Ли Танит

— сказал я. — Да, конечно. Но прежде пройдите со мной в надстройку, господин мой,и разделите с нами обед. Его ухмылка и неуклюжие манеры могли бы насторожить последнегопрофана, однако, находясь в положении потерпевшего кораблекрушение, всепотерявшего, запуганного, зависящего от его милости человека, япоблагодарил и последовал за ним, сопровождаемый головорезами. ДлинныйГлаз шел на шаг позади меня. Надстройка располагалась в кормовой части галеры, сооруженная изжелезного дерева и выкрашенная в цвет индиго. Дверь, однако, была изкованого железа с медными украшениями. Внутри была просторная комната срасположенными вдоль стен плюшевыми кушетками, покрытыми вытершимисядраными мехами, а подушки и занавеси больше подошли бы борделю. Шикарныйзакуток для содержанки Чарпона. Я представил себе капитана, отдыхавшего,развалясь, при дымящихся курильницах, его плетка лежит рядом, готовая кдействию. Обязательная статуэтка Масримаса из позолоченной бронзы тонкойработы стояла в алькове, перед ней порхало пламя, отражаясь вперламутровых глазах божества. Мы сели за стол Чарпона — я и четыре его помощника. Длинному Глазу онпозволил сесть, сгорбившись, на матах у моего стула. Три юнца принеслиеду. С детства обреченные на эту адскую жизнь, они, по масрийскому закону,были приговорены к ней на десять лет или до того момента, когда у нихпоявится возможность сбежать в каком-нибудь порту. Двое были красивы дажепод налетом грязи, а один из них знал, в чем его удача. Он исподтишканемного флиртовал с лау-йессом, потираясь телом о руку капитана, покаустанавливал блюда в подставки на столе. Чарпон отпихнул его в сторону,как бы раздраженный его глупостью, но взял на заметку. Мальчишка будетсмышлен, если продолжит. Хотя он был маленький и легкий, и, судя побледному изможденному лицу, принадлежал к "старой" крови, у него было ужемасрийское имя. Он смотрел на нас с нарочитым презрением,предусмотрительно отделяя себя от проклятых. Полумертвые птицы падали на палубу корабля, когда он вошел в центрурагана. Матросы свернули им шеи и теперь подавали тушеными. Почитателипламени не марают огонь, ставя в него решетки для приготовления пищи,позволительно лишь мясо, отваренное в горшке или запеченное в жаровне, даи то полагалось держать его на почтительном расстоянии от бога. Чарпон принудил меня к обжорству, так как обычно я ем мало: онсказал, что я должен восстановить силы. Все таки он заметил, что я нестоль уж был ослаблен борьбой со штормом, да и мой слуга тоже. Как долгопробыл я в воде? Я соврал ему, сказав, что лодка перевернулась позже, чемна самом деле. Он все равно удивился. Большинство людей, находясь в море,давно бы погибли. Масримас благословил меня и сохранил для корабля. Я спросил его, между прочим, какую работу я мог бы выполнять нагалере, чтобы расплатиться с ним. Он ответил, что я буду занят на общихдля команды работах. Теперь я знал наверняка, что он отправит меня нагребную палубу. Я обернулся и сказал Длинному Глазу на языке черных людей: — Он хочет, чтобы мы обнимались с веслом. Следи за ним. Чарпон решительно сказал: — Будете говорить по-масрийски. — Мой слуга говорит только на своем языке. — Неважно. Лучше делай, как я сказал. Его громилы засмеялись. Один сказал мне: — Вы, должно быть, принц среди варваров. Спасли ли вы какие-нибудьдрагоценности со своей лодки? Я сказал ему, что у меня ничего нет. Другой запустил руку в моиволосы. — Вот что. Если юному повелителю варваров захочется расстаться сосвоей роскошной шевелюрой, в Бар-Айбитни немало старых шлюх, готовыхотдать связку золотых монет за такой парик. Я слегка повернулся, чтобы посмотреть на этого человека — его звалиКочес, — пока он гладил меня. Его глаза расширились. Он отдернул руку, какбудто обжегся, его лицо посерело. Остальные как раз пили и ничего