкнулся и холодно застыл, но тут же расплылся в улыбку приятного изумления: — Лэйн был прав. Вы слишком умны для банкира. Однако эта штучка имеет и другое значение. — При этих словах Бернс повернул руку так, что бриллианты метнули острые голубовато-белые лезвия света прямо в глаза Палмеру. — Сапфир — это человек, индивидуальность. Бриллианты прикованы к нему на всю жизнь. Это — здоровье, богатство, друзья и деньги, четыре элемента счастья.— Здоровье, богатство, друзья и деньги? — переспросил Палмер. Он не был уверен, правильно ли расслышал.Бернс пристально глянул на него, и его желтоватые глаза чуть потемнели. — Именно так, — сказал он. — Губы его на мгновение сжались, как бы утверждая и в то же время отвергая какие-то противоречивые мысли. Затем Бернс сказал: — Я думаю, нет нужды объяснять финансисту разницу между богатством и деньгами.В этот момент появился официант, который принес виски Палмеру, и он снова откинулся на спинку банкетки.Бернс не прикоснулся к своему бокалу.— Деньги — это то, чем обладаешь, и если их достаточное количество и держишь их в течение достаточно длительного периода, то они превращаются в богатство, — сказал Палмер.Бернс покачал головой. — Позвольте мне стать вашим финансовым советником, — сказал он. — Деньги — это то, что я имею. Богатство — это то, что я, умирая, оставлю своим детям.— Или, — продолжил развеселившийся вдруг Палмер, — деньги — это то, что мы тратим, а богатство — это что сберегаем.— Нет. Деньги — лишь удобрение. Богатство же — собранный урожай.Бернс наклонился над столом, и бриллианты в его запонках щедро заискрились. — Скажите, Вуди, почему я не могу говорить таким образом с Лэйном Бэркхардтом? — спросил он.Палмер прищурился, затем взглянул ему прямо в глаза:— А у вас это действительно не получается?— Разумеется, нет. Мы никогда не ладили. В чем тут причина?— Но вам лучше знать, ведь вы работаете с ним гораздо дольше, чем я.— А вы знаете его с детства, — отпарировал Бернс. — Так какой же всетаки будет ответ?— Думаете, я сказал бы, даже если бы я знал? — ответил Палмер вопросом на вопрос. — Да и вы никогда не скажете мне, откуда знали, что я именно тот человек, о котором вы должны были собрать соответствующую информацию. Это область профессиональных тайн.Бернс мгновение помолчал.— Если я все же расскажу вам, то вы должны обещать мне, что об этом не узнает ни одна живая душа.— Не могу обещать, — ответил Палмер, которому показалась забавной неожиданно наивная торжественность в голосе собеседника. Ему вспомнилась клятва верности, произносимая нараспев мальчишками, которые затевали какое-нибудь тайное общество. — Вы же понимаете.— Пожалуй, понимаю, — медленно сказал Бернс. — Думаю также, что знаю, почему мы с Лэйном не можем…— Тут он остановился и пожал плечами. Затем сказал с неожиданной силой: — Но пусть между нами никогда не будет других тайн, Вуди. Я говорю совершенно серьезно.Наивность маленького мальчика, к удивлению Палмера, уступила место такой жесткости, какая не могла иметь ничего общего с тем, что они сейчас обсуждали. Конечно, если он не истолковал превратно то, о чем говорил ему Бернс.— Я банкир, — ответил Палмер. — И располагаю лишь двумя категориями ценностей, которые могу предложить: деньги и умение хранить тайну вкладчика. Терпеть не могу тайн, но за мою жизнь мне пришлось хранить их больше, чем хватило бы на двоих.— Но не скрывайте их от меня, Вуди, — настаивал Бернс. — Мы не можем позволить себе такую роскошь, особенно теперь. — Он перевел дыхание. — Имеете ли вы хоть малейшее представление, в какую историю вы попали по чужой милости? Или хотя бы о том, как может накалиться обстановка, до того как с нами окончательно покончат.— Обстановка, по-видимому, уже достаточно накалилась для того, чтобы встревожить Бэркхардта.— Еще бы! — отрезал Бернс. — Когда начинает беспокоиться Бэркхардт, на мою долю достается вдвое больше беспокойств. Когда же начинаем беспокоиться мы оба, то у нескольких миллионов людей появляется более чем достаточно оснований для тревоги.Взяв вторую порцию виски, Палмер пил медленными глотками, преисполненный решимости дождаться, пока Бернс допьет хотя бы свой первый бокал. — Что хорошо для «Юнайтед бэнк», то хорошо и для Америки, — сказал он. — А что плохо для…— Совершенно точно. Вас, по-видимому, очень тщательно проинформировали, — сказал Бернс.— Мой аппарат работал над получением этих данных все утро, — шутливо повторил Палмер фразу, сказанную ранее самим Бернсом.Откинувшись назад, Бернс внимательно посмотрел на Палмера. Его оригинальное лицо ничего не выражало в этот момент, даже рот был совершенно неподвижен. Потом он улыбнулся широкой и доброй улыбкой. — Вуди, — начал он и остановился, как бы прислушиваясь к тому, как это слово некоторое время вибрирует в воздухе над ними, — Вуди, почему бы вам не уйти из ЮБТК? Можно найти лучшее применение для такого вице-президента, как вы.— Уйти? Да я еще даже не начинал там работать, — удивился Палмер.— Знаете, что сделал бы со мной Лэйн, если бы я переманил вас? Мне лучше бы сразу перерезать себе горло.Палмер чувствовал себя несколько неловко, но улыбнулся, снова увидев перед собой маленького мальчика, который выдумывает всякие ужасы и сам пугается их. — Ну, не надо преувеличивать, — сказал он. — У вас остались бы еще запонки, на которые можно прожить несколько лет.Он тут же пожалел о своих словах. Это было бестактно, и Бернс был вправе обидеться на него. Шутка имела неприятный привкус анекдотов о греках и сирийцах, поэтому Палмер почувствовал себя очень неловко. Он заставил себя взглянуть на Бернса, ожидая его реакции.Глаза Бернса слегка расширились, но рот был неподвижен, и потому Палмер никак не мог предвидеть, что сейчас произойдет.— Скажите, они действительно нравятся вам? — неожиданно спросил Бернс и стал вынимать запонки из петель манжет. — Вот, дорогой, берите их, они ваши.— Но послушайте, я…— Берите, берите их, я говорю совершенно серьезно.— Но мне не ну…— Ерунда, — настаивал Бернс, передавая ему запонки. — Они ваши, и все тут. Забудем об этом. Я все равно подарил бы вам запонки на рождество. Но если мне человек понравился в августе, неужели я должен ждать до декабря, чтобы признаться ему в этом?С удвоенным чувством своей вины за то, что сперва сказал неуместную глупость, а потом был еще и вознагражден так несоразмерно, Палмер пробормотал что-то невразумительное, похожее на «благодарю вас», и взял запонки. Бернс поднял руку, длинные пальцы которой украшали безупречно подпиленные ногти с белыми лунками и аккуратно подстриженной вокруг них кожицей. Ровный блеск ногтей заставил Палмера заподозрить, что ногти были отполированы, — обычай, обнаруженный им у некоторых мужчин в НьюЙорке, но не привившийся в Чикаго.Бернс щелкнул пальцами, и метрдотель появился перед ними как из-под земли.— Алекс, — обратился к нему Бернс. И снова певучий отзвук его голоса поплыл где-то у них над головами. — Алекс, голубчик, достаньте небольшой футляр для драгоценностей мистера Палмера, а для меня раздобудьте пару фирменных запонок этого клуба, быстренько, ладно?Алекс кивнул и тут же исчез. Палмер и Бернс несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Палмер ощущал только унизительное чувство своей несостоятельности потому, что как раз сегодня надел рубашку, обшлага которой застегивались на пуговицы. У его были недурные французские запонки, и, если бы сегодня они были при нем, он смог бы немедленно отплатить Бернсу любезностью за любезность.— Итак, — сказал Бернс, — я все ждал, когда же Лэйн даст мне наконец человека, с которым я мог бы сотрудничать. Но я никогда бы не подумал, что за этим человеком придется посылать в Чикаго.— Когда же мы приступим к нашему сотрудничеству? — спросил Палмер.— Дорогой, мы работаем уже в течение пятнадцати минут, или вы этого не заметили? — удивился Бернс.Палмер усмехнулся: — Ну, если это называется работой, значит, меня уже много лет жестоко дурачили на этот счет. Что же мы делаем в данное время?— Позволяем себя обозревать, — объяснил Бернс. — Вместе. Именно там, где нужно. Именно тем, кому нужно. Это напоминает мне первые мои шаги в Голливуде. А сейчас постарайтесь не оглядываться по сторонам. За столиком в углу зала сидит человек, который почти кончил свой ленч. Через минуту он встанет, направится к выходу и по пути остановится около нас, чтобы поздороваться. Имя его не имеет никакого значения. Но он наводчик на службе у нескольких влиятельных журналистов. Однако даже этого недостаточно, чтобы я пригласил его присесть за наш столик и выпить рюмку коньяку. Его единственная обязанность состоит в том, чтобы зарегистрировать факт, что мы с вами сидим за одним столиком, и сообщить о нем по назначению.— А что придает особое значение тому факту, что мы с вами сидим здесь вместе?— Любой человек, который пришел на ленч с Маком Бернсом, уже может быть темой для газетной статьи. Этот субъект — типичный представитель рекламной шушеры, орудующий в сфере дешевых сенсаций. Так начинал и я двадцать лет назад. Он рыщет по городу: напав на след какой-нибудь знаменательной или забавной истории, он продает свою находку журналистам с тем, чтобы они упомянули в своих статьях о его клиентах.— А не проще было бы просто показаться вместе журналистам?— Не годится, — сказал Бернс медленно, как будто в раздумье покачав головой. — Вуди, мне, конечно, нужно еще очень многому научиться в банковском деле, но вам следует лучше разбираться в вопросах прессы и рекламы. Тему или сюжет нельзя совать журналисту под нос. Он автоматически заподозрит тут что-то неладное. Нужно, чтобы эта тема как бы просочилась к нему. Вот тогда он прибежит к вам, чтобы докопаться, в чем дело.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

— Я и не…— Он вздохнул и оборвал фразу.Она наполнила чашку до краев. — Ты что-то очень нервный сегодня, милый.— Выпил вчера порядочно у Бернса.Эдис снова уткнулась в газету. — Было много приглашенных?— Нет. Под конец остались только Бернс с Калхэйном и я.— Уютная компания.Палмер отказался от попытки разгадать ее мысли. — Потом и Калхэйн ушел.— А Бернс старался удержать тебя?— Да, а ты откуда знаешь?Эдис легонько пожала плечами: — Он производит впечатление человека, который боится долго оставаться в одиночестве, особенно ночью. — Она нахмурилась. Потом аккуратно сложила газету и отодвинула от себя. — И еще он производит впечатление человека, который предпочел бы провести время с женщиной, а не с тобой.Палмер кивнул и попытался улыбнуться: — Я вижу, ты уже готова подвести итоги.Эдис подвинула к себе чашку и некоторое время задумчиво разглядывала остатки кофе. Палмер наблюдал, как ее затуманенный взгляд изучал темную жидкость. Прорицательница из колледжа Уэллсли.— Иногда должно быть все же неловко, — проговорила она. — Он чересчур увлекается женщинами, правда?— Да. Но почему должно быть все же неловко?— Для другого человека, я хотела сказать.— Не понимаю.— Для такого, например, как ты, — уточнила она.— О-о?!— Он, конечно, пытается использовать тебя в своих целях, — сказала Эдис. В ее словах был и легкий намек на вопрос, и вместе с тем они звучали почти как утверждение. — Он на это способен. Такое у меня создалось впечатление. Второй муж Джейн в чем-то похож на него. Он тоже всегда был готов организовать небольшие попойки с развлечениями. — Эдис подняла глаза на мужа и слегка улыбнулась ему: — Ведь он тоже с востока, как и мистер Бернс. Восточные люди отличаются такой склонностью.— Но Бернс ведь приехал с Западного побережья, — заметил Палмер. — Откуда же у него эти склонности?