Три Сердца И Три Льва

Пол АНДЕРСОН ТРИ СЕРДЦА И ТРИ ЛЬВА ПРОЛОГ Сколько времени минуло… Мне кажется, что рассказать обо всем этом -моя обязанность. Мы встретились, Хольгер и я, больше двадцати лет назад.Другие времена, другие люди. Улыбчивые парни, которым я сейчас преподаю,разумеется, очень милые ребята, но мы говорим и думаем на разных языках, инет смысла прикидываться, будто это не так. Сомневаюсь, чтобы они поверилимоему рассказу. Они более трезвомыслящие, чем были мы когда-то я и моидрузья. И жизнь, похоже, кажется нынешним парням не столь приятной штукой,как когда-то нам. Но что поделать — они росли среди необыкновенного.Откройте любой научный журнал, любую газету, выгляните в окно, а потомспросите себя: "Ну как, ты и теперь веришь, что необычное не стало в нашеммире повседневностью?!" Лично мне рассказ Хольгера кажется правдой. Понятно, я не настаиваю,что все так и было. У меня нет никаких доводов, чтобы подтвердить что-тоили опровергнуть. Есть лишь надежда, что этот рассказ найдет хоть какой-тоотклик. Допустим, чисто теоретически, что все, услышанное мною, былоправдой. В таком случае история эта несет в себе кое-какие полезные длянашего будущего знания, которые мы наверняка смогли бы хоть как-тоиспользовать. Допустим благоразумия ради, что все было сном или высосаннойиз пальца байкой. Но и в этом случае историю Хольгера стоит запечатлеть -хотя бы ради нее самой. По крайне мере, одно неопровержимо: Хольгер Карлсен работал вконструкторском бюро, куда поступил и я осенью далекого 1938 года. Впоследующие несколько месяцев я узнал его хорошо. Он был датчанином и, как большинство молодых скандинавов, жаждалпознать мир. Еще мальчишкой он исколесил почти всю Европу, пешком и навелосипеде. Потом, исполненный традиционного в его стране восхищенияСоединенными Штатами, он добился стипендии в одном из наших колледжей навостоке страны и стал учиться на инженерном факультете. А летом где-нибудьподрабатывал и скитался автостопом по всей Северной Америке. Он так любилэту страну, что, получив диплом, нашел здесь работу и не на шуткусобирался получить американское гражданство. Все мы ходили у него в друзьях. Он был симпатичным спокойным парнем,прочно стоял на земле, обладал незатейливым чувством юмора, а в желанияхбыл скромен; разве что время от времени, чтобы побаловать себя, навещалодин датский ресторанчик, съедал сморреброд и запивал его датской водкой.Как инженер он оказался вполне на уровне, пусть даже не мог похвастать"озарениями" — он был скорее практиком, предпочитал не теоретическийанализ, а методичную рутинную работу. Одним словом, его нельзя былоназвать обладателем выдающегося интеллекта. Как раз наоборот обстояло с его обликом. Он был огромен, почтидвухметрового роста, но рост скрадывали широченные плечи. Разумеется, ониграл в футбол и наверняка стал бы звездой университетской команды, неуделяй он столько времени науке. Неправильные черты почти квадратноголица, высокие скулы, выдающийся подбородок. Орлиный нос. Картину завершалисветлые волосы и голубые, широко расставленные глаза. Будь у него получшес техникой (очень уж он боялся ненароком ранить чувства местных девушек, яимею в виду), он мог бы стать заправским сердцеедом. Однако эта робостькак раз и удерживала его, и он никогда не доводил приключения такого родадо чего-то большего. Словом, Хольгер был милым, в меру заурядным парнем,каких потом стали называть "душа — человек". Он рассказал мне кое-что о себе. — Поверишь ты или нет, — усмехнулся он, — но я был натуральнымподкидышем, знаешь, ребенком, которого подбрасывают на чужой порог. Мнеедва пара дней исполнилась, когда меня нашли во дворе бездетные супруги изХельсингера. Это очень красивый город, родина Гамлета. Вы его называетеЭльсинор. Никто так никогда и не дознался, как я туда попал. В Дании такоевесьма редко случается, и полиция из кожи вон лезла, да так ничего и