Интерпланетарные исследования — 2. Планета, с которой не возвращаются

Пол АНДЕРСОН ПЛАНЕТА, С КОТОРОЙ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ Перечень действующих лиц Экипаж космического корабля "Генри Хадсон": Кемаль Гуммус-луджиль — ракетный инженер Джон Лоренцен — астроном с Луны Эд Эвери — психолог из Северной Америки Джоаб Торнтон — физик с Марса Тецуо Хидеки — химик-органик из Маньчжурии Фридрих фон Остен — солдат-наемник, немец Мигель Фернандес — геолог, уругваец Чужаки с Рорвана: Силиш, Янвусарран, Аласву, Джугац …мудрость выше силы; однако бедная человеческая мудрость презирается, ее слова не слышат. Слова мудреца громче крика того, кто правит неразумными. Мудрость сильнее оружия войны; но один грешник может уничтожить множество добрых поступков. Экклезиаст 1 Где-то щелкали реле, где-то бормотал что-то про себя робот. Тревожныесигналы, постепенно раскаляясь, дошли до гневного красного цвета, онсверкал и сверкал, и сирена начала свой идиотский гул. — Прочь отсюда! Три техника бросили свои занятия и в поисках точки опоры уцепились заближайшую стену. Контрольная панель казалась красным ковром. Лишенные весатела техников потянулись через заполненный гулом сирен воздух к двери. — Убирайтесь, вы!… — Они выскользнули, раньше чем КемальГуммус-луджиль замолчал. Он сплюнул им вслед, ухватился за кольцо в стенеи потянул себя к панели. Р_а_д_и_а_ц_и_я, р_а_д_и_а_ц_и_я, р_а_д_и_а_ц_и_я — завывала сирена.Радиация, достаточно сильная, чтобы пробить защиту, ионизировать воздух вмашинном помещении и заставить контрольные приборы сходить с ума. Причемдействие ее усиливалось — Гуммус-луджиль был достаточно близок кизмерительным приборам, чтобы прочесть их показания. Интенсивностьизлучения нарастала, но он все же мог оставаться тут с полчаса без особойопасности. Почему они обременили его компанией слабоумных трусов, так боящихсягамма-лучей, что, проходя мимо конвертора, бросали на него пугливыевзгляды? Вытянув вперед руки, он остановил свое свободное падение кончикамипальцев. Дотянувшись до ручного выключателя, щелкнул им. Где-то несработали автоматические защитные линии, и ядерный огонь в конверторепревратился в маленькое солнце — но черт побери, человек все еще можетсправиться с этим! Ожили другие реле. Вступили в действие замедлители, перекрывая доступгорючему. Генераторы начали создавать угнетающее поле, которое должно былоостановить реакцию… Но не остановило! Гуммус-луджиль понял это за несколько секунд.Вокруг него, в нем самом воздух был полон смерти: она не видна, но легкиеуже начинают светиться; однако теперь интенсивность излучения спала,ядерная реакция боролась с угнетающими полями, и он мог попытатьсявыяснить, где неисправность. Он двинулся вдоль огромной панели к приборамавтоматического обеспечения безопасности; под мышками у него стало мокро. Гуммус-луджиль и его экипаж испытывали новый усовершенствованныйконвертор, ничего больше. Что-нибудь могло случиться с той или иной егочастью; но сложный комплекс блокировки, саморегулирующийся, защищенный отнеосторожного обращения, способный вмешаться во всех случаях, должен былпредотвратить… Сирена заревела еще громче. Гуммус-луджиль почувствовал, как все еготело становится мокрым. Доступ горючего прекратился, да, однако реакция неостановилась. Угнетающие поля не действуют! За обшивкой пылает адскийогонь. Потребуются часы, чтобы он прекратился, и все, кто находится накорабле, к тому времени будут мертвецами. Некоторое время он висел на панели, испытывая чувство бесконечногопадения из-за невесомости, слушая гул сирены и глядя на отвратительныйкрасный свет. Если они оставят корабль на орбите, он будет горячим многодней и конвертор совершенно разрушится. Он должен справиться с этим -теперь же! За ним сдвинулись защитные перегородки, и вентиляционная системапрервала свое постоянное жужжание. Робомониторы корабля не позволилиотравленному воздуху быстро распространиться по всему кораблю. Они, вовсяком случае, все еще функционируют. Но о нем они позаботиться не могут:радиация продолжала сжигать его тело. Он сжал зубы и принялся за работу. Аварийное ручное управление всееще казалось исправным. Гуммус-луджиль проговорил в ларингофон: — Гуммус-луджиль — капитанскому мостику. Я собираюсь выстрелить этупроклятую штуку. Наружный корпус будет горячим в течение нескольких часов.Есть кто-нибудь снаружи? — Нет. — Голос контролера звучал испуганно. — Мы все стоим у люковспасательного катера. Может, нам покинуть корабль и оставить его гореть? — И уничтожить механизм стоимостью в миллиард долларов? Нет, спасибо!Стойте там, где стоите, все будет в порядке. Инженер презрительно фыркнул. Он начал поворачивать главноевыстреливающее колесо, прижав его к полу, чтобы удержать свое тело отвращения. Вспомогательные аварийные механизмы были механическими игидравлическими — теперь, когда вся электроника вышла из строя, следовалопоблагодарить их создателей. Гуммус-луджиль нахмурился, напрягая мускулы.Открылась серия люков. Неистовство раскаленных добела газов выплеснулось впространство, во тьме блеснуло короткое пламя, и снова человеческий глазне смог бы ничего увидеть. Медленно красный свет сменился желтым, сирена приглушила свой рев.