— С каких это пор Бейрут попал на Западное побережье? Склонности к сексуальным излишествам — вот что отличает их от жителей Среднего Запада.— Это напомнило мне о том, что говорил мне вчера вечером сам Бернс. — Палмер отпил несколько глотков кофе, борясь с желанием взглянуть, как примет Эдис это признание.— Бедняга, он просто не понимает тебя, дорогой, — сказала она.— Ты могла бы сочинить целую книгу о тех явлениях, которых не понимает Мак Бернс.— О тебе, например.— И вообще о многих явлениях, — сказал Палмер, но недостаточно быстро, чтобы это прозвучало непринужденно. Позднее, сидя в машине, по дороге в банк, Палмер восстановил в памяти их разговор, пытаясь определить, что же создавало эту скрытую напряженность в их отношениях. Сперва он решил, что все-таки это он один старается держать себя в руках. Она-то чувствует себя совершенно свободно. Но когда он вновь перебрал в уме весь их разговор, у него появилось беспокойное ощущение, что за каждым ее словом таился другой, невысказанный смысл. Сидя у себя в кабинете и раздраженно перебирая ничего не значащие бумаги из «входящих», Палмер старался избавиться от всех этих размышлений. Это привело лишь к тому, что голова у него разболелась еще больше. Когда в 10 часов пришла Вирджиния Клэри, он сначала обрадовался ее приходу, но вскоре и она начала раздражать его.— …и не без пользы провели вечер с милым Бернсом, — проговорила она.— Скучно, пошло и никакой пользы, — проворчал он. — Вы поступили разумно, уклонившись от этого приглашения.— Женщинам всегда рекомендуется поддерживать с Бернсом добрые отношения.Нахмурившись, он оторвал взгляд от бумаг, которые она ему принесла. — Что вы хотите этим скачать? — резко спросил он.— Так, ничего особенного.Палмер, не переставая хмуриться, пристально взглянул на нее, на плавный изгиб высоких скул и невозмутимую ясность больших черных глаз. Он и сам не мог понять, почему его так бесило ее хорошее настроение и цветущий вид.— Может быть, вы все-таки выскажетесь более определенно о его репутации? — настойчиво спросил он.— В том, что касается женщин? — ответила она вопросом на вопрос.— Да, — устало сказал он, — хотя бы в том, что касается женщин.— Осведомленные лица утверждают, что он мог бы потягаться с дюжиной киногероев.— Черт подери! — не стерпел Палмер. — И дернуло же Бэркхардта связаться с этим… — Он остановился, слишком поздно поняв, что ему не к лицу критиковать старика в присутствии его служащих. — Ну, ничего, — закончил он устало. — Оставим это. Некоторое время она в молчании глядела на него, затем потупилась. Несмотря на нестерпимую головную боль, Палмер успел заметить, что теперь она не сидит перед ним в натянутой позе, настороженная, как это бывало прежде. Она чувствовала себя свободно, а это уже хорошо. Впрочем, может быть, и нехорошо? Стоило ли допускать такую вольность… Он мотнул головой, как бы пытаясь освободиться от своих мыслей, но добился только нового приступа головной боли.— Мне очень жаль, — услышал он.— Чего вам жаль? — Собственный голос показался ему пронзительным и резким.— Мне жаль, что вы так плохо себя чувствуете.— А-а. — И он снова опустил глаза на бумаги, которые она ему принесла. Он был не в состоянии продолжать разговор. Он скорее услышал, а не увидел, что Вирджиния встала.— У меня к вам просьба, — проговорила она. — Вчера я сказала, что хочу, чтобы вы видели во мне друга. Если вы этого не желаете, прошу вас, скажите прямо.Он взглянул на нее. — Нет, я хотел бы, чтобы мы были друзьями, — ответил он, стараясь, чтобы его голос больше не звучал резко или раздраженно. — Я ведь, кажется, вчера говорил вам об этом.Она кивнула: — Однако люди иногда меняют свои решения.— Люди, — повторил он, тщетно пытаясь улыбнуться.Почувствовав боль в скулах, он понял, что с самого утра впервые свободно разжал челюсти. — Люди, но не я, — добавил он, когда ему наконец удалось улыбнуться.— Неужели с вами никогда такого не было?— Нет, никогда.Она снова села и внимательно посмотрела на Палмера. Потом улыбнулась. — Трижды ура в честь не знающего сомнений капитана «Пинафора»! — с улыбкой процитировала она.— Неправда, я лишь помощник капитана. — Он вздохнул, поняв, что в конце концов ему все равно придется поговорить с ней о Бэркхардте. — А капитан, — сказал Палмер, — принял на работу такого идиота, как Бернс, и подкинул его мне: мол, заботься и корми этого младенца. — Он с досадой качнул головой: — Ну что заставляет его держать у себя такого субъекта?— Полноте, — сказала она. — Признайтесь, в душе Бернс вам даже нравится.— Почему это он должен мне нравиться?— Хотя бы потому, что он по-своему интересен. И еще потому, что он может быть полезен. Наконец, вам лично он просто нужен. Вот уже три довода, — сказала она. — Продолжать?— Почему вы считаете его интересным? — спросил Палмер.— Но это и в самом деле так, — настаивала она. — Даже его сумасбродство, его позерство, его дурные манеры, его великолепная наглость, но абсолютная неспособность понимать что-нибудь в людях, кроме самых низменных их побуждений. А его вид, эти волосы! Наконец, его умение дурачить людей.Палмер наблюдал за ней все время, и ему было приятно, что она не избегает его взгляда, как прежде.— Вы, видно, неплохо его изучили, — сказал он.— Для женщин он не представляет загадки.— Да, я заметил. — Палмер откинулся назад и на мгновение закрыл глаза. — Есть здесь что-нибудь крепче аспирина?— Намного крепче?— Что-нибудь сильнодействующее.— А вы не пробовали что-нибудь успокоительное?Он приоткрыл глаза. — Успокоительное от головной боли?Она легонько усмехнулась: — Просто удивительно, до чего благовоспитанно вы дали мне понять, что я ничего не смыслю в медицине. Беру назад свое предложение.— Я жаловался на головную боль, — пояснил Палмер. — А успокоительные средства предназначены для снятия нервного напряжения. У меня же просто легкое похмелье.— Посмотрю, нет ли в моем столе кодеина.— Благодарю вас. — Палмер повернулся в кресле, напряжение понемногу ослабевало. Неужели на него так подействовало ее немногословное участие? А может быть, еще и то, что они оба могли так свободно говорить друг с другом.— Мне уже лучше, — сказал он. — Как это вам удалось сделать?— А я колдунья, — сказала она. — Хотя колдуньи, к которым вы привыкли, обычно цыганки. Но первоклассное колдовство можно встретить только у кельтов. В этом деле они вне конкуренции. Раздался мягкий звонок интеркома.— Извините. — Палмер нажал на кнопку.— Некий мистер Лумис хочет говорить с вами, мистер Палмер.— Соедините меня с ним. — Палмер выпрямился и удивленно поднял брови. — Некий мистер Лумис! — обратился он к Виржинии Клэри. — Будто существует еще какой-нибудь Лумис! — Он взял телефонную трубку.— Палмер? — раздался старый, но еще очень живой голос.— Мистер Лумис, — откликнулся Палмер. — Очень сожалею, что на прошлой неделе нам не удалось связаться с вами. Очень любезно, что вы позвонили.— …до тех пор, пока они не упадут еще на один пункт, — услышал Палмер, как старик сказал кому-то на другом конце провода. — Хэлло, Палмер! У вас сегодня не занят ленч?— Сегодня?— Буду рад прислать за вами машину. Мы могли бы встретиться за ленчем в клубе.Палмер закрыл глаза, стараясь сосредоточиться. Он не сомневался, что Лумис звонит из деловой части города.— Полагаю, что смогу приехать, — сказал он. — Когда?— Я привык есть рано, — сообщил Лумис. — За вами заедут без двадцати двенадцать, если это вас устраивает. Вы будете здесь примерно к полудню, и вас доставят назад в половине второго.— Прекрасно. — Палмер подождал. — Что-нибудь…— начал было он и опять замолчал, подыскивая слова. — Должен ли я чтонибудь взять с собой?.. — Еще не закончив фразы, Палмер понял, что вопрос прозвучал глупо.— Нет, просто поговорим. В одиннадцать сорок.— Хорошо. Я…— Но Лумис уже повесил трубку.Старый грубиян. Палмер тоже повесил трубку и тут же почувствовал нестерпимую боль в виске, с жестокостью копья пронзившую его мозг насквозь. Он посмотрел на Вирджинию.— Кодеин, — проговорил он, — пожалуйста.Как только она вышла, Палмер, сидя в кресле, стал массировать затылок. Интересно, как бы он чувствовал себя, если бы это делал для него кто-нибудь другой. Быть от кого-то зависимым — это ужасно. Впрочем, так ли это ужасно?Судорожно сжимая затылок, он снова закрыл глаза и старался сидеть неподвижно, превозмогая боль, в ожидании возвращения Вирджинии Клэри.Глава двадцать четвертаяНе многие из ленч-клубов делового района могут похвастать таким почтенным возрастом, как этот, подумал Палмер, выходя из небольшого черного «олдсмобила». Множество таких клубов появилось здесь уже после войны в связи с небывалым наплывом людей в этом районе. Блестящая послевоенная конъюнктура на бирже, несмотря на кратковременные спады, привлекла десятки тысяч новых пчел в старый улей. Разрастались старые фирмы, а новые плодились, как черви в отбросах. Все рестораны и кафе, в том числе и недавно открытые, были не в состоянии справиться с толпами посетителей, в дневные часы все было забито до отказа, и фирмам приходилось отпускать своих служащих на ленч посменно.Но этот старый клуб был основан еще задолго до того, как биржа стала ареной действий домашних хозяек и механиков гаражей. Задолго до того, как в сферу основоположников американского капитала вторглись полчища людей, которым «нечего терять, кроме денег», — так охарактеризовали их биржевые комментаторы, те, у кого патриотизм прекрасно уживался с алчностью.В отличие от новых ленч-клубов, где младшие партнеры фирм, биржевые дельцы и консультанты могли только спокойно поесть, не видя перед собой вездесущих клерков и рассыльных, этот клуб предоставлял в распоряжение клиентов еще и бар, и биллиардную, и зал для карточной игры. Сам Фиске был когда-то членом этого клуба, так же как Гоулд и Морган. Но не Барух и не Отто Кан. Вот каким он был, этот клуб. Отец Палмера был тоже членом этого клуба. В свое время он несколько опрометчиво включил в его списки даже своего старшего сына — Хэнли, едва тот успел появиться на свет. Однако он так и не собрался ввести в него своего второго сына — Вудса.Палмер вошел в вестибюль старого здания, в котором помещался клуб, и остановился перед узорчатой железной решеткой лифта. Такой старинный дом давно уже могли бы снести. В тридцатые годы на его месте выросло бы уродливое сооружение из гранита с безвкусным орнаментом, похожее на свадебный торт, или просто железобетонная коробка. А в течение последних пяти лет здесь воздвигли бы современный стеклянный дом-аквариум, размышлял Палмер, вслушиваясь в шорох лифта, лениво ползущего вниз. Все это здание, видимо, принадлежало клубу, иначе и не могло быть. Только благодаря всесильному влиянию членов клуба этот дом мог устоять против сокрушительных атак прогресса. И сейчас, старый и обветшалый, он превратился в своего рода памятник отжившей эпохи.После некоторой возни с допотопным замком лифтер, которому было никак не меньше семидесяти лет, наконец открыл дверцу лифта, и Палмер вошел в кабину.— В клуб, пожалуйста.Палмер обратил внимание на благородную седину лифтера. Дверца захлопнулась, и лифт стал подниматься под странный аккомпанемент какого-то позвякиванья и бульканья. Палмер наморщил брови: неужели это здание настолько старо, что лифт в нем работает еще с водяным балластом?— Что это там булькает? — спросил он лифтера.Старик слегка повернул к нему ухо: — Простите, что вы сказали?— Нет, ничего.Они медленно поднимались в торжественном молчании, будто находились в ложе филармонии и слушали не шум лифта, а симфонический концерт.