невыяснила. Потом те супруги, Карлсены, меня усыновили. А больше в моейжизни ничего необычного и не было. (Так ему тогда казалось). Помню, как-то я уговорил его пойти со мной на лекцию приезжегофизика, выдающегося человека, каких способна рождать одна Великобритания:ученый философ, поэт, эссеист, острослов — одним словом, талант эпохиВозрождения в улучшенном издании. Темой его лекции стали новыекосмологические теории. С тех пор физика продвинулась далеко вперед, но ипоныне даже образованные люди тоскуют по временам, когда Вселенная былаудивительной и непознанной. Свою лекцию физик завершил далеко идущими гипотезами о том, что можетбыть открыто в будущем. Он говорил: если теория относительности иквантовая механика доказали, что наблюдатель не способен вырваться запределы мира, который наблюдает; если логический позитивизм показал, скольмногое из того, что мы называем "неопровержимыми фактами", является неболее чем чисто умозрительными допущениями; если ученые доказали, чточеловек может неожиданно проявлять способности, о каких никто до сих пор ине подозревал — быть может, некоторые древние легенды и приемы магии всеже являются чем-то большим, нежели простыми сказками? Гипноз и лечениепсихосоматических расстройств с помощью самовнушения тоже когда-тоотметались и считались сказками. Что из отвергаемого нами сегодня моглоопираться на подлинные наблюдения, пусть мимолетные и случайные, сделанныееще до того, как возникла наука и присвоила себе право решать, что можетбыть открыто в будущем, а что — нет? Этот вопрос касаетсяодного-единственного мира — нашего. А как насчет других? Волновая механикауже сегодня допускает, что бок о бок с нашей может существовать в том жепространстве иная Вселенная. Не так уж трудно сделать следующий шаг ипредположить, что таких Вселенных может оказаться несчетное количество.Логически рассуждая, в каждой из них законы природы могут быть чуточкуиными. А потому все, что мы только можем себе представить, можетсуществовать где-то в безграничной, неизмеримой действительности! Большую часть лекции Хольгер зевал, а потом, когда мы отправилисьчего-нибудь выпить, иронически бросил: — Эти математики так напрягают мозги, что ничего удивительного нет,если они впадают в метафизику. Ставят все вверх ногами. Я злорадно ответил: — А ведь ты, не зная о том, употребил самое верное определение. — Это какое? — "Метафизика". Толкуя буквально, метафизика — это то, что лежит "зафизикой", вне ее. Иначе говоря: там, где кончается физика, которуюизмеряешь инструментами и приборами, обсчитываешь на логарифмическойлинейке, начинается метафизика. Как раз в этой точке мы с тобой, парень,сейчас и находимся — в точке, где кончается физика. — Ха! — он осушил бокал и заказал еще. — Вижу, тебя это захватило. — Возможно. Ты только подумай — разве мы знаем в полном смысле этогослова, что такое физические измерения? Может, мы просто-напростоприсваиваем им названия, ничего общего не имеющие с сутью? Хольгер, что тытакое? Где ты? Что ты, где ты, когда ты? — Я — это я. Я здесь. Сейчас. Пью что-то, не первосортное, кстати. — Ты — в равновесии с чем-то. Связан с одним из элементов конкретногоконтинуума, общего для нас обоих. Этот континуум — вещественное воплощениеконкретной математической зависимости меж пространством, временем,энергией. Иные из этих зависимостей мы знаем под именем "законов природы".