незаметили. После чуда на море мои способности, казалось, как меч, лежали в своихножнах. Я стоял перед выбором. Я мог бы загипнотизировать целую комнатуразбойников, убить их или парализовать белой энергией моей мысли, иливыкинуть еще какой-нибудь пугающий колдовской трюк, чтобы заставить ихтрястись от страха. Было ошибкой чувствовать себя всемогущим на досуге. Внезапноенападение сзади изменило мои мысли, но было уже слишком поздно. По головеменя стукнули чем-то достаточно тяжелым, чтобы растрясти мои мозги. Я был, однако, в полном сознании и знал, что меня тащат на нижниепалубы, что было ничуть не лучше смерти в шторм. Меня тащили волоком. Подняли какую-то крышку, обменялись парой словнасчет нового тела вместо мертвого. Меня положили и оставили лежать ввонючей темноте, в клоаке отчаяния. Гребцы, раскинувшись, крепко спали,храпели и мычали, гребя в своих снах. Ко мне привалился Длинный Глаз.Крышку захлопнули. Через некоторое время сквозь мои веки засиял свет лампы. Надо мнойсклонились надсмотрщик и барабанщик, чьей задачей было отбивать ритм длявзмахов весел. На шаг позади них стоял один из двух "успокоителей" -необходимая должность на галерах с рабами; успокоители должны были ходитьпо проходам между рядами гребцов и "успокаивать" своими плетками-цепамитех, кто валился со скамьи от непосильного труда. В сравнении с этимицепами плетка Чарпона была просто бархатной ленточкой. Каждый инструментимел по три веревки из плетеной кожи с железными крючьями на концах. Моиглаза были закрыты, в голове шумело. Передо мной предстало скореемысленное, чем натуральное изображение этих людей на основе их бормотанияи движений, а позднее и на основе личного опыта. Отчасти меня разочаровалаих объяснимость, как объяснимость монстра на детском рисунке. Каждый изних был неизбежно таким, каким его представляли — некое человекообразноевоплощение растленной порочности и близорукого невежества. — Вот этот очень сильный, — заметил надсмотрщик, помяв меня, какгустое тесто. Барабанщик сказал безразлично: — Они не долго тянут, надсмотрщик, даже сильные. Где-то один из гребцов во сне невнятно попросил пить. Раздался трескцепа. Ближайший успокоитель засмеялся. Следующим осмотрели Длинного Глаза, и были сказаны те же слова. Будьперед ними строй в пятьдесят потенциальных гребцов без сознания, нетсомнения, они все повторяли бы одно и то же: "Этот сильный. Даже сильныенедолго протягивают". Два успокоителя подняли меня. Они обращались со мной без всякогоинтереса, так как я был не совсем в сознании, не совсем живой, не совсемвосприимчивый, и любовь между нами еще не началась. Больше всего онилюбили крепких, упрямых рабов, которые взвивались от ударов цепа,закованные в кандалы, пытались бороться, освободиться и убить палача дажебез всякой для себя пользы. Весьма скоро они нашли для меня свободное место. Под скамьей лежал мужчина в цепях, во сне его грудь вздымалась соржавым скрипом. Вонь от скамеек была густой, как слизь в ноздрях. Успокоитель наклонился, укрепляя железки на моих ногах и примеряяноги к скамье. Обе конечности были прикованы. Позднее железный пояссоединит меня с самим веслом. Прежде чем уйти, один из успокоителей ударил меня по спине так, чтобыя, проснувшись, вкусил прелести своей новой жизни. Я быстро приходил всебя и, сконцентрировавшись, тут же залечил след от удара, чего он втемноте не заметил. Кандалы были из закаленного синего железа, в северных землях егоназывают алькумом. Я осторожно ощупал их, как всегда раздумывая, смогу илине смогу. И наручники открылись, как будто они были из теплого воска. Лежапод скамейкой, я засмеялся тихонько, радуясь своему магическому умению, извук смеха, незнакомый человеку рядом со мной, моему совесельнику,разбудил его. Судя по его крикам, ему снились страшные сны, он тонул в холодныхморях, затянутый в кишку погружающегося корабля, из которой не выбраться.