На двенадцатом этаже лифтер сначала остановил лифт раньше времени, потом они проехали выше надлежащего положения, и старику пришлось прибегнуть к серии таких сложных и шумных махинаций, сотрясавших всю кабину, что Палмер даже немного встревожился.— Посетители сообщают о своем приходе метрдотелю, — проговорил лифтер, открыв наконец дверцу лифта.Метрдотеля на месте не оказалось, и Палмер позвонил в колокольчик, стоявший на конторке. Он прозвучал гулко и протяжно, как призыв гонга. Время шло. Палмер огляделся. Да, теперь уже так не строят. Высота потолков — не менее пятнадцати футов. Стены — с дубовым навощенным багетом, внизу темнозеленого бутылочного цвета, наверху пепельно-серые. Стоявшие у стен кресла — из светлого дуба, с массивными подлокотниками. Спинка и сиденья обтянуты темной кожей. Палмер приподнял одно из кресел: оно весило по крайней мере фунтов пятьдесят. Интересно, когда были изготовлены эти кресла? Полвека или лет семьдесят назад? Заказать дубликаты таких кресел по номинальной цене было бы теперь просто немыслимо. Впрочем, кресла эти не ломались и потому никогда не нуждались в замене.— Сэр?Он обернулся и увидел пожилого мужчину в светло-серых брюках и черном саржевом пиджаке.— Вудс Палмер. К мистеру Лумису.— Да, мистер Палмер. Мистер Лумис вас ожидает.Палмер следовал за ним по коридору, довольно узкому и необыкновенно длинному: пришлось пройти по крайней мере половину дома, пока они наконец очутились у входа в просторный зал, уставленный примерно двадцатью круглыми столиками. Дневной свет проникал сюда через старинные подъемные окна, выходившие на улицу. В былое время из окон открывался вид на реку, но теперь по ту сторону улицы выросло многоэтажное сооружение из стекла и алюминия, почти совсем заслонившее реку. Палмер чуть заметно улыбнулся, представляя себе, каким негодованием встретили здесь его вторжение.В дальнем конце зала Палмер остановился у круглого столика, находившегося несколько поодаль от остальных, и учтиво поклонился сидящему за столиком худощавому пожилому человеку.— Мистер Лумис?— Садитесь, Палмер. Подождите, Генри, мы сейчас закажем.Палмер посмотрел на часы: было ровно двенадцать дня, вот почему они были почти совсем одни во всем зале. Палмер неприметно наблюдал за Лумисом. Не так уж часто доводится видеть вблизи такой классический образчик старины, ветхой и шаткой, как само здание этого клуба.Первое впечатление, которое производил Джозеф Лумис, обычно не менялось и при более близком знакомстве. Он, вероятно, выглядел так на протяжении последних тридцати лет своей жизни, и его фотопортрет был хорошо знаком всем, кто следил за событиями в финансовом мире. Продолговатое лицо, довольно широкое у висков и резко сужавшееся к подбородку, поредевшая седая шевелюра, тщательно зачесанная набок. Глаза, почти такие же большие, как у Вирджинии Клэри, но окруженные тонким и сложным сплетением морщин, будто два драгоценных камня в причудливой оправе. Типичный нос янки, который выглядел заостренным только на фотографиях. Впрочем, верхняя часть носа действительно напоминала лезвие ножа, но самый кончик был утолщен и немного нависал над большим узким ртом.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

Лумис спокойно улыбнулся ему, обнажив ровный ряд искусственных зубов.— Рад видеть вас, — сказал он.Подошел официант с меню, тщательно выписанным и вправленным в небольшой кожаный переплет. Палмер залюбовался мастерством безвестного каллиграфа. Линии были то с нажимом, то тонкие, как волосок. Палмер поднес меню к свету, чтобы лучше разглядеть: да, действительно, оно написано от руки и, возможно, даже гусиным пером.— Возьмите ростбиф, — посоветовал Лумис, — emince из цыплят готовится только для таких старых чудаков, как я. Палмер вежливо улыбнулся, отметив произнесенное попарижски, сильно в нос, слово emince.— Насколько я помню, здешний шеф-повар мастерски готовит соус naturel, — сказал он Лумису, в свою очередь по-французски выговаривая слово naturel. Затем, обращаясь к официанту, сказал: — Сегодня ростбиф с тем же соусом?— Как всегда, — ответил за него Лумис. — Ну вот, пожалуй, и все, Генри.— Слушаюсь, мистер Лумис, — ответил официант.— Что вы будете пить, Палмер?— Да ничего.— Значит, все, Генри, — повторил Лумис. Выждав, когда официант уже не мог их услышать, он сказал: — Рад, что вам нравится наша кухня. Когда вы последний раз были здесь?.. — Его глаза, прищурившись, внимательно смотрели на Палмера из своего морщинистого обрамления. — Года три назад? Вы были тогда вместе с вашим отцом. Сожалею, что он скончался, я часто о нем думаю, говорят, у него был рак, да? — Карие глаза Лумиса широко раскрылись. Палмер выдержал его пристальный взгляд.— Совершенно верно.— Он знал об этом?— Нет, он…— От него это скрывали, да?— Насколько было возможно.— Вероятно, он все равно не поверил бы. — Лумис покачал головой и посмотрел на свои руки с длинными пальцами. Маленькие коричневые пятнышки — спутники старости — были беспорядочно разбросаны по тонкой, прочерченной венами коже. — Никто не верит, — добавил он через некоторое время.Странное молчание нависло над обоими мужчинами, словно сама смерть с огромной сверкающей косой проскользнула меж ними. Палмер почувствовал, что у него по спине забегали мурашки, и подумал, как он, Палмер, будет говорить об этом в возрасте Лумиса — если доживет.Но тут же он сказал себе, что старики свыкаются с этой мыслью, живут, точно заживо погребенные, в своих одряхлевших телах и каждое утро, одеваясь, спрашивают себя, вернутся ли к вечеру домой. Он подумал о Бэркхардте, еще крепком и подтянутом. Бэркхардт ведь всего на десять лет моложе этого старика, сидевшего перед ним. А когда его мускулы утратят свою силу и упругость? Когда проницательные голубые глаза выцветут и потеряют остроту? На мгновение он заглянул в глаза Лумиса, но не нашел в них того пустого, бесцельного выражения, которое ожидал встретить. Старик продолжал внимательно изучать свои руки, будто хотел прочесть по ним свою судьбу. Потом он тихонько вздохнул, вздох этот, видимо, не предназначался для слуха Палмера.— Как с вами обращается Бэркхардт? — помолчав, спросил Лумис.— Обычно он предоставляет меня самому себе.— Ха. — Этот односложный звук не был смехом, это было слово. — Лэйн никого не предоставляет самому себе. Воображаю, как он отрекомендовал вам меня — ренегатом? Да?— Он не произносил этого слова.— Слишком слабо, а? Изменник? Предатель?— Он мне говорил лишь то, о чем знают, кажется, уже многие, — о вашей лояльности по отношению к сберегательному банку «Меррей Хилл».— Верно, не понял, в чем дело, — сказал Лумис усмехаясь. — Лэйн знает толк в структуре корпораций и прочем, но ничего не смыслит в людях. Не разбирается в них, как ему следовало бы. А скорей всего, просто не хочет утруждать себя этим.— Я, честно говоря, этого не заметил.— Он кажется вам очень проницательным, а? — спросил Лумис.— Да, — ответил Палмер.— Потому ли, что он пригласил на работу вас? — Лумис снова улыбнулся: — Удачный выбор, не правда ли? — Старик покивал головой: — Ладно, пусть так. Но в то же время он нанял и Бернса? А?— Ну и что же? — отпарировал Палмер.— Ха. — Лумис с силой захлопнул меню и оттолкнул его от себя. — Вы, по-видимому, так же немногословны, как и ваш отец. Я слышал, что у него был еще один сын.— Хэнли. На два года старше меня. Он погиб во время войны. Лумис снова взглянул на свои руки. На этот раз он изучал свои ладони. Розовые и мясистые, они как будто существовали сами по себе, отдельно от их костлявой, покрытой старческими веснушками тыльной стороны.— Вы последний из чикагских Палмеров, а?— Не совсем, — ответил Палмер. — У меня есть и кузены и еще кое-какие родственники. Между прочим, существует еще один клан Палмеров в Чикаго, с которыми у нас нет родственной связи.— В таком случае вы последний из Палмеров-банкиров.— Боюсь, что да.— Но ведь у вас два сына?— И дочь, — добавил Палмер.— Готовите из них банкиров? — Седые брови Лумиса понимающе поползли вверх.Палмер усмехнулся: — Ни в коем случае, если это будет зависеть от меня. — Он помолчал, затем откашлялся и сказал: — Ну, а теперь, что касается сберегательного банка «Меррей Хилл»…— Ну что ж, говорите.— Вся эта история со сберегательными банками действительно оборачивается так серьезно, как это кажется?— Кажется кому? — сухо спросил Лумис. — Лэйну Бэркхардту или кому-то еще?— Вы меня извините, — сказал Палмер, — я ведь все-таки провинциал и не разбираюсь в этих вещах как следует.— Палмер, — прервал его старик, — каждый раз, когда мне кто-нибудь заявляет, что он провинциал и не разбирается во всех этих городских тонкостях, я в результате остаюсь без бумажника. Вот так. Ну ладно. Поговорим откровенно. Я ведь знаю, что вам поручено. Не лучше ли и вам ответить такой же откровенностью и не притворяться, будто вы считаете битву со сберегательными банками священным крестовым походом?Палмер улыбнулся:— Вот это уже приятная неожиданность.— Да? — Лумис внимательно посмотрел на него. Затем кивнул, отдавая должное его умению уйти от ответа. Его большие глаза внимательно устремились в глубину зала, минуя Палмера. — Все мы здесь, — помолчав, сказал он, — понимаем; это лишь драка за наличные деньги. В настоящее время большая часть наличных денег находится в распоряжении сберегательных банков, а коммерческие банки хотят урвать побольше. При такой ситуации никто не выиграет.— Никто, кроме публики, — добавил Палмер.— Совершенно верно. — Лумис снова несколько раз кивнул головой. — Публика всегда наблюдает за дракой с едва скрываемым злорадством. Например, за дракой вокруг розничных цен. Причем публике совершенно безразлично, кто победит. Она просто выжидает момент, когда можно все скупить по самым низким ценам. Отличный заголовок для статьи: «Банкиры готовы перегрызть друг другу глотки». Публика обожает такие вещи. А пока банкиры дерутся, вкладчики рыщут в поисках добавочной четверти процента в год на свой капитал, как будто это может превратить их в крезов. Кто выигрывает? Публика, но не мы. Здесь мы сходимся во мнениях?— Абсолютно.— Человеку с таким опытом, как ваш, — быстро продолжал Лумис, — вряд ли есть необходимость объяснять, что банкиры в отличие от других людей не могут позволить себе роскоши выносить сор из избы. Прав ли я, как вы считаете?— Да, вы правы.— То, что будет пищей для других, для нас — отрава, не так ли? — добавил Лумис.— Правильно.Палмер откинулся в кресле, забавляясь этим потоком тривиальностей. «Богатый, как Крез», — усмехнулся он, — «сор из избы», «отрава». Как мог Джо Лумис достичь таких высот с помощью столь устаревших идей? Видно, проторенная колея все же надежнее.— …время полюбовно утрясти эту историю, если можно так выразиться, — продолжал старик, — до того, как она докатится до Олбани. Как только закон приложит к этому руку, все мы окажемся в пиковом положении.Палмер вежливо кивнул, выждал мгновение и сказал, стараясь придать голосу как можно больше искренности: — Следует ли мне это понять в таком смысле, что вы готовы взять назад ваш законопроект о филиалах?Лумис тяжело откинулся в кресле, и на какое-то мгновение Палмеру показалось, что он попал в цель. Это была интересная игра теперь, когда он уже знал ее подоплеку. Но кажущееся отступление Лумиса было вызвано всего лишь тем, что к их столу подошел официант. Он молниеносно обслужил их и так же молниеносно исчез. Палмер наблюдал, как старик перебирает вилкой кусочки своего цыпленка.