И потом мы создали науки, которые называем физикой, астрономией, химией… — У-уффф! — он поднял бокал. — Перестань уж. Пора и выпить какследует. Скооль! Я замолчал. Хольгер тоже не возвращался больше к этому разговору. Ноон не мог его не запомнить. Быть может, это ему чуточку помогло — гораздопозже. По крайней мере, я на это надеюсь. За океаном вспыхнула война, и Хольгер потерял покой. Месяц тянулся замесяцем, и он становился все мрачнее. Стойких политических взглядов у негоне было, но он с яростью, удивлявшей нас обоих, твердил, что ненавидитфашистов. Когда немцы вторглись на его родину, он три дня пил безперерыва. Однако оккупация Дании проходила довольно спокойно. Проглотив горькуюпилюлю, правительство — единственное правительство, поступившее так -осталось в стране, которой был придан статус нейтрального государства поднемецким протекторатом. Не думайте, будто это был акт трусости. Он означалеще, что король смог несколько лет препятствовать насилию, особенно поотношению к евреям — а ведь такое насилие было уделом всех других попавшихв немецкую неволю народов. Хольгер себя не помнил от радости, когда датский посол в США выступилна стороне союзников и предложил американцам высадиться в Гренландии.Большинство из нас уже понимали, что рано или поздно Америка будет втянутав эту войну. И наилучшим выходом для Хольгера было бы дождаться этого дняи вступить в армию. Впрочем, он мог уже сейчас встать в ряды британскихвойск или частей "Свободной Норвегии". Часто, сам себе удивляясь, онговорил мне: — В толк не возьму, но что-то меня от этого удерживает… В 1941 году стали приходить известия, что Дания сыта по горло. Довзрыва еще не дошло (он случился в конце концов в виде забастовки, инемцы, свергнув королевское правительство, стали править страной, как ещеодной завоеванной провинцией), но слышались уже выстрелы и разрывыдинамитных бомб. Потратив много времени и пива, Хольгер наконец решился.Его вдруг охватило неизвестно откуда взявшееся яростное желание вернутьсяна родину. Мне его решение казалось бессмысленным, но отговорить его мне неудалось. И я отступился. "В-седьмых и последних", как говорят его земляки,он был не американцем, а датчанином. И вот он уволился с работы, устроилнам прощальную вечеринку и отплыл на шведском пароходе. Из шведского портаХельсинборг он на пароме перебрался в Данию. Наверняка немцы первое время не спускали с него глаз. Но он был внеподозрений, работал на заводах "Бурмистер и Вайн", производивших судовыедвигатели. В середине 1942 года, узнав, что немцы потеряли к нему интерес,он вступил в сопротивление… и обнаружил, что его рабочее место обладаетисключительными возможностями для саботажа. Не буду рассказывать подробно историю его деяний. Он неплохо себяпоказал. Вся организация неплохо себя показала, действовала стольизощренно, в постоянном контакте с англичанами, что за всю войну проваловпочти не было. Во второй половине 1943 года Хольгер и его друзья свершилисамое славное свое дело. Был человек, которого потребовалось тайно вывезти из Дании. Егознания и способности оказались крайне необходимы союзникам. Немцыпрекрасно знали, кто он, и не спускали с него глаз. Но подпольщикамудалось незаметно вывезти его из дома и доставить к проливу Зунд, где ужеждала лодка, чтобы переправить его в Швецию. Оттуда его должны былиперевезти в Англию. Должно быть, мы уже никогда не дознаемся, пронюхало ли об этомгестапо, или немецкий патруль, обходивший берег после наступлениякомендантского часа, чисто случайно наткнулся на подпольщиков. Кто-товыстрелил. Завязалась перестрелка. Берег был каменистый и гладкий, какдоска. Звезды и огни на шведском берегу давали достаточно света. Укрытьсянегде, бежать некуда. Лодка отчалила, а партизаны решили задержать врага,пока она не достигнет того берега. Но надежды на это было мало. Лодка двигалась медленно. То, как еезащищали, показало немцам, как важно ее захватить. Через несколько минутвсе датчане будут перебиты, кто-нибудь из немцев вломится в ближайший доми позвонит в штаб-квартиру оккупационных войск — она разместиласьнеподалеку, в Эльсиноре. Патрульный катер с мощным мотором перехватитбеглецов, прежде чем они достигнут нейтральных вод. И все же подпольщикиотчаянно отстреливались. Хольгер Карлсен не сомневался, что вскоре погибнет. Но не быловремени пугаться. Какая-то частица его сознания вернулась к былому,проведенным здесь дням, солнечному покою, ласточкам над головой, родителямв воскресных нарядах, дому, полному маленьких любимых безделушек; да изамок Кронборг над блистающей водой — стены красного кирпича, изящныебашенки, позеленевшие от времени медные крыши… Почему он вдруг вспомнилКронборг? Он прильнул к земле, вытянул руку с горячим пистолетом,выстрелил по темным перебегающим силуэтам. Пули свистели вокруг. Кто-товскрикнул. Хольгер прицелился, снова выстрелил. Потом мир взорвался ослепительным сиянием и тьмой. 