Он был симейз, изжелта-бледный, со свалявшимися, как шерсть, чернымиволосами представителя "старой" крови. Ему осталось жить едва ли год.Приходя в себя, он смотрел на меня со злобным сочувствием, сожалея, чтодругой должен был разделить его участь, и вместе с тем радуясь этому. — Удачи не было с тобой, — обратился он ко мне на арго южных торговыхпутей, этот язык включал немного масрийского, немного хессекского,понемногу еще из десяти южных языков. — Тогда она, наверное, с тобой. Как тебя зовут? — Меня зовут, — повторил он. Он закашлялся и сплюнул, чтобыпрочистить легкие. — Когда-то меня звали Лайо. Где они тебя поймали? -спросил он не из любопытства, а лишь следуя ритуалу, по которому новаяжертва должна быть расспрошена. — Они меня не поймали, Лайо. Смотри, — я показал ему оборванные цепина моих ногах. Железо казалось оплавленным. Он взглянул и опять закашлялся, прежде чем сказать: — Ты подкупил их, чтобы они не приводили тебя в порядок? А то ониопять сделают это. Пальцами я поднял кусок цепи, она распалась перед его глазами. Онморгнул, пытаясь понять, в чем дело. — Ты хочешь быть свободным, Лайо? — Свободным? — спросил он. Он посмотрел на меня, потом на кусок цепи и снова начал кашлять. — Ты болен, — сказал я ему. — Через два месяца у тебя откроетсякровотечение в легких. Что-то прошло по его лицу, мысль о весле в бескрайнем море; его ребрабыли сломаны, боль в груди рвала ее на части, как тряпку. В его взглядемелькнул и угас испуг. — Смерть — не чужая нам. Пусть приходит. Ты — смерть? Я потянулся и положил руку на его живот. Болезнь свернулась, какзмея, которую прижали палкой. Он задохнулся, сбился с дыхания и в ужасеотпрянул от меня, ахнул и закрыл лицо ладонями. — Скажи, что ты чувствуешь, — сказал я ему. И тут он ответил спокойно: — Ты — бог. — Который из них? — Каким назовешься. — Зови меня Вазкор, — сказал я. — Что ты сделал со мной? — Я вылечил твои легкие. — Освободи меня, — сказал он. — Освободи меня и можешь распоряжатьсямоей жизнью. — Спасибо. Ты предлагаешь то, что я и так возьму. Он держал ладони у лица. Это был ритуальный жест — уничижение передНеобъятным. — Притворись, что между нами ничего не было, — сказал я. — Позднее тыосвободишься. Он откинулся назад, ослабленный током целебной силы, протекавшейсквозь него. Мне было странно заниматься магическим исцелением, нечувствуя ни жалости, ни сострадания, которые раньше двигали мною. Теперь я был осторожен и ничего больше не делал. Вскоре успокоительобнаружил меня на том же месте, раскованного. Он кликнул одного из своихприятелей. Затем пришел надсмотрщик и заорал, как плохой актер, что имнадо было лучше смотреть, прежде чем заковывать человека в ржавые цепи. Я искоса смотрел, как они принесли цепи и проделали всю работу снова. Лайо засмеялся и получил цепом по шее. Немного погодя поступил приказ капитана опустить весла на воду. "Иакинф Вайн-Ярд" поворачивал домой. Теперь — на юг, не на восток. Как я помню из видения, посетившегоменя на острове, корабль был судьбой, которая привезет меня прямо кнужному месту. Я найду ее на юге, возможно даже в этом городе, который ониназывают Бар-Айбитни, где поклоняются богу огня. Что она делала там? Или,чтобы найти Уастис Перевоплощенную, мою мать, мне потребуется двигатьсядальше? Погруженный в раздумье, я не сделал никакой попытки уклониться отвесла. Мне было достаточно знать, что я могу освободиться в любую минутку.