— Вы вовсе не поняли это в таком смысле, — наконец прервал молчание Лумис. Он взглянул на Палмера. — Меня предупреждали, что вы очень способный человек, — спокойно добавил он и опять принялся за цыпленка.— Я только хотел сказать, — продолжал Палмер, — что трудно будет уладить это дело, пока сберегательные банки настаивают на своем законопроекте о филиалах.— А если мы не будем его добиваться? — Глаза Лумиса оторвались от тарелки и уставились на Палмера.— Тогда нам не из-за чего будет воевать,— Это мнение ваше или Лэйна?Палмер пожал плечами и отрезал кусок от своего ростбифа.— Я думаю, эту точку зрения разделяет любой из нас.Он попробовал ростбиф и нашел, что соус ничуть не хуже того, который он запомнил еще с первого посещения клуба. — Не будет законопроекта о филиалах, не будет и битвы из-за них.Лумис кивнул: — У вас довольно странное представление о компромиссе, а? Всего лишь безоговорочная капитуляция! — Он взял в рот кусочек цыпленка и долго энергично жевал его. — Честно говоря, я считаю, что лучше бы Лэйн не приглашал вас на работу, молодой человек. Вы такой же несговорчивый, как он.— Не совсем так.— Возможно, что даже в большей мере, чем он, принимая во внимание, что вы еще новичок в этом вопросе, как вы сказали. Новому человеку надо сначала осмотреться и выждать.— Именно выжидать — такова моя позиция, — сказал Палмер.— Разрешите мне сообщить вам кое-что о Лэйне Бэркхардте, — начал Лумис. — Он смотрит на себя как на лидера, он и в самом деле лидер. У него все данные для руководителя высокого полета; он держит себя с достоинством, делает все со вкусом, у него прекрасная осанка, свой стиль, блеск, то есть все необходимые внешние качества. Кажется, что он просто создан для того, чтобы командовать парадом. В качестве главы ЮБТК он добавил еще коечто существенное к своим врожденным качествам — огромную финансовую мощь. Можно подумать, исходя из всего этого, что он лидер всех коммерческих банков, не правда ли? Но это не так. Ибо никто не может стать лидером. У каждого банка своя судьба; помимо всего прочего, они конкурируют друг с другом, так же как и сберегательные банки. То, что хорошо для «Юнайтед бэнк», далеко не всегда хорошо для других родственных ему коммерческих банков. И если что-нибудь плохо для ЮБТК, то все выдающиеся качества Лэйна как лидера не помогут ему убедить конкурирующие с ним банки, что они пострадают от этого. Конечно, может случиться и такое и, очевидно, случается, судя по всему. Но они пострадают еще больше, если признают Лэйна лидером, потому что в этом случае им придется частично поступиться своей самостоятельностью. При тщательном рассмотрении вы придете к выводу, что главой, выступающим от имени всех коммерческих банков, всегда должен быть человек из небольшого банка, предпочтительно откуда-нибудь с периферии, который избирается для того, чтобы представлять их общие интересы именно потому, что в действительности он выглядит пигмеем среди гигантов. Гиганты поддержат его, потому что им это ничего не стоит. Но когда на сцену выходит Лэйн, они не следуют за ним и отступают. И Лэйн уходит так далеко вперед от парада, что уже не слышит музыки.Палмер улыбнулся не столько самой мысли, сколько тому факту, что Лумис без всяких усилий мог выразить свои мысли без тривиальностей. Если не считать музыки и парада.— Я думаю, что фигура, шествующая с жезлом впереди и предоставленная целиком самому себе, — заметил Палмер, — это не Бэркхардт. Это я сам.В первый раз с тех пор, как они встретились, рот Лумиса расплылся в широкой ухмылке. — Вот теперь это уже похоже на настоящий разговор, — удовлетворенно сказал он. — Меня интересовало, понимаете ли вы, в какое положение ставит вас Лэйн.— Однако вам не понравится то, что я вам сейчас скажу, — заметил Палмер. — Видите ли, отведенная мне роль, ну, козла отпущения, что ли, — это, возможно, и правда…— Уверяю вас, так оно и есть, — подтвердил старик.— Однако меня это ничуть не тревожит.Палмер наблюдал за Лумисом, который на какое-то время как бы застыл. Затем дважды кивнул головой. — Все ясно, — сказал он, — этого-то я и боялся.Глава двадцать пятаяКонец ленча был скомкан по вине Лумиса, который и не пытался скрыть то, что торопится, отметил про себя Палмер по дороге в банк.Особенно отчетливо это прозвучало в фразе, брошенной Лумисом при прощании: — Я поеду в город минут через сорок, пожалуй, вам не стоит меня ждать? — И в ответе Палмера:— Да, конечно.Теперь, сидя в такси, лавирующем в потоке движения на автостраде Ист Ривер, Палмер попытался отобрать наиболее важные из тех скудных сведений, которые он почерпнул в беседе с Лумисом. Лумис, конечно, был прав: Палмер занял чересчур непримиримую позицию. Но Палмеру было также ясно и другое: любой иной подход был бы расценен как слабость. Даже если Бэркхардт кое-что преувеличивал, все равно Лумис не тот человек, перед которым можно позволить себе проявить такую слабость. Отец принадлежал к людям той же категории, хотя и не достиг такого успеха, как Лумис. На теннисном корте или в бизнесе они были одержимы одним желанием — победить, а это лишало игру всякого удовольствия для противника. У них был один и тот же девиз — как бы ни играть, лишь бы выиграть. Впрочем, возможно, они и правы. Палмер покачал головой.Слева промелькнули корпуса Бельвю — старый грязный госпиталь, окруженный коробками из железа и стекла. Дала ли ему что-нибудь эта встреча?Упоминание мимоходом о Бернсе не ускользнуло от внимания Палмера. Лумис искусно обыграл даже эту, казалось бы, никчемную карту, обнаружив тем самым, что имеет специальную информацию, а также давая понять, что располагает и более существенными сведениями.Лумис намекнул, что знает точно, какое поручение было дано Палмеру. Было ли это пробным шаром или констатацией факта — в обоих случаях не стоило придавать этому особого значения.Обвинительная речь, произнесенная Лумисом против Бэркхардта, преследовала, по мнению Палмера, две цели: подорвать его доверие к шефу и в то же время указать на опасность разногласий, существующих среди коммерческих банков. Ни то, ни другое в настоящий момент не волновало Палмера. Он и сам не смог бы точно определить почему, но решил, что успеет еще разобраться в этом вопросе.Но Палмер чувствовал, что перелом в их беседе наступил после того, как он признал, что положение, в которое Бэркхардт его поставил, очень уязвимо, и дал понять, что старик принял все меры, чтобы остаться в стороне.Шофер неожиданно резко свернул вправо, и Палмер ухватился за кожаный поручень. Машина пристроилась в колонну других легковых автомашин, чтобы не оказаться у самого выезда на Сорок вторую улицу. На мгновение перед Палмером выросло здание Объединенных Наций, затем машина нырнула в проезд под ним. Палмер отпустил ремень и поудобнее устроился на сиденье. Не все ли ему равно, в конце концов, даже если старый Бэркхардт приспособил его для того, чтобы таскать для него каштаны из огня. Почему Лумис считает, что это должно иметь для него такое значение? Ведь Палмер был всего лишь служащим на окладе, а не одним из основных держателей акций банка. Его финансовое положение, бесспорно, было известно Лумису.После продажи большого количества акций чикагского банка средней руки у человека, конечно, остается несколько больше денег, чем те, которые он тратит на карманные расходы. И несомненно, Лумис знал, что Палмер работает не ради оклада, а ради удовольствия, которое эта работа ему доставляет.Неужели Лумис не понял, что уязвимость этой позиции Палмера связана с риском, который делает работу для него еще более увлекательной?Когда машина свернула с магистрали и они въехали в город, Палмер кивнул, довольный тем, что сумел все расставить по местам. Впервые ему удалось это сделать. Он ведь не смог ничего объяснить Эдис. А теперь все обрело логический смысл. Он попытался вообразить, как стал бы сейчас ей объяснять свою мысль.Палмер. Ты же знаешь, я работаю не ради денег. Просто подвернулась возможность заняться тем делом, которое я знаю лучше всего, и притом мне предоставлена полная самостоятельность.Эдис. Такая же возможность была у тебя и в Чикаго, когда умер твой отец.Палмер. Но там я остался бы в окружении целой армии его призраков. А здесь я как на передовой, в самой гуще ожесточенной борьбы. Такой возможности у меня никогда не было бы в Чикаго.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

— Тебе никогда не приходило в голову, — медленно и задумчиво сказала она, — что Бэркхардт может получить хорошенькую прибыль от своих ценных бумаг?— Да. Я думал об этом. Отбросил эту мысль. Кто-нибудь другой, только не Бэркхардт.— Кто-нибудь вроде тебя?Палмер уставился на нее. Она встретила его взгляд. Ее светлокарие глаза под белесыми бровями были совершенно спокойны и неподвижны.— Мадам, — сказал он наконец, — вы меня удивляете.— Ты бы так не поступил? — спросила она.— Нет. Но не по этой причине. Смотри. — Он пододвинул табуретку ближе к бару. — Если я куплю акции ЮБТК ради быстрой наживы, я окажусь в одном лагере с Джет-Тех. Мои руки будут связаны.— Но, Вудс, что, если они победят? Могут они?— У них отличные возможности.Она хлопнула в ладони.— Дорогой, разве ты не видишь?— Чего не вижу?— Что если ты должен что-нибудь покупать, то это акции Джет-Тех. Немедленно.Палмер рассматривал свой наполовину наполненный стакан. Завтра, когда известие об отказе Джет-Тех в займе распространится, их акции упадут на три пункта или больше. Послезавтра как раз настанет время покупать их.— Эдис, где последний воскресный номер «Таймс»?— Не знаю… Может быть, в корзине с дровами.Палмер разобрал руками поленья и обнаружил газету, положенную туда для растопки.— Здесь. Двухнедельной давности. Не имеет значения. — Он нашел финансовый раздел и стал изучать большую таблицу — обзор за неделю. — Акции Джет-Тех открыли неделю при сорока четырех. Наивысшая точка за неделю — сорок шесть и одна восьмая. Закрыли неделю на сорока трех с тремя четвертями. — Он встал и подошел с газетой к бару. — Послезавтра они должны упасть до сорока или что-то около этого. Потом, если Джет-Тех захватит контроль над ЮБТК, акции могут стремительно подскочить. Десять пунктов — это весьма умеренное предположение.— Так сделай это.Некоторое время он сидел молча.— Я знаю, — продолжала Эдис, — у тебя угрызения совести. — Она изучающе посмотрела в свой пустой стакан, потом снова поставила его в лед и еще раз наполнила ликером. — Я знаю.— Тут много всякого, Эдис.Она покачала головой:— Просто угрызения совести.— Угрызения совести здесь ни при чем. Здесь вот что. Как бы Бэркхардт ни относился в Джо Лумису, я знаю, что Джет-Тех делает стоящее дело. Без организаций вроде этой, где бы мы были в так называемой борьбе за космическое пространство?— Но если Джет-Тех кооперируется даже с ангелами, это тем не менее не дает ей права украсть банк.Палмер встал и направился к окну. Его шаги гулко отдавались в этой огромной комнате. Он прошел мимо огня, хотел было еще раз помешать дрова, но передумал и пошел дальше к окну. Подойдя к нему, он прислонился лбом к холодному стеклу. Снаружи, сквозь бетонный фасад с его резкими изгибами и извилистыми просветами, были видны отдельные куски улицы, фары автомобиля, лампа в окне, железный шпиль забора. Нельзя, сказал он себе, подходить к бизнесу с этическими нормами. Это просто путает все дело. Нереально считать один путь правильным, а другой нет. Единственно правильный путь бизнеса — это делать прибыль, не попадая в тюрьму.Он повернулся лицом к жене.— Я не прав, — произнес он.— Что, дорогой? — Ее голос слабо донесся до него через всю комнату.