1 Он пробуждался медленно. Лежал, не чувствуя ничего, кроме боли вголове. Медленно возвращалось зрение, наконец он понял, что торчит передглазами — корень дерева. Он пошевелился, и под ним захрустел толстый коверсухих листьев. Вокруг разливались запахи сырой земли, мха и влаги. — Дет вар сом фанден! — буркнул он иприподнялся. Коснулся кончиком пальцев головы, ощутил засохшую кровь. Мыслиповиновались плохо, но он сообразил, что пуля лишь вскользь ударила поголове, лишив сознания. Парой сантиметров пониже, и… Дрожь пробрала его. Но чем все кончилось? Он лежал в лесу, сейчас — светлый день. Иникого поблизости. Ни следа человека. Скорее его друзьям удалосьпрорваться, и они унесли его с собой. А потом спрятали тут, в чащобе. Нопочему они раздели его донага и оставили одного?! Он встал, ошеломленный, с одеревеневшими мышцами, горечью во рту ибурчащим от голода желудком. Сжал ладонями голову, чтобы она, чегодоброго, не разлетелась на куски. По пробивавшимся сквозь кроны деревьевсолнечным лучам определили, что перевалило за полдень. Утренний свет неприносит с собой того особенного золотистого блеска. Да, перевалило далекоза полдень. Ха! Он провалялся часов двенадцать! Хольгер чихнул. Поблизости, в глубокой, едва окропленной солнечнымилучиками тени, поблескивал ручеек. Хольгер подошел, наклонился и пилбольшими глотками. Потом умыл лицо. Холодная вода вернула чуточку сил. Оногляделся, пытаясь понять, где же находится. Леса Гриб? Нет, во имя божье. Слишком высокое тут деревья, слишком узловатые,слишком дикие: ясени, буки, кусты высокого боярышника, покрытые густымимоховыми бородами, образовали меж деревьями почти непроходимую стену. ВДании таких лесов не было со времен средневековья. Белка промелькнула по стволу алым языком пламени. Скворцы сорвались светки. Сквозь просветы в листве Хольгер разглядел ястреба, кружившеговысоко в небе. Неужели в Дании еще остались ястребы?! Быть может, один-два. Он не знал точно. Оглядел себя, обнаженного, ибезрадостного задумался: что же теперь делать? Если его друзья раздели егои оставили здесь, значит, у них были на то серьезные причины. И отдалятьсяот этого места не следует, особенно голышом. Но, с другой стороны, с нимипотом могло что-то случиться… — Скверный у тебя будет ночлег, парень, — буркнул он. — Посмотримхоть, что это за место… — его голос среди тихого шума леса показалсяненатурально громким. Шум леса? Нет, еще что-то. Он застыл, прислушался и распознал конскоержанье. Видимо, поблизости есть ферма. Он уже достаточно твердо стоял наногах и мог, проломившись сквозь кустарник, поискать коня. Что он и сделал. И встал, как вкопанный. — Нет… — только и смог прошептать. Животное было огромно, не меньше першерона, но изящнее -красавец-скакун, черный, как отшлифованный мрак. Пут на нем не было. Скрасивой, украшенной серебром уздечки свободно свисали вычурные, обшитыебахромой повода. Седло с высокими луками, из узорчатой кожи, как и повода;белый шелковый чепрак с вышитым черным орлом; к седлу приторочены какие-товьюки. Проглотив слюну, Хольгер подошел поближе. Ну вот и хорошо. Кто-толюбит конные прогулки в таком вот стиле. — Эй! — позвал Хольгер. — Эй, есть тут кто? Когда он подошел совсем близко, конь встряхнул длинной гривой ирадостно заржал. Мягкие ноздри коснулись щеки Хольгера, огромные подковыударили оземь. Хольгер потрепал его по шее. Никогда еще он не встречалстоль дружелюбного к чужим коня.1 2 3 4