Кроме того, я был молод и горд и верен клятве мести. Каким-то образом этонастроение подходило к тем огромным, вспарывающим воду взмахам, которыесовершали лезвия из железа и дерева. В работе с веслом ваше тело принимает участие от лодыжки до паха, отпаха до черепа, только ступни отдыхают, да и то не всегда. Мальчик,приставленный к веслу, когда он еще растет, освободится — если только онкогда нибудь освободится, — с телом жабы — обширной грудной клеткой икороткими и толстыми шлепающими ногами гоблина. Тут и там в Бар-Айбитни выможете видеть таких людей, выживших после кораблекрушения или пиратскогоналета. Тяжелый труд был мне нипочем. Я мог бы один держать это громадноевесло, да еще и размахивать им, что я позднее и сделал. В этот момент подошел успокоитель, чтобы проверить мои кандалы. Онибыли целыми, неповрежденными. Он хмыкнул, отступил на шаг и для забавызамахнулся цепом. Я обернулся и заглянул в его зрачки. — Знай, собака, как подбирать змей. В его глазах молнией мелькнул страх. Он почувствовал, как плетказашевелилась в руке, и с криком ее уронил. — Бедный пес, — сказал я. — Заболел. Пойди поблюй, собака, пока непросохнешь. Он порывисто обернулся и, схватившись за живот, побрел в сгущавшиесясумерки. Было слышно, как он блюет. Лайо радостно захихикал. Почуявнепорядок, у моего локтя материализовался еще один успокоитель. — Дай мне воды, — сказал я. — Воды, ради твоего бога. Он ухмыльнулся, посмотрел мне в глаза и собрался ударить меня, новместо этого полоснул себя по лицу. Он вскрикнул от боли и упал на колени. — А теперь ты дашь мне воды, — сказал я и положил руку ему на плечо,продолжая легко грести другой рукой. Он убрал руку от поврежденного лица.- Воды в чашке. Он уполз и вернулся с железной чашей, его собственной, наполненнойводой пополам с пшеничной водкой. Я выпил и с поклоном вернул ему чашу. Онушел в свою каюту, очевидно не осознавая боли, хотя был весь в крови. Барабанщик сидел и тупо, не глядя на барабан, отбивал ритм. Выше былнадсмотрщик. Над гребущими рядами сгустилось напряжение. Весло не совсемсогласуется с умственной деятельностью; только немногие поняли, чтопроизошло. Тем не менее, по палубе, как новый запах, распространиласьскрытая тревога и грозные, беспомощные воспоминания о кровных устремленияхраба — мятеж, восстание, свобода. Безжалостный маятник качнулся в обратнуюсторону, но никто из них этого не заметил — все укрепляли себя туманноймолитвой о переменах к любым богам, которых они еще прощали и почитали. И никто из нас не пропустил взмах весла. 3 Они считали, что для того чтобы выбраться снова на морские пути идостичь города, потребуется семнадцать дней, так как они были в самыхдальних краях, когда ураган настиг их. Это время было высчитано с учетомсовместного использования полной парусности и гребной силы, поэтому каждыйгребец треть дня работал на большом весле в одиночку и еще треть дня — сосвоим партнером. В час, последовавший за закатом, когда на четвертьосвещенные сумерки нижней палубы наполовину сгустились, была разрешенапервая порция отдыха, и гребцы провалились в тяжелый сон со стонами ибормотанием, раз услышав которое, любой человек всегда узнает его, когдабы и где бы он его ни услышал потом. С полночным ударом колокола плеткиснова поднимали ряды, чтобы они трудились по сменам до восхода солнца. Я побыл в рабстве еще один день, и с меня хватило. На закате, перед концом работы последней смены, я разбил и отбросилсвои цепи и встал, оставив Лайо грести. Два успокоителя, с которыми я ужеимел дело, с криками ретировались. Немедленно крик был подхвачен, гребцызарычали у своих весел, как злые голодные звери, но ни один взмах весел небыл пропущен. Просто успокоители на моем трапе не желали меня трогать. Япоймал их взгляды, и они потихоньку выбрались в проход, сгорбившись, каклюди, на чьих плечах лежала непомерная тяжесть. Осмотрительный барабанщикперестал отбивать ритм и приготовил свой молоток для удара. Я обратился кнему. — Отложи молоток, а не то сломаешь об него собственную руку. Даже паралич власти не сбил весла с ритма. Они продолжали двигаться,как страшная заводная игрушка, хотя все лица были обращены к нам.