Постепенно спадал уровень радиации в машинном помещении. Гуммус-луджильрешил, что он не получил опасной дозы, хотя доктора, вероятно, нанесколько месяцев отстранят его от работы. Он прошел через особый аварийный выход; в своей каюте сбросил одеждуи отдал ее роботу. Затем проследовал в специальное помещение длядезактивации. Прошло не менее получаса, пока счетчик Гейгера не сообщил,что он может появляться в обществе других людей. Робот подал емудезактивированную одежду, и он направился на капитанский мостик. Контролер слегка отшатнулся от него, когда он вошел. — Ладно, ладно, — саркастически сказал Гуммус-луджиль. — Я знаю, чтоя слегка радиоактивен. Мне нужно взять колокол, звонить и кричать:"Нечист! Нечист!" А сейчас я бы хотел послать вызов на Землю. — А… да, да! Конечно. — Контролер проплыл по воздуху к панеликоммуникатора. — Куда? — Дирекция института Лагранжа. — Что… что неисправно? Вы знаете? — Да. Это не может быть случайностью. Если бы я не оказался на бортуединственным человеком среди созданий с мозгом устриц, корабль был быпокинут, а конвертор разрушен. — Вы хотите сказать… Гуммус-луджиль поднял палец и одну за другой выписал им буквы: С, А,Б, О, Т, А, Ж. — Саботаж. И я хочу отыскать этого ублюдка и повесить его на егособственных кишках. 2 Джон Лоренцен смотрел в окно отеля, когда пришел вызов. Он находилсяна пятьдесят восьмом этаже, и скоростной спуск вызывал в нем ощущениелегкого головокружения. Не следовало строить на Луне такие высокие здания. Под ним, над ним, вокруг него, подобно джунглям, развертывался город,перебрасываясь гибкими мостиками с одной стройной башни к другой; онсверкал, горел, уходя за край горизонта. Белая, золотая, красная, синяяиллюминация не была непрерывной: тут и там темные пятна обозначали парки,с фонтанами огня или сверкающей воды среди ночи; но сами огни протянулисьна много километров. Кито никогда не спал. Приближалась полночь, время, когда должно стартовать множество ракет.Лоренцен хотел посмотреть это зрелище: оно было знаменито во всейСолнечной системе. Он заплатил двойную цену за комнату, выходящую окном кстене космопорта, и испытывал некоторые угрызения совести — ведь платитьпо счету будет институт Лагранжа. Тем не менее он сделал это. Детство назаброшенной ферме в Аляске, долгие годы зубрежки в колледже — бедныйстудент, живущий на стипендию филантропического фонда, — потом годы вЛунной Обсерватории — он никогда не видел ничего подобного. Он нежаловался, но жизни его явно недоставало эффектных зрелищ, и теперь,собираясь углубиться в черноту космоса за пределами Солнечной системы, онхотел вначале полюбоваться полночными огнями космопорта Кито. Возможно,другого шанса сделать это у него не будет. Мягко загудел фон. Лоренценвздрогнул, стыдясь своей нервности. Ему нечего опасаться. Никто несобирается его укусить. Однако его ладони стали влажными. Подойдя, он нажал кнопку. "Алло!" На экране появилось лицо. Оно явнобыло ему незнакомо — гладкое, полное, курносое, волосы серые, а телокажется приземистым и крепким. Голос высокий, но не неприятный, говорит насевероамериканском варианте английского. "Доктор Лоренцен?" — Да. Кто… с кем имею честь? — В Лунаполисе все знали друг друга,поездки в Лейпорт и Гайдад-Либре были редкими. Лоренцен никак не могпривыкнуть к этому столпотворению незнакомых людей. Он не мог привыкнуть и к земной гравитации, и к изменяющейся погоде,и к разреженному холодному воздуху Эквадора. И чувствовал раздражение. — Эвери. Эдвард Эвери. Я на правительственной службе, но одновременносостою и в институте Лагранжа — нечто вроде посредника, связующегоэлемента между ними, я приму участие в экспедиции как психолог. Надеюсь, яне поднял вас с постели? — Нет… совсем нет. Я привык к ночной работе. Вы сейчас на Земле? — Да, и даже в Кито. — Эвери улыбнулся. — Не можем ли мы увидеться? — Я… ну, что же… сейчас? — Можно и сейчас, если вы не заняты. Может, немного выпьем ипоговорим. Я в любом случае должен с вами увидеться, пока вы в городе. — Ну… хорошо, сэр. — Лоренцен встал. После медленных лет на Луне онникак не мог привыкнуть к этой земной суматохе. Он хотел бы плюнутькому-нибудь в глаза и сказать, чтобы все примерялись к его, Лоренцена,темпу движений, но знал, что никогда этого не сделает. — Отлично. Благодарю вас. — Эвери дал ему адрес и отключился. Низкий гул послышался в комнате. Ракеты! Лоренцен заторопился обратнок окну и увидел защитную стену космопорта, подобно краю мира, на фоневзлетных огней. Одно, два, три, дюжина металлических копий поднималисьвверх в пламени и громе, а Луна холодным щитом повисла над городом — да,это стоило посмотреть. Он заказал аэротакси и надел поверх тонкого пиджака плащ. Черезминуту появился коптер, повис над его балконом и выбросил лесенку.Лоренцен вышел, чувствуя, несмотря на плащ, ночную прохладу, сел в такси инабрал нужный адрес. — Dos solarios y cincuenta centos, por favor Механический голос почему-то заставил его смутиться; он едва неизвинился, просовывая банкноту в десять соларов в прорезь. Автопилотвернул ему сдачу, и аэротакси взмыло в небо. Они опустились на крышу другого отеля — очевидно, Эвери не жилпостоянно в Кито. Лоренцен спустился на указанный этаж. "Лоренцен", -сказал он перед дверью, она открылась. Он вошел в переднюю, отдал плащроботу и был встречен самим Эвери. Да, психолог был маленького роста. Лоренцен глядел на него сверхувниз, когда они пожимали друг другу руки. Он подумал, что Эвери по крайнеймере вдвое старше его. Эвери в свою очередь рассматривал гостя: высокийтощий молодой человек, не знающий, куда девать свои ноги, с короткоподстриженными коричневыми волосами, серыми глазами, грубоватыминевзрачными чертами лица, покрытого ровным лунным загаром. — Очень рад видеть вас, доктор Лоренцен. Эвери выглядел виновато ипонизил свой голос до шепота. — К сожалению, я не могу предложить вамсейчас выпить. Здесь другой участник экспедиции, он пришел по делу…марсианин, понимаете… — А? — Лоренцен остановил себя вовремя. Он не знал, нравится ли емуиметь в качестве коллеги по экспедиции марсианина, но сейчас было ужеслишком поздно. Они вошли в гостиную. Третий человек сидел там и не поднялся имнавстречу. Он тоже был высоким и стройным, но жесткость его лица ничуть несмягчалась строгим черным костюмом ноагианской секты; лицо его всесостояло из углов; у него были выдающиеся вперед нос и подбородок, короткоостриженные черные волосы. — Джоаб Торнтон — Джон Лоренцен — прошу садиться. — Эвери сел