Присмотрелся. На уздечке архаическимибуквами выгравировано — "Папиллон". — Папиллон! — сказал Хольгер, чтобы проверить свою догадку. Коньзаржал, топнул ногой и натянул поводья, которые Хольгер держал уже в руке. — Папиллон — это твое имя? — Хольгер потрепал его по шее. — Пофранцузски это означает "мотылек", верно? Это ж надо додуматься — назватьтакую громадину Мотыльком! Его внимание привлек вьюк за седлом. Он присмотрелся… Черт побери!Кольчуга! — Эй! — позвал он вновь. — Есть тут кто? Помогите! Только сорока насмешливо застрекотала. Оглядевшись, Хольгер заметил прислоненное к стволу дуба древко состальным острием с одной стороны и чашеобразным упором с другой. Господибоже, копье, настоящее средневековое копье! Хольгер воспрянул духом.Беспокойная жизнь в подполье привела к тому, что он не столь строгособлюдал законы, как делало большинство его законобоязненных земляков; ипотому он без особых колебаний отвязал вьюк, выложил на землю егосодержимое. Было на что посмотреть: кольчуга, которая пришлась бы Хольгерупо колено, островерхий шлем с пурпурным плюмажем и прикрывавшей носстальной стрелкой, кинжал, все необходимые пояса и ремни, кафтан, какойнадевали под броню. Часть одежды из грубого, ярко окрашенного полотна,часть — из обшитого мехом шелка. Он не особенно удивился, когда обнаружилна левом боку коня подвешенные на ремнях меч и щит. Щит был своеобразнойформы, строго соответствовавшей законам геральдики. Около четырех футовдлины, явно новехонький. Хольгер стянул с него полотняный чехол. Щитсостоял из деревянного основания и тонкой стальной пластины, и нес на себегерб — на голубом фоне три золотых льва перемежались тремя алыми сердцами. Герб этот пробудил в нем смутные воспоминания. Минутку, минуточку…Герб Дании? Нет, на гербе Дании девять сердец. Не припомнить… Но что все это означает? — почесал в затылке Хольгер. Кто-тоустраивает маскарад? Хольгер вытянул меч из ножен: длинный, обоюдоострый,заточен, как бритва, рукоять широкая, крестообразная. Взгляд инженерараспознал сталь с низким содержанием углерода. Для киносъемок, не говоряуж о парадах, никто не стал бы с такой доскональностью имитироватьсредневековую экипировку… Хольгер вспомнил виденные в музеях доспехи.Мужчины средневековья были гораздо ниже ростом своих нынешних потомков. Аэтот меч подходил к руке Хольгера так, словно был выкован специально длянего — хотя Хольгер был высок даже по меркам двадцатого века… Папиллон заржал, попятился. Хольгер резко обернулся. И увиделмедведя. Это был огромный, коричневый медведь, он наверняка пришел сюдапосмотреть, кто тут так шумит. Медведь вылупил глаза на них с Папиллоном -Хольгер горько жалел, что с ним нет его пистолета — потом повернулся иубежал в чащобу. Хольгер тяжело оперся на Папиллона, унимая колотящеесясердце. — Может, и остался в Дании кусочек дикой чащобы, — услышал онсобственный голос. — Быть может, осталась парочка ястребов. Но медведей вДании нет и быть не может! Разве что из зоопарка какой удрал… Ну вот, начинаются глупыедомыслы. Сначала нужно разузнать о том о сем, а уж потом строитьдогадки… Может, он сошел с ума, и у него галлюцинации? Что-то не похоже…Слишком четко работает его мозг. Хольгер видел солнечные луга и танцующиев них пылинки, видел листья, вдыхал запах конского пота и своегособственного, запаха мха — для сновидения слишком много деталей… Егоспокойный по натуре характер унял чуточку бег мыслей и привел кединственно возможному решению: даже если это и сон, ничего не поделаешь,придется жить в нем и дальше. Прежде всего — информация и сон. Поразмыслив, он поменял эти потребности местами. Конь держался с ним исключительно дружелюбно. Вообще-то Хольгер неимел права его забирать, но сейчас его собственные нужды были, несомненно,важнее прав неизвестного хозяина, так беззаботно бросившего здесь своюсобственность. А потому