Надсмотрщик лежал в каюте на нижней палубе, нянча трубку тинзенскогоопиума. — Отправляйся назад, на свою скамейку, — сказал он грубо. — Ктопослал тебя сюда? — Не беспокойся, — сказал я. — У тебя видения от маковых зерен. — Ты не видение, вонючий раб, — прошептал он, улыбаясь мне сквозьтонкий туман, застилавший его рассудок. — Кто тебя расковал? — Я Вазкор, а ты мой слуга. Не сомневайся. Примирись с этим. — Если я не повинуюсь, что тогда? — Попробуй и узнаешь. Он откинулся на подушки. — Ты раб, — сказал он. Я посмотрел в его ослепленные наркотиком глаза и, заставив егопонять, что я не раб, вышел, оставив его в жалком бессловесном идиотизме;по его лицу все еще блуждала идиотская улыбка. Я не думаю, что мне надопоспать, но решил, что я должен. Я выбрал себе место, уверенный, чтовнушаю достаточно страха, и никто не осмелится за этот час приблизиться,чтобы напасть на меня. Сон был наполнен сновидениями, кошмарами, которые впервые за эти дниразозлили меня. Мой дар перерос эту злость или, по крайней мере, долженбыл это сделать. Лежа на грубо сколоченной скамейке в каморкеуспокоителей, я снова встретился с Эттуком, и со всеми прежнимипоражениями, и с новым проклятием — девушкой, повесившейся на своихсобственных золотых волосах. Во сне я не был волшебником. Около полуночи я проснулся. Я подумал: "Все это теперь не так. Я изменился, я вытеснил своепрошлое". Надо мной склонилась тень, она качалась из стороны в сторону, когда яворочался. — Я не хотел ничего плохого, лау-йесс. Успокоитель с располосованным лицом — он будет носить этот шрам доконца своих дней, какими бы долгими или короткими они ни оказались, -величал меня титулом Чарпона. От него я не чувствовал угрозы, но я поднял ладонь и из нее потеклаэнергия, а он упал на колени, в темноте умоляя меня, чтобы я не причинилему зла. Эта энергия прояснила мои мысли, и я готов был излучать ееразными дозами и в различных направлениях. Не было проблемы призвать к порядку слуг, не составило труда убитьврагов или, возможно, это не было так трудно, как в диких землях заЭшкореком, когда после вспышки наступала беспомощность и болезненноеоцепенение. Я провалился в другой сон. Мне снился мой отец. Он ехал верхом по белому городу, неравномерно освещенному кострами, ая ехал рядом с ним. Я не мог видеть его лица на фоне красных огней, но явидел белую кошку, сидевшую на его плече; она протягивала лапу и царапалаего грудь там, где сердце, и его черная рубашка была в крови. Он невскрикивал от этих резких ударов, угрожавших его жизни, но тихо сказалмне: — Запомни это, помни клятву, которую ты мне дал. Не измени ей, неизмени моей воле, которая движет тобой. После этого я мирно проснулся, как не просыпаются после таких снов. Но все мрачные шутки, совершенные мной при помощи моей силы накорабле, и все бесконечные ошибки, которые я сделал, оставили во ртукислый привкус, как вино, которое слишком долго держали в бочонке. Я был не ребенком, а мужчиной, и сыном мужчины. В этот момент егосмерть, как свинцовая веревка, висела вокруг моей шеи. Мой отец не стал бытак шутить со своей судьбой, как я шутил со своей. Он гораздо лучшеприменял и свое безжалостное честолюбие, и свой железный рассудок, и своиспособности. Неужели я лишь пародировал Эттука, этого жалкого рыжегоборова, хрюкающего в своем хлеву?! Над головой прозвучал полуночный колокол. Проигнорировав моеотсутствие, как толпа игнорирует идущего мимо прокаженного — раздаваясь встороны и продолжая говорить о погоде и состоянии торговли, — братствоцепов подняло ряды на работу. Я встал, вышел и по приставной лестнице выбрался с гребной палубы,проснувшиеся провожали меня блестящими, полными страха глазами. Я прошел мимо двоих часовых на верхней палубе и поразил их прежде,чем они