вкресло. Торнтон сидел, выпрямившись, на краю своего, очевидно, не одобряямебели, которая принимала форму садящегося в нее. — Доктор Торнтон физик — радиация и оптика — в университете НовогоСиона, — объяснил Эвери. — Доктор Лоренцен с обсерватории Лунаполиса. Выоба, джентльмены, отправляетесь с нами в составе экспедиции институтаЛагранжа. Теперь вы знакомы, — он попытался улыбнуться. — Торнтон — не мог ли я слышать ваше имя в связи с фотографированиемв х-лучах? — спросил Лоренцен. — Мы использовали некоторые ваши результатыпри изучении жесткого излучения звезд. Очень ценные результаты. — Благодарю вас, — тонкие губы марсианина изогнулись в подобииулыбки. — Но хвалить нужно не меня, а господа. — На это ничего нельзя былоответить. — Прошу меня извинить, — он повернулся к Эвери. — Я хочу покончить содним делом; мне сказали, что вы представитель администрации экспедиции. Япросмотрел список участников экспедиции. Среди них есть инженер, по имениРоберт Янг. Его религия — если это можно так назвать — новое христианство. — Гм… да, — Эвери опустил глаза. — Я знаю, что ваша секта внатянутых отношениях с этой религией, но… — В натянутых отношениях! — жилка пульсировала на виске Торнтона. -Новые христиане заставили нас эмигрировать на Марс, когда находились увласти! Это они исказили нашу религиозную доктрину, пока все реформисты нестали презираемы повсеместно. Это они вовлекли нас в войну с Венерой (несовсем так, подумал Лоренцен, частично эта война была следствием борьбы завласть, частично же ее организовали земные психомеды, которые хотелизаставить своих хозяев сражаться не на живот, а на смерть). Это онипо-прежнему клевещут на нас. Если Янг участвует в экспедиции, я неучаствую. Это все. — Ну, ну… — Эвери провел рукой по волосам беспомощным жестом. — Ясожалею, что так получилось… — Эти идиоты в правительстве, которые подбирали штаты экспедиции,должны были подумать об этом с самого начала. — Вы не считаете… — Нет, не считаю. У вас есть два дня, в течениекоторых вы должны будете сообщить мне, что Янг не принимает участия; иначея отправляю багаж на Марс. Торнтон встал. — Я сожалею, что мне приходится быть таким резким, — закончил он, -но это необходимо. Поговорите обо мне с дирекцией. А сейчас я лучше пойду.- Он пожал Лоренцену руку. — Рад знакомству с вами, сэр. Надеюсь, вследующий раз мы встретимся в лучших условиях. Я хотел бы обсудить с вамиисследования х-лучей. Когда он вышел, Эвери шумно вздохнул. — Как вы насчет выпивки? Я в ней страшно нуждаюсь. Что за несчастье! — С разумной точки зрения, — осторожно сказал Лоренцен, — он прав.Если эти двое окажутся на корабле, может произойти убийство. — Конечно. — Эвери достал микрофон из ручки кресла и сделал заказ.Повернулся к гостю: — Не понимаю, как могла произойти подобная ошибка. Ноэто меня не удивляет. Кажется, над всем проектом тяготеет какое-топроклятие. Все идет не так, как нужно. Мы уже на год отстаем отнамеченного графика, и стоимость проекта вдвое превысила первоначальную. Появился столик на колесах с двумя порциями виски и содовой водой. Оностановился перед ними. Эвери схватил стакан и жадно отпил. — Янгу придется остаться, — сказал он. — Он всего лишь инженер, такихсколько угодно. А мы нуждаемся в физике ранга Торнтона. — Странно, — сказал Лоренцен, — что человек с таким умом — он один излучших математиков, вы, должно быть знаете, — может быть… сектантом. — Ничего странного, — Эвери угрюмо отхлебнул виски. Человеческий мозг- удивительная штука. Он может одновременно верить в дюжину взаимнопротиворечивых вещей. Мало кто из людей вообще умеет мыслить; те, ктоумеет, делают это лишь поверхностью мозга. Остальное — условные рефлексы ирационализация тысяч подсознательных страхов, ненависти и желаний. Мы вконце концов постигнем науку о человеке — подлинную науку;1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

— Е_с_л_и_ мы сядем, — сказал Гамильтон. — Когда вы получите картывсей поверхности, Лоренцен? — Гм… через неделю, возможно. Но разве мы будем так долго ждать? — Будем. Мне нужна общая карта планеты, в масштабе один к миллиону, идостаточно карт отдельных районов экваториальной зоны, где мы приземлимся- допустим, на пять градусов по обе стороны от экватора, — в масштабе одинк десяти тысячам. Напечатайте по пятьдесят копий каждой карты. Начальныймеридиан проведете через северный магнитный полюс: можете послатьробофлайер для определения полюса. Лоренцен про себя тяжело вздохнул. Он будет пользоватьсякартографической машиной, но все равно работа предстояла невеселая. — Я возьму шлюпку и несколько человек и отправлюсь поближе взглянутьна Сестру, — продолжал Гамильтон. — Не то, чтобы я надеялся там что=тообнаружить, но… — Внезапно он улыбнулся. — Вы можете называть выдающиесяособенности рельефа там, внизу, как вам понравится, но ради бога не будьтепохожи на того чилийского картографа из экспедиции на Эпсилон Эридана III!Его карты стали официальными, использовались больше десяти лет, и толькотогда обнаружилось, что на арауканском языке данные им названия звучат какнепристойности. Он похлопал астронома по плечу и выплыл из комнаты. "Неплохая шутка,- подумал Лоренцен. — Он лучший психомед, чем Эвери; хотя Эд тоже неувалень. Просто ему не везет". Он решил придерживаться классической номенклатуры Геркулесовойэкспедиции. Гора Олимп, гора Ида, большая река внизу — Скамандр…конечно, эти названия не будут последними. Когда придут колонисты, то этобудут Старый Бэлди, Конуинджангуа, Новая Нева… Если придут колонисты. — Давайте… давайте несколько организуемся, — громко и неловкосказал он. — Кто из вас что-нибудь знает о картографии? — Я, — неожиданно сказал Эвери. — Я помогу вам, если хотите. — Клянусь космосом, где вы научились этому? — спросил Фернандес. — Это часть моего образования. Прикладная психодинамика включаеткартографирование