— Я не прав, — повторил он, повышая голос. — Они имеют полное право пытаться перехватить у нас банк.— Да? И что же?— И я имею полное право попытаться помешать им.— И это ты собираешься сделать?— Да, — пробормотал он.— Я не слышу тебя.— Да, — сказал Палмер. И снова так громко, что слово уже прозвучало криком:— Да!Он повернулся к окну и вдруг обнаружил, что смотрит в глаза мужчины и женщины, уставившихся на него сквозь кружевной фасад. Явно смущенные тем, что они замечены, оба тут же исчезли.— Тебе совсем не нужно кричать, — сказала Эдис.Глава сорок третьяСовместное заседание с Джет-Тех было назначено в деловом квартале, в зеленом с тиковыми панелями зале правления в главной конторе банка. Палмера опять не пригласили, но на этот раз он не пошел. Вместо этого он потратил почти половину дня, сочиняя речь для Буффало. Черновик, который Вирджиния дала ему, был, по ее признанию, сделанному весьма непринужденно, просто списан с речи в Сиракузах. Теперь без десяти минут пять, Палмер закончил новый набросок и отдал его Вирджинии. Она стояла перед ним и, слегка нахмурившись, читала первую страницу, стараясь разобрать его почерк на разлинованном желтом листе бумаги.— Что это за слово? Обороты?— Думаю, да.— Скорее выглядит, как аборты. Они в Буффало знают, что такое оборот? — Она нежно улыбнулась ему:— Думаю, они лучше знают, что такое аборт.— Пойди освежись.— Сейчас пойду, — кивнула она. — Мне надо редактировать это, когда буду перепечатывать?— Мисс Клэри, — начал Палмер, — вы журналистка, а не машинистка.— А вы вице-президент, исполнитель, а не сочинитель речей.Он открыл рот, чтобы возразить. В это время тихо прожужжал внутренний телефон.— Да? — ответил он.— Какой-то мистер Гаусс хочет вас видеть.— Кто?— Какой-то мистер Гейнц Гаусс. Ему не была назначена встреча.— Боже мой, пригласите его ко мне. — Палмер встал и устремился к двери. — Кто бы мог подумать!— Ученый Гейнц Гаусс? — спросила Вирджиния.— Тот, которого я взял в Пенемюнде. — Палмер открыл дверь в то время, как Гаусс подходил к кабинету. — Гаусс! — воскликнул он, протягивая тому руку.Гейнц Гаусс задержался у двери, позволив потрясти свою руку. Он был на целую голову ниже Палмера, худой, маленький человек, немного старше 60 лет, с редеющими черными волосами, у висков грязно-серыми.Когда он смотрел на Палмера большими черными глазами, казалось, его узкий, похожий на клюв нос слегка подергивается. Его большой, тонкогубый рот зашевелился, как у заики, затем остановился, потом снова задвигался. Из-под зачесанных назад прядей волос просвечивал серо-желтый череп.— Вы не очень изменились, — сказал Палмер.— О нет, я изменился.Палмер отпустил его руку, но Гаусс продолжал стоять на месте. Теперь он всматривался в огромную комнату. Его взгляд остановился на Вирджинии.— Это мисс Клэри, наш сотрудник из отдела рекламы.Гаусс выпрямился, но его каблуки не щелкнули. Он слегка поклонился:— Очень приятно, мисс Клэри.Вирджиния подошла к двери. Палмер видел, что, если бы не ее совершенно очевидное намерение покинуть комнату, Гаусс не изменил бы своей позиции в дверях. Теперь же ему пришлось сделать это, боком войдя в комнату.— Исправленный экземпляр будет позже.— Вы сейчас не идете домой?— Нет, я собираюсь немного поработать над ним.— Я зайду к вам попозже.— Прекрасно.Палмер закрыл дверь и повел Гаусса к стоящему у письменного стола креслу. Маленький человек осторожно сел, как будто стараясь занять по возможности меньше места. Палмер сел в свое кресло.— Сигарету?Гаусс потянулся было за сигаретой, но остановился на полдороге. — Deja vu [Уже виденное (франц.)], — пробормотал он.— Что именно?— Вы предлагали мне сигарету, когда мы виделись в последний раз.— Предлагал, конечно. И после всех этих лет снова это делаю, — слегка улыбнулся Палмер, — Что привело вас в город?Нахмурившись, Гаусс взял сигарету и закурил.— Вы должны знать, — сказал он. — Эта история с Джет-Тех. Я руковожу научноисследовательскими работами.У Палмера было такое ощущение, будто кто-то провел ему по сердцу холодной тряпкой. Ни одного слова от Гаусса за пятнадцать лет. Это было в порядке вещей. Но его неожиданное появление именно теперь было слишком многозначительно.— Вы в городе с Барни Кинчем, я полагаю?— Я прямо с заседания. Результат которого вы, вероятно, знаете?— Да. — Палмер подвинулся ближе к столу. — Если это вас как-нибудь утешит, я возражал против такого решения. Глаза немца просветлели. — Да? А почему?— Думаю, мы могли бы прийти к какому-то соглашению. Может, это было бы не то, чего вы хотели, но по крайней мере вы получили бы кое-какие деньги.— Кое-какие деньги. — Уголки тонкого рта Гаусса опустились. — Сказать вам кое-что ради старого знакомства?— Если вы считаете нужным.— Половина бюджета следующего года на мои экспериментальные работы уже израсходована на эту проклятую богом ракету-носитель «Уотан».— Ту, что продолжает взрываться? Это ваше?— Mea culpa [Моя вина (лат.)]. — Маленький человек поудобнее уселся на стуле, как будто неудача давала ему определенные привилегии. — Начать с того, что все это — глупая авантюра. Двигатели на жидком топливе устареют прежде, чем сойдут с чертежных досок. Вы не думаете, что другие ученые продолжают возиться с этой детской игрушкой, не правда ли?Палмер пожал плечами.— Я, честно говоря, не успеваю следить за работами в этой области, — признался он.— Но имя Джет-Тех связано с этой проклятой богом ракетой «Уотан», — сказал Гаусс. — И вот ради поддержания нашего реноме я выбрасываю в мусоропровод миллионы научно-исследовательских денег. Поэтому я так надеялся на одобрение займа.Палмер приготовился встретить неизбежную просьбу, которая должна была последовать.— Я также очень сожалею.Немец кивнул:— Есть и другие причины. Я надеялся, что вы будете на заседании вместе со мной. Я принес некоторые из наших новых игрушек. Безобидные вещички. Очень увлекательно.— Да?— Там никто не понял их значения. Вы, я думаю, поняли бы. У вас есть научное образование, нет?Палмер покачал головой:— Очень элементарное.— Тем не менее, — продолжал маленький человек, — вы понимаете принцип ионного двигателя? Он создает ускорение, используя не энергию выхлопных газов, а излучение потока ионов, заряженных частиц. Все компании уже имеют эти двигатели. Но лишь мой способен создать именно то ускорение, которое необходимо. Действенное, неизменное, ощутимое, активное ускорение. Не здесь на земле. Воздух очень плотный. А в космосе, где нет воздуха. Очень увлекательно.— Ваше собственное изобретение?Гаусс дотронулся до своей груди.— Моей группы. Я слишком стар для потрясающих открытий в науке. Открытия совершаются тридцатилетними. Но я еще могу показать, где вбивать первый клин. И они слушают.— Это тоже приносит удовлетворение.— Только что, — сказал немец, как будто его визит был заранее тщательно разработан, — я говорил, что двигатели на жидком топливе устарели. Вы понимаете преимущества твердого топлива?— Для снарядов. С ним они выстреливают быстрее.— Для космических ракет то же самое. Твердое топливо требует меньше всяких электронных схем, меньше всех хрупких маленьких устройств, так легко выходящих из строя. В твердом топливе мы имеем нечто совершенно новое, способное унести нас дальше Марса… и обратно.— Строжайшая тайна?— Правительство, конечно, знает. — Маленький человек поднял руку к голове. — Они не могут понять, по-настоящему понять все возможности этого топлива. Оно спечено. Вы знакомы с этим термином?— Спечено? Вы спекаете его маленькими кусочками?— Размер не больше аптечной пилюли. Каждая пилюля горит ровно 10 секунд. Ни больше, ни меньше. Она имеет твердую оболочку, которая ограничивает горение и усиливает его эффективность. При равном количестве жидкого и твердого топлива от твердого мы получаем сильнее толчок. Эти пилюли компактны. Хранить их так же легко, как жевательную резинку, что продается в автоматах для штучных товаров. Они поступают в камеру сгорания так медленно или так быстро, как вам это требуется. Фантастический контроль!— Из ваших слов может создаться впечатление, что вы уже на полпути к звездам.— Не только к звездам. Мы одна из этих проклятых богом разветвленных компаний, чьи деньги вложены в различные предприятия. — Немец произнес слово «разветвленных» подчеркнуто пренебрежительно. — У нас ведется несколько многообещающих работ по электронике. Микроминиатюризация. Это не моя область, но я стараюсь следить и за этим. У нас есть коротковолновый передатчик размером в десятицентовую монету. И приемник размером в спичечную головку. Сегодня днем я показывал эти игрушки. Никто не понял. Я попытался объяснить. Я сказал, что мы можем построить настолько мощный усилитель, что он, работая на энергии маленькой солнечной батареи, может быть использован для посылки радиосигналов с Марса на Землю в течение многих и многих лет. И все это — усилители, батареи, передатчик, приемник — может поместиться в наперстке.— Что на это ответил Бэркхардт?— Его рот не сказал ничего. Его глаза сказали мне, что я лжец. Я принес с собой фильм о работе нашего нового турбинного двигателя на керосине. Объем его, грубо говоря, с футляр телевизора. Вес 80 фунтов. Мощность 85 лошадиных сил. Вы понимаете, что означает эта фантастическая пропорция веса и мощности? Вы понимаете, что автомобиль с таким легким и таким мощным двигателем может быть сделан таким же легким, а значит, и быстрым и, значит, дешевым? В фильме показано, как мы устанавливаем этот двигатель на «фольксвагене». В машину садятся четыре человека. Она берет сразу со старта огромную скорость. Молния! И на дешевом керосине, а не на бензине.— Это, должно быть, произвело огромное впечатление на наших людей.— Да. Они спросили, как скоро мы можем дать это в производство, — вздохнул Гаусс. — Года два? Три? Даже имея заем, так долго?— Тогда они потеряли к этому всякий интерес, — предположил Палмер.— Один из наших планов зажег немного огня. У нас есть миниатюрная счетная машина. Полный комплект аппаратуры с запоминающим устройством на миллион знаков. Частота съема информации больше, чем у любой подобной машины. Она может быть использована для учета инвентаря. С дополнительно заложенными в нее данными она ведет бухгалтерию любой розничной торговли. Мы продаем такую машину за 50 тысяч долларов. Конечно, правительство не разрешает нам сдавать ее в аренду. Но будь у нас деньги, мы бы сами финансировали. Магазины розничной продажи могли бы купить у нас счетные машины в кредит.— А это понравилось Бэркхардту?— Пока мы не объяснили, что первые несколько лет не будет дохода. Мы должны будем научить персонал каждого магазина обращаться с нею.— Вы принесли с собой пакетик этих штучек? — Палмер удобнее уселся в кресле. Если задачей Гаусса было просить деньги, он был по крайней мере очаровательным просителем. — Быть инициатором множества передовых идей — это, наверное, дает огромное удовлетворение.Немец с гордостью откинулся на спинку кресла. Он положил ногу на ногу и заговорил, экспансивно жестикулируя сигаретой, держа ее за фильтр, как карандаш. Теперь трудно было узнать в нем осторожного скромного человека, каким он вошел в комнату.— Полагаю, — заявил он, — мы могли бы показать конкурентам несколько вещей. — Его лицо неожиданно стало таинственным. — Кое-что из не обсуждавшегося сегодня. Но вы это оцените. У нас есть топливный элемент ненамного больше куска хлеба. Он работает на любом углеводороде: бутане, бензине, даже на высокооктановом горючем. И мощность его больше 100 ватт. Его можно объединить, — продолжал Гаусс, водя указательным пальцем по ладони, — с электромотором весом в один фунт, мощностью в 8 лошадиных сил. Вы можете в это поверить? — Он энергично покачал головой.— Похоже, — сказал Палмер, — что вы отказываетесь от обычного двигателя. Приделываете к каждому колесу машины по такому моторчику и заставляете их работать от этого элемента?— Точно. Я знал, что вы поймете. — Немец широко улыбнулся:— Так что, видите, мы не тратим время зря. Если не считать этой проклятой богом ракеты.— Да, могу вас понять.— Но вы догадываетесь, к чему в конечном счете все это идет? — спросил Гаусс. — Ракета-носитель на твердом топливе? Ионный двигатель? Микроминиатюризованная связь? Топливный элемент? Супермотор? Это начало снаряжения комплекта «сделай сам» для исследования космоса. Самая его сущность в том, что оно маленькое, легкое, позволяющее занять большую часть полезной емкости продуктами для поселенцев. После осуществления посадки вы передвигаетесь при помощи этого топливного элемента и двигателя. Луна, например, станет знакомой территорией в течение каких-нибудь нескольких дней. А с Луны, с ее меньшей силой тяготения, мы отправимся на другие планеты. — Он потряс руками в воздухе. — Все это действительно в пределах досягаемости, все! Зачем тратить время на искусственную космическую стартовую площадку? У нас уже есть естественная площадка — Луна. А ДжетТех имеет все данные, чтобы превратить Луну в самую большую космическую платформу, какая нам когда-нибудь понадобится. Это будет нашим трамплином на пути к звездам.Некоторое время оба молчали. Палмер медленно улыбнулся:— Поэтично. И очень впечатляюще.— Не правда ли? — Немец закивал головой, его черные глаза блестели.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