Хольгер преспокойно оделся. Ему пришлось изряднопораскинуть мозгами, чтобы надеть незнакомую одежду — но все, включаясапоги, сидело на нем, словно было на него шито. Даже подозрительно… Онзапаковал оставшееся и вернулся к коню. Скакун тихо фыркнул, когда Хольгерсадился в седло; потом без понукания подошел к копью. — Никогда бы не подумал, что кони такие умные, — сказал Хольгергромко. — Ну ладно, я понял намек. И взял копье, упер его в обнаруженную на седле подпорку; зажалповодья левой рукой, громко причмокнул. Папиллон направился в сторонусолнца. Вскоре обнаружилось, что Хольгер, как ни странно, умеет ездитьверхом! До сих пор его познания в конной езде ограничивались несколькимипопытками, кончившимися плачевно. Он всегда говорил, что конь — всего лишьбольшая неуклюжая животина, занимающая место в пространстве. И потомуудивительной была симпатия, какую он мгновенно почувствовал к этомуогромному созданию. Еще удивительней была легкость, с какой Хольгердержался в седле. Словно он всю жизнь был ковбоем. Задумавшись над этим,он пошатнулся в седле, враз потеряв уверенную посадку. Папиллон фыркнул -с насмешкой, мог бы поклясться Хольгер. А потом датчанин выбросил все изголовы и высматривал дорогу меж деревьями, сосредоточив на этом всевнимание. Конь шагал по тропинке — протоптанной оленями? — но лес былтакой густой, что ехать в нем с копьем в руке было чертовски неудобно. Солнце клонилось все ниже, и наконец лишь несколько лучиковпросвечивали сквозь переплетение черных стволов и веток. Черт побери,столь обширная чащоба не может находиться в Дании! Неужели его,бесчувственного, перевезли в Норвегию? В Лапландию? В Россию? К черту нарога? Быть может, он лежал без сознания несколько недель, и пуля вызвалавыпадение памяти? Нет, рана совсем свежая… Хольгер вздохнул. Все эти размышления не могли составить конкуренциимыслям о еде. Хватило бы жареной трески, и кружку холодного"Карлсберга"… Нет, поедим-ка по-американски и закажем бифштекс скосточкой, обложенный маринованным луком… Папиллон взмыл на дыбы, едва не выбросив Хольгера из седла. Из гущикустарника, из сгущавшейся темноты вышел лев. Хольгер невольно вскрикнул. Лев остановился, выгнув хвост, из горла унего вырвался глухой рык. Папиллон беспокойно приплясывал, рыл копытамиземлю. Хольгер обнаружил вдруг, что опустил копье, уставив его в сторонуогромного кота. Из глубины леса донесся протяжный волчий вой. Лев стоял неподвижно.Хольгер не чуял охоты дискутировать с ним о правилах дорожного движения.Он отъехал в сторону, хотя Папиллон, казалось, готов был драться. Миновавльва, Хольгер ощутил сильную тягу пуститься галопом. Но тогда первый жесук наверняка выбил бы его из седла в такой темени. Датчанин облилсяпотом. Наступила ночь. Папиллон блуждал по звериным тропам. Блуждали и мыслиХольгера. Медведи, волки и львы — нет на земле такого уголка, где этизвери жили бы бок о бок. Быть может, в отдаленных местностях Индии?.. Но вИндии не растут европейские деревья, верно? Хольгер попытался вспомнить,что об этом писал Киплинг. И ничего не приходило в голову, одни смутныевоспоминания, что запад есть запад, а восток есть восток. Ветка хлестнулаего по лицу, и он принялся ругаться. — Похоже, нам придется ночевать под открытым небом, — сказал он,поостыв. — Прелестно… Папиллон шагал дальше — еще одна тень в насыщенной звуками темноте.Хольгер слышал волчий вой, крик филина, далекий хриплый визг, который могиздавать дикий кот. А это? Что такое? Злорадное хихиканье откуда-то снизу,с земли! — Кто там? Есть там кто? Топот маленьких ножек стал удаляться. С ним вместе удалялся и смех.Хольгер дрожал и не сразу решился ехать дальше. Ночной холод крепчал. И вдруг небо покрылось сверкающими звездами! Хольгер не сразусообразил, что выехал на поляну. Впереди светился, мигал огонек. Дом?