личности, так что мы обязаны знать соотношение масштабови некартезианские координаты. Я не хуже вас справлюсь с картографическоймашиной. Лоренцен заморгал. Потом кивнул. он был далек от современной науки очеловеческом поведении, но несколько раз заглядывал в работы попсихологии: там было больше параматематической символики, чем вастрономических трудах. Он уцепился рукой за ступеньку приставной лесенки. Эвери говорил ему,что космическая болезнь имеет причины психологические. Ему поможет, еслион займет свой мозг работой. Он посмотрел на холодно сияющий диск планеты. — Насколько точна ваша наука? — спросил он. — Популярные статьи поэтому поводу дают неясное представление. — Что ж… — Эвери почесал подбородок. Он висел в воздухе, скрестивноги, похожий на маленького Будду. — Что ж, мы не требуем точностифизических наук, — сказал он наконец. — Можно даже сказать, что мы ееникогда и не достигнем: тут нечто вроде принципа неопределенности,связанного с взаимоотношениями между наблюдателем и наблюдаемой системой.Но достигнуто все же многое. — Например? — спросил Умфандума. — Я знаю о достижениях неврологии,это моя специальность. Но как насчет человека — как человека, а не какбиофизический механизм? — Важность и количество знаний зависят от их применения, — сказалЭвери. — Перед третьей мировой войной психологи использовали теорию игр ввоенных разработках, а позже большие компьютеры сделали возможный расчет стеоретических позиций таких сложных явлений, как бизнес: это, в своюочередь, привело к более глубокому пониманию экономики. Оказалось, чтотеория коммуникации применима к поведению человека: ведь человек — этоживотное, управляемое символами. Эта аксиома была использована в теории.Постепенно создали математическую и параматематическую систему, каждыйэлемент которой соответствует наблюдаемым элементам поведения человека,его возможностям, желаниям и так далее. На основе этой теорииразрабатываются теоремы. Конечно, подтверждение этих теорем — по-прежнемутрудное дело: не так-то просто поставить чистый эксперимент над живымчеловеком; но все наши наблюдения подтверждают эти теоремы. Появиласьвозможность предсказывать не только поведение отдельного лица, но и целыхгрупп, а также больших общественных явлений — например, экономическихциклов, — и предсказывать с большой точностью. — А разве диктаторы не знали все это? — спросил Лоренцен. — У них,несомненно, были квалифицированные мастера пропаганды. Меня больше волнуетсовременное развитие психологии. — Большая часть психология современна, — фыркнул Эвери. — Очень малоиз достижений прошлого имеет научную ценность. К примеру, возьмем историюмоей родины — Северной Америки. Пропагандисты капитала и труда, создателирекламы работали на таком примитивном уровне, на основе такой примитивнойтеории, что часто производили эффект, обратный ожидавшемуся. Они были лишьчастью массового психологического аппарата, вызывавшего панику и ведшего квоенному вторжению. Комиссары, сменившие их, были ослеплены своейсобственной истощающей идеологией, они никогда не осмеливались выйти запределы ее догм. Самозваные освободители были заинтересованы лишь в том,чтобы самим захватить власть: не их пропаганда привлекла к ним людей, атирания комиссаров, и вскоре они стали так же непопулярны. Военные руководители времен Перерыва использовали психомилитаристскийанализ, это верно, но единственная серьезная работа была выполнена вБразилии. Позднее, в теократический период, исследования в этой областипродвинулись вперед из-за угрозы со стороны империи Монгку; тогда былвпервые проведен политикоматематический анализ. Но лишь после победыВенеры, установления временного мира на Земле и изгнания теократов изАмерики исследования в этой области двинулись вперед. Затем былиокончательно сформулированы положения психодинамики и использованы дляокончания Марсо-Венерианской войны и объединения Солнечной системы -причем большая часть работы была проделана миролюбивыми профессорами,интересующимися только своей наукой; они по-прежнему выполняют большуючасть новых исследований. — Фью! — засмеялся Умфандума. — Незавершенная наука, вы говорите? — спросил Лоренцен. — Я думал… — О, да, работы все еще продолжаются, все время. Но уже достигнутыочень значительные результаты. Контроль экономических циклов, например,наиболее эффективное размещение городов, стабилизация валюты — постепенноепродвижение человечества от варварства к первой подлинно зрелойцивилизации-цивилизации, в которой каждый душевно нормален. — Что-тосверкнуло на его полном лице и в бесцветных глазах. — Это тяжелейшаяработа, она займет столетия, будет множество неизбежных ошибок, помех,неудач — но тем не менее впервые в истории у нас не только благиенамерения, но и реальные средства их осуществления. — Надеюсь, вы правы, — пробормотал Лоренцен. Про себя он продолжил:"Вы можете избрать руководство из психократов, так же как и из инженеров;мне не нравится руководство элиты в любом виде — история человечествазнала их немало. Все-таки при всех своих недостатках парламентскоеправительство остается единственным возможным выходом. Психократы при немдолжны быть лишь советниками. Но когда советчики пытаются статьруководителями…" Он вздохнул и оттолкнулся от стены. — Идите сюда, — сказал он. — Начнем работу. 6 Лоренцен знал, что к незнакомой планете нужно приближаться осторожно,но это знание было у него лишь теоретическим Впервые он принимал участие втаком приближении и испытывал легкое головокружение. Когда карты были готовы, приземлились четыре шлюпки с экипажем всорок человек — остальные оставались на борту "Хадсона" на орбите.