— Ты права. Это удивительно.— Не правда ли? И это не потому, что я сама не хотела — несколько раз.Слушая запись, Палмер беспокойно поерзал на софе и мельком взглянул на Вирджинию. Она наблюдала за ним, но быстро отвела взгляд.— Мне жаль нью-йоркских мужчин, — задребезжал голос Палмера из крошечного магнитофона.— Я расскажу тебе о нью-йоркских мужчинах, с которыми встречалась. Но не сейчас. Я чувствую, что нам пора освобождать помещение.— По очереди.— Строго по очереди. Я выйду первая. Но прежде чем уйти, я немного приберу здесь.— Нет, я это сделаю сам.— Мне нетрудно.— Я сам это сделаю, — настаивал его голос. — Я гораздо лучше знаю, как это делать.— Я знаю это настолько хорошо, — прервал Палмер свой голос на ленте, — что я не смог даже представить себе наличие такой маленькой симпатичной штучки.— Один поцелуй вот в таком виде, — попросил голос Вирджинии с ленты. — Когда я оденусь, будет не то.На секунду лента умолкла. Ее шелест внезапно стал резче: непрофессионально выполненное соединение стерло начало другого куска записи. Палмер снова взглянул на Вирджинию, и на этот раз они долго, выжидательно наблюдали друг друга.— Вот тут есть прелестная вещица.— Да.— Как она себя чувствовала все эти дни?— Так же, как в прошлый раз.— Ты довольно-таки волосатый для блондина.Сейчас, услышав это ее замечание, Палмер скривился. Запись продолжала дребезжать. Вирджиния смотрела в сторону.— Подложи себе под голову, — предложил ее голос с ленты. — Ковер не такой уж мягкий.Палмер поднялся и медленно подошел к магнитофону, на некоторое время перестав прислушиваться к записи и вместо этого пытаясь определить ее важность. Голоса можно было узнать. Его имя точно устанавливалось из диалога. Обстоятельства — то, что оба они были голые, — также подтверждались. И…— Мне до смерти хочется, — пожаловался голос Вирджинии из кудахтающего магнитофона, — чтобы мы могли быть обыкновенными тайными любовниками. Женщина засыпает. Мужчина, одеваясь, ходит по спальне на цыпочках. Утром она просыпается, чтобы обнаружить его уход и деньги на туалетном столике. Вместо этого ты спишь, а мне остается изучать свои собственные внутренности.Палмер нажал кнопку, выключая магнитофон, и секунду-две взирал на неподвижные катушки. Потом нажал кнопку сматывания ленты и послушал, как два их голоса, быстро прокручиваемые в обратном направлении, превращали их любовь в бессмысленную визгливую мешанину — две карликовые мартышки в период течки.— Хочешь взять этот дубликат? — спросил Бернс, входя в комнату. Он остановился, застегивая запонки, резко сверкавшие в ярком солнечном свете. — Тут есть избранные места, которые ты, может быть, захочешь восстановить в памяти потом, на досуге.— Я чувствую, — мрачно сказала Вирджиния, — что в течение по крайней мере месяца или двух ни у кого из нас не будет большого досуга.— Тогда, стало быть, все согласовано, — сказал Бернс. Он раздернул молнию на брюках, заправил рубашку, снова затянул молнию и пояс.Палмер следил, как сматывается последняя лента. Услышал, как тихо щелкнул ее свободный конец. Выключил магнитофон. Хотел было взять катушку. Не взял.— Кто помог тебе с этой штукой, Мак?— Никто.— Я имею в виду переключатель на телефоне.Дополнительная проводка, все такое.— Но правда же, никто, дорогуша, — заверил Бернс. — Эта штука здесь не первый год. Под рукой, на всякий пожарный случай.Палмер помолчал, собираясь с мыслями. Без особенных затруднений он мог положить в карман эту катушку. Но мог ли он, например, принудить Бернса позвонить в его контору, чтобы подлинник был доставлен сюда?— Бери эту катушку, старик, — сказал Бернс. — Подлинник заперт в стенном сейфе у меня в конторе. — И, проявляя свою поразительную способность предугадывать ходы противника, добавил: — Никто, кроме меня, не знает комбинации сейфа.Палмер подошел к застекленной стене. Послеполуденная автострада не отличалась густым движением. Косые лучи солнца сверкали на кузовах проходящих машин и отражались в ветровых стеклах других автомобилей, пересекающих мост Куинсборо. Полицейский вертолет взбалтывал небо над крышами домов. Альтернатива ясна, сказал себе Палмер: подчиниться Бернсу или быть опозоренным перед лицом общественности. Но вот куда было не легко проникнуть интеллекту Бернса, — это в спутанную поросль чувств Палмера по отношению к возможности общественного скандала. Действительно, теперь, рассуждал Палмер, Эдис по закону штата Нью-Йорк получила бы основания для развода, что означало бы выплату им, Палмером, в качестве виновной стороны фантастически высоких алиментов на содержание семьи. У него осталось бы меньше половины всего его денежного имущества, возможно одна треть. Его служба в ЮБТК, конечно, немедленно прекратилась бы, точно так же, как и служба Вирджинии. Развод был бы сенсационный, с магнитофонной записью, проигрываемой в зале суда, с газетными «шапками» в течение нескольких недель; фигурировали бы сальные намеки на политический скандал, тайное любовное гнездышко, словом, газеты выжали бы из этого дела все, что возможно для максимального эффекта.И это было бы нелегко выдержать, сказал себе Палмер, но, как все на свете, это в конце концов прекратилось бы. И после этого он все равно сохранил бы положение, которое большинство людей назвали бы приличным. Остались бы деньги, которых могло хватить надолго, если их правильно распределить. Возможно, ему пришлось бы переехать в другую страну, но это лишь способствовало бы ограничению его расходов рамками скромного образа жизни. Ему было бы отказано в праве свободно видеться с его детьми, но они скоро станут достаточно взрослыми и самостоятельными. И они смогут восстановить нити родственной связи со своим отцом. Возможность такого развития событий казалась, чем больше Палмер думал о ней, если не приятной, то, во всяком случае, приемлемой. Он отвернулся от окна и подождал секунду, пока его глаза не приспособились к менее яркому в комнате освещению. Бернс и Вирджиния наблюдали за ним. Что ж, в последующие месяцы он окажется под взглядами многих людей, если выберет то, что труднее. О нем будут говорить и думать далеко не лестно. И тем не менее постыдна ли такая перспектива?Палмер медленно отошел от окна. Он сознавал, что должен тщательно взвесить свои мотивы. Например, должен быть совершенно уверен, что не ощущение пойманности на месте преступления заставит его для искупления грехов пойти на публичный скандал. Он видел теперь, как плохо, что он так мало знает самого себя. Было бы самой большой ошибкой принять неверное решение, руководствуясь эмоциональными — и тем самым необоснованными — причинами.— Могу ли я суммировать? — спросил он Бернса.— Если тебе это необходимо, миленький.— Быть пешкой Джет-Тех в задуманных интригах. Или же ты отнесешь магнитофонную запись моим нанимателям и моей жене.— Не только запись, Вуди. У меня есть свидетели приходов и уходов. Швейцары, уборщики на первом этаже. И в конце концов, ведь должен был кто-то звонить по телефону, чтобы магнитофон переключался. Понимаешь.— То есть все сложенное вместе — это своего рода узел с документами для безотлагательного развода.— Прекрасно, дорогуша. Очень хорошо сказано. — Бернс шагнул к зеркалу, висевшему над баром, и приладил галстук. — Но ты не обращаешь внимания на парочку обстоятельств в узле ДжетТех. Ты должен понять, что мы не можем поднять тебя, имея в виду твои годы, до председателя совета. Мы столкнем Бэркхардта под какой-нибудь, гм, бессмысленный титул, например председателя исполнительного комитета или что-нибудь в этом роде. Ты же будешь президентом и главным должностным лицом. И твой заработок, старина, поднимется до… примерно, ну, до такого, как ты пожелаешь сверх ста тысяч в год. Скажешь двести тысяч — получишь. Хочешь долю в контрольном пакете акций — она твоя. Этого оригинала Лумиса можно считать кем угодно, но он джентльмен.— Можно было бы сказать почти то же самое и о тебе, дорогой Мак, — добавила Вирджиния.Палмер вышел в переднюю и надел пальто. Вернулся в комнату, держа ярко-красный жакет Вирджинии. — Как далеко простирается безграничная щедрость Лумиса? — спросил он. — У меня имеется эта соучастница, которая должна бы получить кое-что для себя.— Назови сколько, дорогуша, — сказал Бернс.— Назови сколько, дорогуша, — обратился Палмер к Вирджинии.Ярко-красный цвет жакета Вирджинии, еще более интенсивный в лучах солнца, отразился на щеках всех троих какимто лихорадочным румянцем. Палмер помог Вирджинии надеть жакет.— Я потрясена, — пробормотала она.— Итак, ваше слово, ребятки? — спросил Бернс.Палмер надел шляпу.— Ты нажимаешь, Мак.— Имею все основания.— Верно. Но в таком случае зачем нажимать? Или может быть, не так все гладко и отработано, как кажется?— Ты-то знаешь, что все в полной готовности, — заверил Бернс. — Я нажимаю, потому что мне дан крайний срок.— Предположим, я дам тебе ответ сегодня вечером, на свадебном приеме.Бернс недовольно поджал свои тонкие губы.— Деточка, — начал он. Секунду-другую слово висело в воздухе. — Деточка, ты знаешь, что, если бы я захотел заставить тебя принять решение сию же секунду, у меня нашлось бы средство сделать это.— Но ты предпочитаешь получить решение, принятое без нажима и в порядке доброй воли.На лице Бернса выразилось огорчение.— Увидимся на приеме, Вуди. Но больше уклоняться ты уже не сможешь. Понятно?Палмер кивнул. Взял Вирджинию под руку.— Выйдем вместе и спустимся на главном лифте.— Мистер Палмер! От ваших слов у девушки захватывает дыхание.Палмер беспечно и элегантно провел Вирджинию к лифту.Глава пятьдесят пятая— В сущности, мне совсем не хочется идти, — говорила Эдис, сидя перед зеркалом туалетного столика и равнодушно нанося на лицо тон. Мелкая сетка почти незаметных морщин уже скрылась под гладкой девичьей маской.