Хольгер пустил Папиллона рысью. И вскоре увидел избушку, необычайно примитивную — стены из обмазанныхглиной плетенок, крыша дерновая. Блеск горевшего внутри огня багровоосвещал дым, валивший сквозь щели в плетенках. Хольгер натянул поводья иоблизнул губы. Сердце колотилось так, словно перед ним вновь возник лев. Но нужно решаться… Он подумал, что надежнее будет остаться в седле. И ударил в дверьконцом копья. Дверь со скрипом отворилась. На фоне тусклого багровогосвета появилась сгорбленная фигурка. Раздался старческий голос, высокий исварливый: — Кто там? Кто пришел к Мамаше Герде? — Я, кажется заблудился, — сказал Хольгер. — Не найдется ли у вассвободной постели? — Ох! А как же! Прекрасный молодой рыцарь, вижу я… да-да. Стары этиглаза, но Мамаша Герда хорошо видит, кто по ночам стучится к ней в дверь,хорошо видит. Сойди с коня, светлый господин, бедная старуха сможет тебеоказать… И не должен ты меня бояться, и я тебя бояться не должна, не втом я веке… Но знаешь, были времена… Однако все минуло, когда ты неродился, осталась одинокая старуха, и рада она любым вестям о великихсобытиях, что происходят вдали от ее скромной хижины… Входи, входи,отбрось свой страх. Прошу тебя, входи. Тут, на краю света, нелегко найтидругое пристанище. Хольгер протиснулся мимо нее внутрь. Там никого больше не было.Пожалуй, опасаться нечего. 2 Он уселся у рассохшегося стола из неструганого дерева. Дым клубилсяпод потолком, щипал глаза. Одна-единственная комната с глинобитным полом.Другая дверь ведет в конюшню, где стоял теперь Папиллон. Костер горит наплоском камне, распространяя тусклый свет. Хольгер огляделся и увиделнесколько грубых стульев, набитый соломой матрац, немного кухонной утварии черного кота, сидевшего на огромном деревянном сундуке искусной работы,совершенно не гармонировавшем с хижиной. Желтые немигающие кошачьи глазане отрывались от Хольгера. Мамаша Герда мешала что-то в железном котелке,подвешенном над огнем. Это была сгорбленная, сухая старушка со сморщеннымлицом. Ее одежда напоминала драный мешок. Седые волосы редкими космамиобрамляли запавший рот, крючковатый нос и щерившиеся в бессмысленнойулыбке пеньки зубов. Но глаза ее были черные, пронзительные, суровые. — Ну да, ну да, — затараторила она, — не таким, как я, беднымстарухам выпытывать о том, что незнакомец желает сохранить в тайне.Хватает таких, что, не оказывая себя, пробираются по этим неспокойнымземлям у предела света… И ты вполне можешь быть рыцарем из Фаэра вчеловеческом обличье, готовым положить чары на слишком любопытные уста.Могу ли я, мой добрый господин, все же спросить тебя о твоем имени? О том,какое ты сейчас носишь, не о настоящем, понятно, если ты желаешь держатьнастоящее в тайне от глупой старухи, которая желает тебе только добра…должна признать, что годы на этой старушке сказались, и она порой болтаетсверх меры… Но назови какое хочешь имя, чтобы я знала, как обращаться ктебе со всем надлежащим почтением. — Хольгер Карлсен, — сказал он. Старуха так и подпрыгнула, едва не перевернув котелок: — Что ты сказал?! — А что такого? — неужели его ищут? Неужели это какая-то дикаяоколица в Германии? На всякий случай он вытащил из-за пояса кинжал: — Менязовут Хольгер Карлсен! И что с того? — Ох… Да ничего такого, господин мой, — Герда отвернулась, потомвновь повернула к нему голову быстрым птичьим движением. — Вот развечто… И Хольгер, и Карл — имена достаточно громкие, сам знаешь, но я,честно тебе признаюсь, никогда не слышала, чтобы один из них был сыномдругого, отцами их были Пепин и Готфрид, или вернее, Готфрид и Пепин,чтобы уж совсем точно… Однако король — в каком-то смысле отец своеговассала, и… Чтобы прервать словоизвержение, Хольгер сказал: — Я не имею никакого отношения ни к одному из этих джентльменов. Эточистая случайность, что меня зовут именно так. Старуха словно бы расслабилась и наложила полную миску густоговарева. Хольгер немедленно набросился на него, не забивая себе головумыслями о яде