Фернандес на пути вниз покрывался потом: именно он выбирал посадочнуюплощадку, и это будет его ошибка, если корабль опустится в болото или врайон землетрясений. Но ничего не произошло. Именно в этом и было что-то тревожное — ничего не происходило. Ониприземлились в нескольких километрах от Скамандра на широкой зеленойравнине, покрытой группами деревьев; края равнины скрывались в отдалении вголубой дымке. Когда прекратилась работа ракет, наступило молчание; трава,которую они подожгли при посадке, перестала гореть; люди черезиллюминаторы напряженно всматривались в залитый солнечным светом мирснаружи. Химики и биологи были очень заняты. Им нужно проделать множествотщательных анализов — воздух, почва, образцы растений, доставленныероботами. Торнтон замерил радиацию и сообщил, что она безопасна. Наружувыставили клетку с макаками-резусами и оставили на неделю. В течение этойнедели никто не выходил из шлюпок. Выходившие роботы при возвращениитщательно стерилизовались во входных люках. Остальным членам командыделать было нечего. Лоренцен погрузился в чтении микрокниг, но даже Шекспир, Йенсен и"Песня о людях с Юпитера" казались ему скучными. Остальные бродили безцели, перебрасывались словами друг с другом, зевали, спали и просыпалисьна следующий день с затуманенной головой. Открытых стычек в этой шлюпке небыло, потому что здесь находился Гамильтон; но капитан часто яростнокричал через телеэкраны на экипажи других шлюпок. Фернандес потерял терпение. Он заявил Гамильтону: — Неужели вы так боитесь заболеть? — Боюсь, — подтвердил капитан. — Если эволюция на этой планете близкак земной, а похоже, что так оно и есть, здесь, несомненно, найдутсядва-три микроба, способные жить в наших организмах. А я хочу вернуться домой на своих ногах. И хочу быть уверенным, чтомы не занесем с собой этих микробов через люки. Хидеки и его группа доложили о результатах исследования растений: ониочень напоминали земные, хотя росли чаще и стволы их были значительнопрочнее. Некоторые их них ядовиты из-за большого содержания тяжелыхметаллов, но большинство вполне съедобно. Человек мог бы прожить, питаясьтолько дикой растительностью. Конечно, требовались дальнейшиеисследования, чтобы определить, какие растения нужно употреблять длясбалансированной диеты. Большим событием была первая проба пищи с Троаса. Вкус был неописуем.Лоренцен подумал, насколько бессилен земной язык в передаче вкусовых иобонятельных ощущений — но тут был привкус имбиря, и корицы, и чеснока. Онулыбнулся и сказал: — Возможно, душа Эскофье вовсе не в раю; может быть, он получилспециальное разрешение летать по Галактике и проверять, что можно съесть. Торнтон нахмурился, а Лоренцен вспыхнул — но как он может извинятьсяза шутку? Он ничего не сказал, но всякий раз, вспоминая этот инцидент,морщился. Гамильтон разрешил только половине людей есть эту пищу и весьследующий день наблюдал за ними. Снова и снова видны были животные; большинство из них маленькие;стремительными тенями мелькали они по краю выжженного пространства вгустой траве; однажды показалось стадо больших четвероногих, похожих напони: у них было чешуйчатое серо-зеленое тело, длинные волосатые ноги ибезухая голова рептилии. Умфандума бранился от нетерпения, что не можетближе взглянуть на них. — Если рептилии развились здесь так далеко, — сказал он, — оченьвероятно, что тут вообще нет млекопитающих. — Рептилии в ледниковый период? — скептически спросил Фернандес. — Нетакие большие, мой друг. — О, строго говоря, не рептилии, но ближе к этому типу, чем земныемлекопитающие. Здесь есть теплые и холодные сезоны, и у них, должно быть,теплая кровь и хорошо развитые сердца; но они определенно не плацентарные. — Это еще одно доказательство отсутствия здесь разумной жизни, -сказал Лоренцен. — Эта планета кажется открытой и ждущей людей. — Да… Ждущей. — Эвери говорил с внезапной горечью. — Ждущей шахт,городов, дорог, ждущей, пока холмы будут сровнены и равнины наполненылюдьми. Ждущей наших собак, кошек, свиней, которые уничтожат бесконечноеразнообразие местной жизни. Ждущей пыли, шума и толчеи. — Вы не любите человечество, Эд? — спросил Гуммус-луджильсардонически. — Я думал, что ваша работа запрещает вам это. — Я люблю человечество в соответствующем ему месте… на Земле, -сказал Эвери. — Ну, ладно. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Не обращайтевнимания. — У нас достаточно своей работы, — сказал Гамильтон. — Не наше делобеспокоиться о последствиях. — Многие думали так в истории, — ответил психолог. — Солдаты,инквизиторы, ученые, сделавшие атомную бомбу. Ладно… — он отвернулся совздохом. Лоренцен задумался. Он думал про зеленый шум аляскинских лесов, дикуюкрасоту лунных плесов. Мало осталось в Солнечной системе мест, где человекможет быть в одиночестве. Жаль, что и Троас… Через неделю принесли обезьян. Умфандума внимательно осмотрел их, апотом умертвил и вскрыл. Анализы он производил с помощью Хидеки. — Все в норме, — доложил он. — Я обнаружил в их крови несколько типовместных бактерий, но они совершенно безвредны и не взаимодействуют сорганизмом;по всей вероятности, они не могут размножаться в химическихусловиях земного тела. У нас от них даже не будет и легкой лихорадки. Гамильтон кивнул седой головой. — Хорошо, — сказал он наконец медленно. — Я считаю, что можновыходить. Он вышел первым. Последовала короткая церемония поднятия флагаСолнечного Союза. Лоренцен вместе с остальными стоял с обнаженной головой,ветер развевал его волосы под чужим небом; он думал о том, что на фонеэтого огромного одинокого ландшафта вся церемония выглядит святотатством. В течение нескольких дней все были заняты устройством лагеря, люди ироботы работали много и напряженно, почти круглосуточно. Здесь всегда былосветло: зеленый и красный свет от компонентов двойного солнца, свет отогромного щита Сестры, нависшей над ними в небе и окруженной ярким блескомзвезд. Работа замедлялась из-за частых стычек, хотя было странно, чтолюди, оказавшиеся надолго изолированными от своей родной планеты, могутпродолжать ссориться. Но они продолжали. Сеть непрочных построек возниклавокруг стоявших рядом шлюпок; начал работать главный генератор — появилосьэлектричество; обнаружили источник воды, взяли его в трубу, поставилистерилизатор — и появилась свежая вода; кольцо детекторов, сигналовтревоги и пулеметов окружило лагерь. Были поставлены постройки, служившиеспальнями, кают — компанией, лазаретом, лабораториями и машинноймастерской. Металлические полуцилиндрические здания совершенно несоответствовали окружающей местности. После этого Лоренцен почувствовал себя пятым колесом в телеге.