Закончив бриться во второй раз за этот день, Палмер вышел из ванной комнаты. Он знал, что, даже когда он не свежевыбрит, это у него, как у блондина, не заметно, но вечером, проведя рукой по щеке, он ощутил шершавость, и именно она, а не какой-либо внешний признак заставила его побриться еще раз.— Это может оказаться даже любопытным, — ободряюще сказал он. — Там будут знаменитости, кроме нас с тобой. И будет изысканный стол.— Если любишь еврейскую кухню, — добавила Эдис почти sotto voce [Вполголоса (ит.)], не открывая рта, занятая подкрашиванием губ.— Я слышу недоброжелательную нотку.Эдис вздохнула:— Можно хорошо относиться к евреям и не любить их кухни. Еда всегда переварена, и в ней недостает приправ. Многие мои друзья просто терпеть не могут еврейской кухни. Палмер изобразил смешок, ему очень хотелось привести Эдис в лучшее расположение духа: — Это напоминает мне шутку, рассказанную Бернсом.Эдис подняла брови:— Вы так проводите с ним время?— В Бруклине открылся китайский ресторан, — торопливо продолжал Палмер. — Первый же посетитель, просмотрев меню, воскликнул: «Помилуйте, у вас тут pizza, lasagna, manicotti, parmigiana [Названия итальянских блюд.] из баклажанов! И вы называете это китайской кухней?» Официант ответил, пожав плечами: «Что поделаешь? Мы же находимся в еврейском районе».Эдис кончила подкрашивать губы и принялась за глаза.— Эта шутка, — произнесла она тихо, каким-то отсутствующим голосом, явно сосредоточив все внимание на глазах, а не на своих словах, — смешна только для ньюйоркца. Если ты хочешь привести меня в хорошее настроение, напрасно стараешься.— Зачем, черт побери, мне нужно твое хорошее настроение? — спросил Палмер, достаточно уязвленный для того, чтобы выбирать слова. — Ты мне нравишься, какая ты есть.— Вот именно, дорогой, — пробормотала она, осторожно проводя вдоль века темно-коричневую линию. — Скажи мне только одно, и я поеду в «Плаза» если не с радостью, то по крайней мере без особой злости.— Спрашивай.— Скажи, что мы можем приехать в девять и уехать в десять.— Мы можем приехать в девять, но я не могу уехать оттуда в десять.— А я? — настаивала она.— Как хочешь.— Договорились. — Теперь она занималась ресницами, нанося черную тушь резкими движениями снизу вверх. На глазах у Палмера лицо Эдис приобретало краски и становилось интересным. Из женщины с бледным, каким-то застиранным, почти монашеским обликом Эдис превращалась в красавицу. Он прислонился к стене рядом с зеркалом и продолжал наблюдение.Поскольку был запланирован довольно обильный стол а-ля фуршет, гости были приглашены в «Плаза» к 7.30 вечера. Тем не менее, прибыв к 9 часам, Палмеры обнаружили полупустой зал. На столах благодаря огромному опыту обслуживающего персонала только начинали расставлять блюда с закуской.Палмер вручил отпечатанный пригласительный билет одетому в униформу метрдотелю, который, сделав шага два в комнату, объявил негромким, но хорошо поставленным голосом:— Мистер и миссис Вудс Палмер-младший, — читая каллиграфическую надпись на плотной зеленоватой карточке.Несколько человек, стоящих недалеко от двери, сразу же прервали беседу и широкими улыбками приветствовали чету Палмер. Как бы по команде, джаз из семи человек разразился замысловатым ча-ча с похожими на пистолетные выстрелы ударами барабана-бонго и шипящей трясучкой маракаса.От группы отделился мужчина с приятным лицом. Хотя до этого они встречались только однажды в Олбани, Палмер слышал о нем довольно много. Под редкими, подстриженными ежиком волосами помощника губернатора штата виднелась лысина, настолько розовая, насколько вообще может стать таковой человеческая кожа без какого-либо искусственного вмешательства. Будучи по профессии инженером, он, прежде чем заняться политикой, несколько лет преподавал в одном из местных колледжей. Что-то и сейчас осталось в нем от профессора, решил Палмер. Хотя бы, например, его стремление к систематизации, которое проявлялось и при обсуждении политических дел. Он был также одним из немногих знакомых Палмеру профессиональных политических деятелей, чье лицо с годами избороздили морщины, устремленные вверх, а не складки и морщины, бегущие вниз, характерные для людей, одержимых постоянным беспокойством. Глаза у помощника губернатора были почти такие же голубые, как у Бэркхардта. Над ними возвышался лоб, изрезанный горизонтальными линиями, что показалось Палмеру признаком веселого цинизма.— Вудс, — произнес он низким, невозмутимо размеренным голосом, — очень любезно с вашей стороны, что вы пришли.— Губернатор, это моя жена, Эдис.— Очень рад, миссис Палмер. Позвольте представить вас моей жене, Сайме. Дорогая, мистер и миссис Палмер из «Юнайтед бэнк». — На лице маленькой женщины появилась какая-то смятенная улыбка, обычная для матерей, чьи дочери выходят замуж.— Здравствуйте, миссис Адлер, — сказала Эдис. — Для вас это, конечно, большое событие. Столько всяких забот.Миссис Адлер пожала своими узенькими плечами — жест самоуничижения в какой-то мере.— У меня ведь не так много дочерей, которых надо выдавать, — сказала она и повернулась к стоящей рядом с ней девушке. — Вот — невеста. Мим, познакомься, мистер и миссис Палмер. Моя дочь Миранда, а это ее жених.О девушке вряд ли можно было сказать, что она достигла брачного возраста. Палмер улыбнулся ей и в ответ получил странную, усталую улыбку. Он почувствовал, как Адлер прикоснулся к его руке и ловко отвел его от этой группы, встречающей гостей.— Дитя моей старости, — пробормотал он вполголоса.— Сколько их еще у вас? — спросил Палмер.Они направлялись к бару.— Два сына. Обоим больше тридцати, и у каждого по двое детей. Мим еще учится в колледже. У нее с мальчиками большая разница в возрасте.— Миранда, — сказал Палмер, — дочь Просперо. Вы, значит, чародей.Рот Адлера слегка искривился, как бы проглатывая эту реплику. — Старый волшебник предлагает вам шампанское, — сказал он, делая знак буфетчику.— Моей дочери одиннадцать, — сказал Палмер, беря два стакана. — А сыновья — один старше, а другой — моложе ее.— К моменту ее свадьбы, мой друг, — произнес Адлер, — вы благословите тот день, когда стали банкиром. — Он пробежал глазами по комнате. В дверях стояли только что прибывшие гости. — Я не понимаю, почему она просто не убежала со своим возлюбленным, чтобы у меня осталось хоть несколько долларов в сберегательном банке.Палмер засмеялся:— Вы, как вкладчик, очень интересуетесь биллем об отделениях сберегательных банков.— С тем, что стоит весь этот прием, у меня не осталось денег, чтобы интересоваться. — Адлер грустно усмехнулся: — Я должен пойти поздороваться. Будьте как дома. — Он направился к двери, а Палмер подошел к Эдис и протянул ей шампанское.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

«Велите им сказать НЕТ биллю об отделениях сберегательных банков». Под этим идет подпись: «Независимый комитет граждан за частное предпринимательство» и номер комнаты в отеле.— Ты заказал комнату? — спросил Палмер.— Два часа назад.Палмер зачеркнул один пункт в своем плане.— На чье имя?— Джимми Фогел.Палмер записал.— Он заслуживает доверия?— Нет. Но он жадный. К восьми часам утра эта заметка будет доставлена к нему. Он отнесет ее в газету к 8.30. Они появятся на прилавках не позже трех часов дня.— Этот Фогел ничего не подозревает?— Я плачу ему 5000 долларов за работу. Это в десять раз превышает ту сумму, которую я плачу ему каждый месяц. Иными словами, когда эта бомба взорвется, он может грациозно убраться и сидеть в укрытии целых десять месяцев.Палмер сделал еще одну отметку в своем плане.— Сколько стоит объявление?— Две тысячи. Это целая полоса, и сверх того мы платим за помещение его на последней полосе.Палмер исправил у себя в плане цифру.— Что заставляет тебя думать, что периферийная газета примет это заявление?— Фогел. У него есть материальчик на одного из редакторов. Фотографии бедного сукина сына с двумя нахалками из Нью-Йорка.— Что за фотография?Бернс рассмеялся:— Со мной тут дамы, лапочка. Давай просто назовем эти позы вполне пригодными для включения их в учебник.Палмер опять закрыл глаза.— Ты сам отвезешь заявление? Ты собираешься побывать у Фогела, чтобы выяснить, все ли у него идет как надо?— Не я, дружище. Я остаюсь здесь, в Нью-Йорке. Едет один из моих людей, передает заявление, поворачивается и, как воришка, несется, задрав хвост, назад домой. Вот как это делается.— Спокойной ночи, Мак, — сказал Палмер. — Позвони мне на работу, когда что-нибудь узнаешь.Он повесил трубку, выключил люминесцентную лампу и открыл в полутьме глаза.Подходя к спальне, он услышал медленное ровное дыхание Эдис. Казалось, она видит спокойный, приятный сон. Он постоял минуту, рассматривая ее лицо, оно было тихо и безмятежно. Потом усевшись на край постели, он потер глаза, прежде чем вытянуться во всю длину. Мелькнула мысль, какие интересно сны увидит он в эту ночь?Глава шестьдесят шестаяНа открывшейся во вторник бирже наблюдалось небольшое, но общее повышение курса. К десяти часам телеграфные сообщения об акциях Джет-Тех стали приходить с большим отставанием. К одиннадцати часам маклер Палмера смог узнать из наиболее надежного источника, что акции упали до 35, то есть на 10 пунктов ниже своей допалмеровской стоимости.В одиннадцать часов, когда Палмер еще говорил с маклером, девушка из отдела Вирджинии Клэри принесла первые выпуски дневных газет. Как «Джорнэл америкэн», так и «Уорлд телеграм» печатали сообщения ЮПИ из Вашингтона о пресс-конференции, созванной департаментом Тима Карви. Хотя заявление и не было таким грозным, как ожидал Палмер, оно все-таки было исчерпывающим. Заголовок в «Джорнэл» не давал всей сути дела:ПРИЗЫВ К РАССЛЕДОВАНИЮ ДЕЛА УЧЕНОГО, ЗАНЯТОГО ПРОБЛЕМОЙ «УОТАН». А «Телеграм» это удалось:АГЕНТСТВО ПО КОСМОСУ КРИТИКУЕТ ПЕРЕХОД УЧЕНОГО: РАССЛЕДОВАНИЕ НЕУДАЧИ ДЖЕТ-ТЕХ С РАКЕТОЙ «УОТАН». Хотя телефон начиная с девяти утра звонил почти не переставая, Палмер велел телефонисткам соединять его только с газетчиками. Бернс звонил по личному телефону три раза: первый — сообщить установление контакта с Фогелом, второй — сообщить, что их заявление доставлено в газету, и еще один раз — сказать, что уже сделано клише и сейчас размножается для первого сегодняшнего выпуска.Вскоре после одиннадцати секретарша Палмера принесла ему записи всех телефонных звонков, среди которых пять было от Бэркхардта из его дома в Коннектикуте.Нахмурившись, Палмер нажал на интеркоме кнопку «Бэркхардт». Когда никто не ответил, Палмер позвонил по коннектикутскому номеру. К телефону подошла одна из служанок.— Нет, сэр, мистер Палмер, он уехал с полчаса назад. — Не успел он положить трубку, как телефон снова зазвонил. Он опять поднял трубку. — Палмер.— Джордж Моллетт. Я прошу у вас услуги.— Ответ положительный, — сказал Палмер.Репортер засмеялся.— Только что я разговаривал с одним из моих коллег в Олбани. Просьба вот в чем: скажите, чтобы я смог ответить ему, что вы знаете о человеке по имени Джимми Фогел?Палмер откинулся на спинку стула. Чтобы ложь звучала убедительно, необходимо по возможности расслабить мышцы, так как напряжение отражается на голосе.— Джимми Фогел? — повторил он. — Это очень легко, Джордж. Ничего.— Никогда о нем не слышали?— Никогда. Он банкир?— Может быть. Он известен тем, что время от времени метал банк краплеными картами.— Этот джентльмен из Олбани?Моллетт опять засмеялся.— Вы ужасны! — сказал он. — Вы настолько естественно все это произносите, как будто просто икаете. Неужели у вас совсем нет нервов?Палмер быстро подсчитал свои шансы в случае, если расскажет репортеру хоть часть правды, конечно неофициально. И решил, что это тот единственный случай, когда нельзя доверять никому. Слишком велик соблазн, даже для «Стар», чтобы ему противостоять.