или правилах гигиены. Старуха подала ему хлеб и сыр, которыеон резал своим кинжалом и ел руками; налила кружку прекрасного пива. Многовремени прошло, прежде чем он выпрямился, отдуваясь, и сказал: — Спасибо. Ты мне спасла жизнь, или по крайней мере рассудок. — Да что ты, господин мой, разве это яства для такого, как ты, ктонаверняка с королями и герцогами за одним столом едал, менестрелей изПрованса слушал, их песни и острословье. Правда, и я хоть старая данеумелая, пыталась тебе потрафить… — У вас прекрасное пиво, — сказал Хольгер. — Я и не знал, что естьвеликолепный сорт. Видимо… — он хотел сказать: "Видимо, как ни странно,ваша местная пивоварня до сих пор не пользуется вполне заслуженнойславой", но старуха, хихикая, прервала его: — Ох, благородный сэр Хольгер, ты наверняка рыцарь, может и не самогознатнейшего рода, но человек наблюдательный, сразу видно. Вмиг разгадал тебезобидные штучки, на которые старая женщина вынуждена пускаться. Этоверно, многие из подобных тебе негодуют на столь невинные заклятья, именуяих проделками Сатаны… Хотя, по правде говоря, в основе своей заклятья теничуть не отличаются от деяний иных святых, творивших свои чудеса как дляязычников, так и для христиан… Но ты-то ведь знаешь, как часто тут, напограничных землях, пользуются слабенькой магией — не выгоды ради иприбыли, а чтобы оборонить себя от сил Серединного Мира. И понимаешь ты вдоброте своей, что несправедливостью было бы палить на костре безобиднуюстарушку только за то, что она зачаровала немножко пива, дабы погреть своистарые кости в холодные ночи… В то время как хватает здесь сильныхчернокнижников, что открыто пользует черную магию, и как на них все непадает… "Она что, хочет сказать, что она ведьма?" — подумал Хольгер. — А я,выходит, это сразу заметил? Что за болтовня? Что за скверный маскарад?" Он не мешал ей тараторить — удивлялся языку, на котором она говорила.Это было весьма странное наречие (на котором он сам каким-то чудомизъяснялся свободно и обычно) — старофранцузский с большой примесьюнемецкого. Хольгер наверняка прочел бы книгу, написанную на этом языке -но с большим трудом. И никак не смог бы разговаривать на нем так, словновладел им с младенчества. Как получилось, что попав сюда — куда, огосподи?! — он мгновенно научился говорить на здешнем диалекте? Он никогда не был большим любителем беллетристики, не читал научнуюфантастику — однако все сильнее склонялся к убеждению, что какое-тоневероятное стечение обстоятельств перенесло его прямиком в прошлое. Этахижина, эта старуха, что приняла его рыцарское одеяние, как нечто самособой разумеющееся, этот язык, эта бескрайняя чащоба… Но где он? ВСкандинавии на таком наречии нигде не говорили. Германия, Франция,Британия? Если он оказался в средневековье, что здесь делает лев? И какпонимать мимоходом брошенную старухой реплику о жизни на границемагической страны Фаэр? Нет, бессмысленно так гадать. Несколько прямых вопросов помогут емубольше. — Мамаша Герда… — Да, благородный господин? Слушаю. С каждой услугой, какую я тебеокажу, благодать придет в мой скромный домик… А потому ты уж тольковыскажи желания свои, а я в меру моих убогих силенок выполню все, чтотвоей душе угодно, — она погладила кота, не отрывавшего глаз от Хольгера. — Можешь ты мне сказать, какой нынче год? — Ох, дивные ты вопросы задаешь, добрый рыцарь… Все, должно быть,из-за твоей раненой головы, и рана эта, несомненно, полученная в славнойбитве с каким-нибудь ужасным троллем или великаном, чуточку замутилапамять благодетеля моего… Скажу тебе по правде, коли уж хочешь знать -такие расчеты нас давненько не трогают, да и со временем тут, у пределовмира, частенько случаются вещи непостижимые… — А что это за страна? Какое королевство? — Право же, рыцарь мой ясный, ты задал вопрос, над которым множествоученых ломали себе головы, и множество воинов проламывали головы другдругу.1 2 3 4