Астроному больше нечего было делать. Он установил телескоп, но из-за двухсолнц и яркого спутника всегда слишком светло для эффективных наблюдений.В суматохе и спешке лагеря он начал тосковать по дому. Однажды он вместе с несколькими членами экипажа на их единственномвертолете отправился к Скамандру, чтобы поближе ознакомиться с ним исобрать образцы. Река была необычной — медленно движущаяся широкаякоричневая полоса; с одного заросшего тростником берега не был видендругой. Рыбы, насекомые и растения не очень интересовали Лоренцена; какдилетант в зоологии, он больше интересовался большими животными:парафилопами, астимаксами и тетраптерусами (так назвали их зоологи).Охотиться было легко: никто из животных, по-видимому, раньше не встречалсяс людьми, их было легко застрелить, когда они с любопытством приближалиськ лагерю. У всех оружие висело на поясе, ибо хотя здесь и есть хищники -по ночам слышался их рев, — но в общем опасаться некого. Высоких деревьев не было; низкие кустарники группами усеивалиравнину; они были невероятно прочны, топор тупился об их стволы, и лишьплазменный резак мог уничтожить их. Биологи на основе дендрохронологииопределили, что возраст кустарников — несколько столетий. Пользы для людейот них никакой; человеку придется ввозить свои саженцы, чтобы получатьпригодные для лесоматериала деревья.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Но могло быть, могло быть. — В этом случае… — В Лоренцене нарастало возбуждение. — В этомслучае нам нечего бояться. — Зато этим ублюдкам нужно бояться меня! — Рука турка потянулась кружью. Прошел еще один день. Встало сине-зеленое солнце, рассеялся туман,выпала роса и с металлическим блеском легла на травы. Через шесть часоввстало красное солнце, и начался день. Плыли тонкие красные и зеленыеоблака. Двойные тени повторяли их цвета. Растительность мерцала множествомоттенков, когда ее шевелил ветер. Первый солнечный закат был не стольэффектным, так как Лагранж-II все еще был высоко в небе, но конец дня былжутким. Парадоксально: становилось прохладно, даже холодно, когда светилотолько меньшее солнце, но его красный диск казался устьем огромной печи.Второй солнечный закат, как обычно, был великолепным взрывом малинового,оранжевого и золотого. Затем наступила ночь со сверкающим великолепиемзвезд. Взошла Сестра. Один край ее диска был красным, другой -сине-зеленым, а центр был затенен и слабо освещался лишь отраженным светомТроаса. На горизонте Сестра казалась невероятно огромной, заполняяполнеба; взойдя, она по-прежнему оставалась такой большой, что человек,привыкший к Луне, не мог избавиться от ощущения, что она падает на него.Ее свет был похож на серебряное сверкание инея. Ночь была длинной, тихой ичужой человеку. Ночь захватила Лоренцена. Он бродил в холодной тишине, думая очем-то, и чувствовал, как изменяется небо и земля вокруг него. Возможно, вконце концов ему захочется вернуться сюда. Новая планета будет широкооткрыта для любого человека: он сможет создать свою собственнуюобсерваторию на космической станции, постараться проверить своисобственные идеи, глядя на свою землю и понимая, что она принадлежит егодетям. Но туземцы — настроение его вновь упало. Прошел еще день и еще один.Лоренцен сидел на своем обычном месте с книгой в руках, когда услышал, чтоего зовут. Он поднял голову: лагерный громкоговоритель голосом Гамильтонапроизнес: "…явиться в помещение капитана." Он встал, недоумевая, иотправился в штаб. Гамильтон сидел за столом в одном из строений. Рядом с ним стоялЭвери, он выглядел взволнованно. Торнтон, Фернандес, Гуммус-луджиль и ванОстен тоже были здесь. Все ждали. — Все здесь, — спокойно сказал капитан. — Докладывайте, мистер Эвери. Психолог прочистил горло. — Я немного продвинулся вперед в рорванском языке. — Он говорил тактихо, что трудно было расслышать его слова. — Не очень много: по-прежнемуне представляю себе их грамматику, а также не могу выделить элементарныеязыковые единицы. Но мы уже можем говорить о простых вещах. Сегодня онисказали, что хотят уйти домой. Я не совсем уверен в причине этого, однакодумаю, что они хотят рассказать о своих открытиях. — Все уйдут? — спросил Торнтон. — Да. Я предложил отвезти их домой по воздуху, но они отказались.Почему — не знаю. Я уверен, что они поняли меня. Я показал им вертолет ипояснил жестами. Но, возможно, они не доверяют нам. Они настаивают на том,чтобы идти пешком. — Где их дом? — спросил Лоренцен. — Где-то на западе, в горах. Это все, что я смог выяснить. Нарасстоянии четырех недель пути. — Ну? — спросил ван Остен. — Что же нам делать? — Рорванцы, — медленно сказал Эвери, — очень не хотели, чтобы мыследили за ними с воздуха. Не знаю почему — возможно, какое-то табу, новероятнее, они боятся, что мы будем бросать им на головы бомбы. Вспомните,что мы так же плохо знаем их, как и они нас. Если мы попытаемся следить заними, я думаю, они спрячутся в горах и мы никогда не сумеем возобновить сними контакта. Однако, — он наклонился вперед, — мне кажется, у них нетвозражений, если мы будем сопровождать их пешком. — Сопровождать прямо в ловушку? — ван Остен покачал головой так, чтосветлые волосы взлетели в воздух. — Не кажитесь большим ослом, чем вы есть, — сказал Гуммус-луджиль. -Они не могут не понять, что остальная часть