— А я должен знать этого парня, Джордж? — спросил он.— Не знаю. На этот раз я всего лишь посредник. Может быть, Мак Бернс знает? Вы снова вместе, в одной постели?— Мы никогда не покидали, как вы очень мило заметили, эту постель. Один раз я собирался его уволить, но передумал, — ответил Палмер. — Насколько мне известно, мистер Бернс все еще работает в ЮБТК специальным советником по общественным отношениям. — Палмер сделал небольшую паузу. — Что случилось с этим Фогелом?— Ничего такого, чего нельзя исправить при помощи денег. Если вы и вправду не знаете, мне кажется, я не имею права говорить вам об этом. Но к концу дня все станет известно.— Что-нибудь политическое?— Ага. — Репортер на мгновение замолчал. — Мне только что передали записку. Акции Джет-Тех упали до 32. Так низко они ни разу не падали за последние четыре года.— Ужасно. Надеюсь, у вас их нет, Джордж?— У меня? — Моллетт тихо хмыкнул. — Я вскочил из-за стола вчера в «Клубе» — вы помните этот памятный ленч? — и продал все, что имел. Когда, по-вашему, я должен снова скупать их?— Покупайте надежные акции, Джордж. Покупайте ЮБТК.Дверь в кабинет открылась, и появившийся на пороге Бэркхардт уставился на Палмера.Палмер кивнул и сказал в трубку:— Только что вошел босс, Джордж. Что-нибудь еще?— Кончаю и даю вам возможность с ним побеседовать, — ответил репортер. — Бедный старый тупица не имеет ни малейшего понятия о том, что на самом деле происходит.— Весьма возможно, Джордж. Пока.Палмер повесил трубку.— Кто это был? — спросил Бэркхардт.— Моллетт из «Стар». Простите, что вас не соединяли со мной. Линии связи были открыты только для газетчиков.— Линии? — Молочно-голубые глаза Бэркхардта разъяренно сощурились. Его обычно красное лицо стало почти бордовым. Огромным усилием воли он закрыл за собой дверь и дошел до середины просторного кабинета Палмера. — Проклятье! — заявил он ужасающе спокойно. — Главное исполнительное лицо банка не может поговорить со своим наемным лакеем. А любой мелкий идиот, сующий нос не в свои дела, сразу же к тебе дозванивается.-Он медленно повернулся и посмотрел на Палмера:— Ладно. Рассказывай.— О чем? — кротко спросил Палмер. — Вы заметили, что активность акций ЮБТК сошла почти на нет? Совершенно неожиданно их перестали покупать.— Все, кто их покупал, — проворчал Бэркхардт, — слишком заняты находящимися в их распоряжении акциями Джет-Тех. В какую заваруху ты нас втянул?— Не мы в заварухе, а Джет-Тех.Бэркхардт сделал длинный, неровный вдох.— Это же обязательно отразится на ЮБТК, ты, мерзкий идиот! — заорал он.Его глаза стали почти круглыми.— Ты хоть соображаешь, что может случиться с нами?Палмер смотрел на редкие реснички Бэркхардта, переплетающиеся в углах глаз. Желтоватый оттенок белков совсем не гармонировал с ярко-голубой радужной оболочкой глаза.— Сядьте, Лэйн, — произнес Палмер. — Пожалуйста.— Не опекай меня, ты, несчастный сопляк! — Бэркхардт энергично прошел к огромному окну в дальнем конце комнаты. — Я хочу знать, что, по-твоему, ты делаешь. Какое колоссальное нахальство дало тебе право подвергать риску репутацию заведения, в которое я вложил свою жизнь.Палмер вытащил сигареты и подтолкнул их через стол к Бэркхардту.— Не сердитесь, — сказал он медленно и рассудительно. — У меня просто не было времени объяснить все вам. В любом случае нам обоим известна ваша вероятная реакция, узнай вы об этом заранее.— Такая же, как и сейчас, ты маленький…— Успокойтесь и сядьте! — отрезал Палмер. — Я больше не намерен выслушивать оскорбления.Мужчины посмотрели друг на друга с какой-то усталой настороженностью, после чего Бэркхардт сел и закурил сигарету.— Поскольку ты не собираешься задерживаться в ЮБТК надолго, — сказал он намеренно невыразительным голосом, — я думаю, не стоит понижать тебя в должности.Палмер приятно улыбнулся:— Ничего вообще этого не стоит. Вы предстали перед fait accompli [Свершившийся факт (франц.)]. Вот вы и сердитесь. На прошлой неделе вас поставили спиной к стенке. Из-под вас чуть было не выдернули этот банк. У Джет-Тех были козыри против меня. Они требовали, чтобы я присоединился к их борьбе за контроль над ЮБТК.— Что за?..— Не важно, — прервал Палмер. — Весьма сильные козыри. У меня было бы много неприятностей, если бы я просто отклонил их требования. А если бы я поддержал их, они бы провели в правление своих директоров, выбросили бы вас на пост какого-нибудь почетного председателя и получили бы свой фантастический заем или же какой-нибудь еще более невероятный. Сейчас же у Лумиса настолько заняты руки своими собственными проблемами, что он не в состоянии сделать ни одного хода на заседании наших акционеров. Какое-то время Бэркхардт молчал, делая короткие затяжки, но не глотая, а просто заполняя воздух вокруг себя тучей дыма.— А сберегательные банки? — рявкнул наконец он.Не имея возможности определить, как много знает Бэркхардт, Палмер ответил уклончиво:— Вы, конечно, понимаете, что у ДжетТех не осталось сил для битвы в Олбани.— А этот грек, которого они приставили ко мне?Палмер поморщился:— Ливанец. Легко понять, почему вы с ним так и не сработались. Вы ненавидите всех инородцев или только Бернса?— У меня полно таких знакомых, — сухо ответил Бэркхардт. — Имел деловые отношения с целой дюжиной из них. Но в ту же секунду, как я взглянул на Бернса, я понял, с чем столкнулся. Послушай. — Он наклонился ближе к столу. — Разве белый человек смог бы сделать такое?Рот Палмера растянулся в какой-то болезненной гримасе.— Меня поражает, — произнес он секунду спустя, — как вы умудряетесь уживаться в этом городе с такими настроениями.— Не твое дело. У всяких там ирландцев и жидов свой город, а у меня — свой.— Это один и тот же город.— Нет! — Бэркхардт почти кричал. — Я разрешаю им вести их глупые политические игры с уопсами и спиксами [Американские прозвища для иммигрантов из Европы, особенно часто употребляемые по отношению к итальянцам] и негритосами. Это меня не касается. Когда же им нужны деньги, тем не менее…— Он жестко ухмыльнулся. — Когда им нужны деньги, они идут туда, где эти деньги имеются.— «Могущественная крепость есть наш бог», — процитировал Палмер. — «Никогда не сдающийся бастион».Бэркхардт уставился на него:— Что-о?— Когда вы последний раз были в церкви? — спросил Палмер. — Так же давно, как и я?— Прекрати…— Вспомнил! — радостно воскликнул Палмер. Он мгновение мурлыкал про себя, потом снова процитировал: — «И хотя этот наполненный дьяволами мир будет угрожать уничтожить нас, мы не будем бояться, потому что бог желал, чтобы его правда восторжествовала через нас».Бэркхардт потушил сигарету резкими движениями своих сильных пальцев.— Ну вот что, — сказал он с омерзением. — Ты не можешь стоять на задних ногах, не можешь высказывать свои взгляды, как человек. Ты трусливо подкрадываешься из-за угла и цитируешь Библию и делаешь жалкие выпады. Черт побери, Вуди, что за бабу сделал твой отец?Палмер почувствовал, что поднимается. Он вроде бы не хотел вставать. Но как только он оказался на ногах, то услышал свой собственный голос, такой же громкий, как и у Бэркхардта.— Хотите поговорить честно?— Хоть раз в твоей жизни.Палмер наклонился к столу. Приблизил лицо на 30 сантиметров к лицу Бэркхардта.— Когда вы вообще слышали правду? — спросил он. — Вы слишком заняты тем, чтобы производить впечатление, вы, старый мошенник. Какой из вас банкир? Что, черт побери, вы понимаете в этом деле? Вы один из этих болтливых безмозглых шарлатанов, которыми набита наша страна. Вы только и умеете, что сильно толкаться. И когда вы сталкиваетесь с более или менее умным человеком, вам крышка. Джо Лумис разрезал вас на вонючие кусочки и оставил для приманки, вы, несчастный старый жулик. Я склеил вас, придав вам снова человеческий вид. И все, на что вы способны, — это орать, как сопливый младенец. Если вы посидите спокойно и дадите мне закончить ремонт, хорошо. Но если вы еще хоть один раз позволите себе распустить язык, я оставлю вас на съедение мухам.Палмер почувствовал, что пол как-то тревожно заходил у него под ногами. Он сел и постарался успокоиться. Тихо загудел интерком. Он не обратил на него внимания.Через некоторое время, когда оба отдышались, Бэркхардт взял еще одну сигарету из пачки Палмера, медленно подошел к огромному окну из цельного стекла и долго смотрел вниз на Пятую авеню. Потом он обернулся, и Палмер против света не смог разглядеть выражение его лица.Бэркхардт заговорил приглушенным голосом:— Что ты собираешься делать со сберегательными банками?Палмер пожал плечами.— Дело движется, — нетерпеливо ответил он. — Нет нужды вдаваться в подробности. Мы так напугаем Банковский комитет, что они отложат решение до следующего года.— Это поможет?Палмер, прищурившись, поглядел на старика. С контурами человека без всякого выражения или хотя бы жестов говорить было очень трудно. Палмер встал и подошел к окну в надежде, что это заставит Бэркхардта повернуться и свет упадет на его лицо.— Это сработает. Правда, стоит довольно дорого.— Сколько? — Слово вырвалось без всякого веса и силы.— Уже сейчас около семи тысяч. Может быть, будет стоить десять тысяч, прежде чем мы закончим. Не считая карманных расходов Бернса.— Бернса?— Какие-нибудь возражения?Бэркхардт немного повернулся, и Палмер разглядел абсолютно пустое выражение его лица.— Не знаю, — ответил старик.— Что вы не знаете?Бэркхардт слабо махнул рукой.— Ничего.Теперь Палмер более внимательно рассмотрел его: движения замедленные, губы едва двигаются, глаза тупо смотрят прямо перед. собой.— Это не похоже на вас, — заметил Палмер.Нижняя губа Бэркхардта медленно опустилась, как бы выражая: «Вот такие дела».— О'кей.— Что о'кей? — настаивал Палмер.— Ничего. — Бэркхардт отвернулся и сделал шаг по направлению к двери. Потом остановился и медленно, непривычно тяжело повернулся к Палмеру. — Ты делаешь больно, — произнес он, — думаю, что я сам виноват, но, сынок, ты делаешь больно. Какое-то странное чувство зашевелилось внутри Палмера. Он с испугом подумал, что это угрызения совести. Но потом понял: это жалость. Он попытался придать своему лицу более дружелюбное выражение и почувствовал, что мышцы лица слушаются с трудом. — Это еще что! Я свалил Бернса. Стукнул его довольно-таки сильно вчера вечером. Теперь он мой друг до тех пор, пока я этого захочу. А как насчет вас?Бэркхардт стоял не двигаясь, как бы ожидая какого-то чувства, которое должно было прийти к нему. Наконец он сказал:— Ты когда-нибудь встречал человека, дружившего со своим могильщиком?Палмер покачал головой:— Я хирург, делающий вам пластическую операцию, а не могильщик.Старик тихо рассмеялся каким-то бесплотным смехом, вроде легкого шуршания.— Классная операция, Вуди.Зазвонил личный телефон Палмера. Он подошел к столу и снял трубку.— Спасибо, Пит. — И повесил трубку. Он посмотрел на Бэркхардта. — Курс акций Джет-Тех упал до 29. Самый низкий за последние двенадцать лет.Губы Бэркхардта вяло задвигались. Казалось, он не мог решить, как ему реагировать. Наконец он сказал:— Поздравляю.— У вас есть их акции, Лэйн?— Нет.— Вас не соблазнит купить немного по дешевке?— Нет.— Это хорошо. Мы не можем допустить, чтобы они поймали представителя ЮБТК за покупкой акций Джет-Тех.Бэркхардт кивнул и пошел к двери, как-то тяжело и вяло ступая, как будто за последние тридцать минут он прибавил килограммов пятнадцать. У двери он остановился. — Будут какиенибудь еще инструкции?1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77