нашего отряда отомстит им. — Неужели? — фон Остен вспыхнул и ударил себя в грудь дляубедительности. — Но как остальные узнают, где мы? — По радио, конечно, — нетерпеливо сказал Гамильтон. — Вы возьмете ссобой портативный приемопередатчик… — Но если туземцы узнают, что у нас есть радио? — Хорошее соображение, — согласился капитан. — Похоже, что ониникогда не слышали об этом явлении. И мне кажется, им никто не говорил онем… Он постучал пальцами по столу. — Мистер Эвери хочет отправиться с ними, и я согласен, что мы должныпослать несколько человек. Возможно, это наш единственный шанс установитьконтакт с местным правительством, чем бы оно ни было. Надо ближепознакомиться с их технологией и всем остальным. В конце концов они,возможно, не будут возражать против колонизации. Мы этого не знаем, и нашаобязанность — узнать. Вы, джентльмены, сейчас в лагере не нужны, ваша основная работавыполнена, и поэтому логически вы должны составить отряд контакта. Выбудете поддерживать постоянную связь с лагерем по радио и, конечно, навсем пути производить наблюдения. Вас могут подстерегать болезни, ядовитыезмеи или что-нибудь еще. Но в целом, я думаю, особых опасностей не будет.Дело это чисто добровольное, и никакого позора не будет, если кто-нибудьиз вас откажется. Итак, все ли отправятся в путь? Лоренцен не был уверен, что он этого хочет. Он вынужден былпризнаться себе, что боится слегка и скорее хотел бы остаться в лагере.Но, черт возьми, все остальные согласились. — Конечно, — сказал и он. Позднее ему пришло в голову, что все остальные боялись оказатьсяединственным испугавшимся. Забавное существо человек. 9 Первые три или четыре дня были мучительными. Затем мускулы привыкли,и они стали проходить ежедневно по сорок километров без особогонапряжения. Путешествие оказалось однообразным, до самого горизонтарасстилались прерии. Дождь их не останавливал, люди двигались в своихводонепроницаемых костюмах, а рорванцы, казалось, и не замечали его.Встречалось много широких рек, но все они были мелкими, их переходиливброд и они давали возможность наполнить фляги. Длинноствольные ружьятуземцев на расстоянии в один-два километра убивали изобильную дичь, а вте дни, когда не попадались животные, вокруг было достаточно дикихрастений, стебли, листья и корни которых были вполне питательны.Гуммус-луджиль, несший приемо-передатчик, ежевечерне связывался с лагерем- передача шла на Морзе, чтобы туземцы не поняли, что такое радио.Гамильтон установил в вершинах большого треугольника три робостанции,которые пеленговали их передачи, и таким образом всегда знал, гденаходится отряд. Его собственные сообщения не содержали ничего особенного,только дальнейшее уточнение того, что они уже знали. Рорванцы в пути использовали компасы и карты — конечно, отличавшиесяот земных, но понять их назначение можно было. Карты начерчены от руки,хотя это не означало, что туземцы не знают печати; линии на картах тонкие,как будто проведенные китайской тушью. Карты исполнены в Меркаторовойпроекции с характерной решеткой линий, начальный меридиан проходил черезюжный магнитный полюс. Похоже, что туземцы знали истинную форму своейпланеты. Лоренцен постепенно научился различать индивидуальные особенноституземцев. Аласву говорил быстро, был порывист и разговорчив; Силиш -медлителен и тяжеловесен; Янвусарран имел вспыльчивый характер; Джугацказался наиболее интеллигентным, он проводил много часов с Эвери. Лоренценстарался принимать участие в уроках языка, но без особого успеха; они ужевышли за пределы элементарных сведений, хотя Эвери утверждал, что говоритьпо-прежнему очень трудно. — Вы должны научить меня тому, что знаете, Эд, — просил астроном. -Представьте себе, что с вами что-нибудь случится… что будем делать мывсе? — Вы передадите сигнал, прилетит вертолет и заберет вас, — ответилЭвери. — Но, черт возьми, мне интересно! — Ладно, ладно. Я составлю для вас словарь, но убежден — он вам неочень поможет. Действительно, не помогло. Что с того, что вы знаете, как назватьтраву, дерево, звезду, ходить, бежать, стрелять. Что делать дальше с этимисловами? Эвери просиживал вечера у костра, говоря и говоря с Джугацом;красно-коричневый свет озарял его лицо и отражался в нечеловеческих глазахтуземца, их голоса поднимались и опускались в мяуканье, громыхании исвисте, руки двигались, жестикулируя, — и все это не имело для Лоренценаникакого смысла. Фернандес взял с собой свою гитару и по вечерам наигрывал на нейпесни. Аласву изготовил небольшую четырехструнную арфу с резонирующимистенками, производящим дрожащий эффект, и присоединился к Фернандесу.Вместе они производили комическое впечатление: Аласву, наигрывающий"Кукарачу", или Фернандес, пытающий подражать рорванским мелодиям. УГуммус-луджиля были с собой шахматы, через некоторое время Силиш уловилсуть игры, и они начали устраивать состязания. Это было мирное, дружескоепутешествие. Но Лоренцена угнетала тщетность их действий. Иногда он жалел, чтооказывался на борту "Хадсона", хотел вернуться назад на Луну, заниматьсясвоими инструментами и фотографическим пластинками — конечно, они открылиновую расу, новую цивилизацию, но какое дело до всего этого человеку? — Нам не нужны ксенологические наблюдения, — говорил он Торнтону. -Нам нужна планета. Марсианин поднял брови. — Вы действительно думали, что эмиграция может разрешить проблемунаселения? — спросил он. — Таким путем нельзя переселить больше несколькихмиллионов человек. Допустим, сто миллионов за пятьдесят лет, еслиорганизовать челночные перевозки — и не забудьте, что на все этопотребуются деньги. Новорожденные быстрее заполнят вакуум. — Я знаю, — сказал Лоренцен. — Слышал обо всем этом раньше. Я имел ввиду другое — кое-что психологическое. Простое знание, что здесь переднийфронт, что здесь, прижавшись спиной к стене, человек может начать свойпуть сначала, что любой человек из народа здесь будет сам себе хозяин — вэтом огромное отличие от Солнечной системы. Это освобождает от тяжелогосоциального угнетения — изменяет полностью взаимоотношения людей. — Я удивлен. Не забудьте, что самые жестокие войны в историипоследовали после открытия Америки и вторично после заселения планетСолнечной системы. — Но теперь будет не так. Человечество устало от войн. Оно нуждаетсяв чем-то новом, более значительном. — Оно нуждается в боге, — сказал Торнтон с пуританской страстностью.- Последние два столетия показали, как бог наказывает забывших его людей.Они не спасутся, улетев к звездам. Лоренцен покраснел. — Не понимаю, почему вы всегда смущаетесь, когда я говорю о религии,- сказал Торнтон. — Я хотел бы обсудить это на разумной основе, какостальные темы. — Мы никогда не придем к согласию, — пробормотал Лоренцен. -Напрасная трата времени. — Вы хотите сказать, что не будете слушать. Что ж, — Торнтон пожалплечами, — я не очень верю в эту колонизацию, но любопытно было быпосмотреть, что из этого выйдет. — Я думаю… я думаю, что бы ни случилось, ваш марсианский дом будетизбавлен от последствий, — проговорил Лоренцен. — Нет. Не обязательно. Господь может и нас наказать. Но мы выживем.Мы живучий народ. Лоренцен вынужден был признать его правду. Соглашаетесь вы ссектантами или нет, невозможно отрицать, что они боролись за свою мечту,как герои. Они колонизовали огромную бесплодную изношенную планету изаставили ее расцвести; их поющие псалмы батальоны сокрушили империюМонгку и победили Венеру. Верующие — как бы их ни называли: христиане,сионисты, коммунисты или представители любой другой веры, потрясавшейисторию, — верующие обладали особым ценным качеством. Но разумный человекне мог понять их веры. Если он понимал ее, то уже не был разумным. Он посмотрел на мешковатые фигуры рорванцев. Какие мечты скрываются вэтих нечеловеческих черепах? За что они смогли бы раболепствовать иубивать, обманывать и умирать? За свою планету? 10 Мигель Фернандес родился в Латинской Америке, в области, известнойпод названием Уругвай. Семья его была древней и богатой, и он был одним изтех немногих, кто никогда не голодал. У него были книги, музыка, театры,лодки, лошади; он играл в поло за свой континент в мировых первенствах ипереплыл на яхте Атлантику. Он проделал большую стратографическую работуна Луне и Венере, смеялся со множеством друзей, любил многих женщин и ушелк звездам с песней. Он умер на Троасе. Это произошло с жестокой быстротой. Через двенедели открытые прерии кончились, начался медленный подъем к тусклымголубым очертаниям гор, возвышавшимся на горизонте. Это была земля высокихгрубых трав, больших групп деревьев, холодных рек с быстрым течением;всегда дул ветер, а в небе видно было множество летающих животных.Продвижение вперед замедлилось, так как рорванцы кружили, отыскиваяпологие склоны, но тем не менее в день проходили около тридцатикилометров. Эвери сказал, что спрашивал, сколько им еще придется идти, ноне понял ответа. Отряд растянулся цепочкой среди разбросанных валунов. Вокруг все былополно жизнью: тетраптерусы размахивали всеми своими четырьмя крыльями,маленькие зверьки убегали в испуге, останавливались и смотрели напутешественников немигающими глазами. Лоренцен шел впереди рядом с Аласву;пытаясь пополнить свой рорванский словарь, он указывал на разные предметы.Увидев маленькое разноцветное животное на скале — что-то вроде большойящерицы, указал на него. — Воланзу — сказал рорванец. Благодаря практике Лоренцен научилсяразличать отдельные фонемы; раньше все они звучали для него одинаково. — Нет, — астроному казалось странным, что Эвери все еще не знал слов"да" и "нет"; может быть, язык рорванцев не обозначал эти понятия. Однако"нет" он сказал по-английски. — Я знаю это слово, оно означает "камень". Ая имею в виду эту ящерицу. — Он подошел ближе к животному и указал нанего. Оно выгнуло спину и засвистело на него. Двойное солнце яркоотражалось в его переливчатой чешуе. Аласву колебался. "Шанарран", — сказал он наконец, вглядевшисьполучше. Лоренцен занес это слово в блокнот и пошел дальше. Через минуту он услышал крик Фернандеса. Он обернулся. Геолог упал,ящерица вцепилась ему в ногу. — Что за черт!… Он побежал обратно, вскарабкался на скалу и успел увидеть, какТорнтон схватил ящерицу за тело, бросил ее на землю и раздавил ей головусапогом. Все столпились вокруг Фернандеса. Он смотрел на них полными болиглазами. — Hace frio… — Торнтон разрезал штанину, и ониувидели следы укуса и пурпурный цвет вокруг него. — Яд, быстро аптечку первой помощи! — выкрикнул марсианин. — Вот… — Эвери мягко отстранил Торнтона и склонился надФернандесом. Как психолог он был знаком и с медициной. Нож его сверкнул,разрезав тело. Фернандес дышал с трудом. — Я не могу дышать… Madre de Dios… я немогу дышать… Эвери хотел прижаться ртом к ране, но выпрямился. — Нет смысла высасывать, уже добралось до груди. Голос его был тусклым. Рорванцы беспомощно толпились вокруг, глядя так, будто хотеличто-нибудь сделать, но не знали что. Глаза Фернандеса закатились, онперестал дышать. — Ему парализовало органы дыхания — искусственное дыхание… -Гуммус-луджиль взял руку уругвайца в свои огромные лапы. — Нет, — Эвери держал его пульс. — Бесполезно. Сердце остановилось. Лоренцен стоял очень тихо. Он никогда раньше не видел умирающих. Вэтой картине не было ничего величественного. Фернандес лежал, нелепосвернувшись, лицо его посинело, маленькая струйка слюны все еще стекала изуголка рта. Ветер прорвался между людьми и взъерошил его волосы. Смерть -непривлекательное зрелище. — Вызываю лагерь. — Гуммус-луджиль схватился за рацию. — Ради бога,вызываю лагерь. У них есть средства оживления. — Не для этого яда, — сказал Эвери. — Пахнет, как синильная кислота.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12