могли меня остановить. Я уже пользовался оружием и энергией; былолюбопытно превратить человека в камень одним взглядом. Каюта Чарпона была тускло освещена низко стоявшим светильником. Помасрийскому закону никакое зажженное пламя нельзя было оставлятьнеприкрытым, только перед богом. Комната пахла борделем и конюшней. Капитан, в свете лампы красный, как бык, разлегся поперек тогокрасивого мальчика, который, как я видел, приставал к нему раньше. Лицомальчика, творожно-белое между красноватой кушеткой и красноватым теломкапитана, было обращено ко мне со злобным ужасом, как белая маска крысы,загнанной собаками в угол. — Лау-йесс, — закричал он, хватая руку Чарпона, борясь со страхомрассердить капитана и страхом передо мной. Чарпон рычал. Мальчик тряс его, шепотом стремительно шепча что-то наплохом масрийском. С проклятием Чарпон тяжело повернулся и увидел меня.Его пальцы скользили по кушетке, разыскивая пояс с ножом. Я позволил емукрепко схватиться за рукоятку, прежде чем проучить его. В тот раз я увиделмолнию, ударившую из моей руки. Я молча схватил его за запястье, но Чарпонзаорал и отскочил в сторону, уронив вытащенный нож. Мальчишка запищал и,спрыгнув с кушетки, забился в угол. Я его пожалел — ночь его удачикончилась так неожиданно. — Мелкир, беги за помощниками, — закричал Чарпон. Я сказал: — Это ничего тебе не даст. Прежде чем мальчишка доберется до двери, яубью его, а ты, обещаю, будешь следующим. Я еще раз ударил его молнией между ребер; год назад я бы ударил тудакопьем. Он согнулся среди экзотических мехов, хватая воздух ртом. Мелкир захныкал. — Ты испортишь свою внешность, — сказал я. — Закрой рот и сиди тихо,и доживешь, чтобы выгрузить свои товары на берег. Он тут же вытер слезы и сделал невинные глаза. Будучи ученикомсуровой школы, он быстро усваивал уроки. Магия была менее убедительна, чемжестокость, лишь еще одним ответвлением которой она, очевидно, была; еенадо было избегать, от нее защищаться, но по возможности и пользоватьсяею. Я подошел к Чарпону и перевернул его на спину. Он вытер рот и оскалилсвои неровные зубы. — Что ты такое? — спросил он меня. — А как ты думаешь? — Я думаю, несчастье. Я послал тебя к веслу, а ты тут выделываешьразные штучки. Ты, наверное, жрец? Я слышал, что жрецы знакомы с подобнымиуловками. За драпировками послышался быстрый легкий топот ног — мальчишка удралчерез дверь. — Ну, — сказал он, — и что же ты хочешь? Я посмотрел в его маленькие черные глазки, сдавшиеся без борьбы.Поняв, что не сможет померяться со мной силой, Чарпон не тратил сил насопротивление. — Твой корабль, — сказал я. — Твою службу. Все, что я скажу, должнобыть сделано. Позовем твоих офицеров и сообщим им счастливую новость. Ночь снаружи уже пахла пряным южным бальзамом, и звезды междупарусами сложились в другие узоры. Я совсем забыл про Длинный Глаз, а вспомнив, заставил их освободитьего. Он пришел хромая и встал рядом со мной. Я помнил, как я ценил его и как был расстроен, обнаружив опять, чтоон — лишь часть всего того, что меня окружало, какого-то полигона длясмертных, населенного созданиями, ничуть не похожими на меня, как трут непохож на появляющееся из него пламя. Я оделся светом, чтобы произвести на них впечатление, и действительнопроизвел. Это, как и многие другие вещи, было очень легко сделать.Раздражающе легко. Нет ничего удивительного, что после я неохотноэкспериментировал с Силой, как почкой, набухавшей во мне, боясь ее стольнеожиданно высвобожденной мощности. Итак, я стал повелителем корабляЧарпона, и девяносто семь человек той же ночью присягнули мне на верность,стоя на верхней палубе на коленях, напуганные и озадаченные. Я не чувствовал ни гордости, ни восторга. В тот момент я чувствовал,что напуган, как они. Я, не король и не волшебник, оказался на вершине; небог, просто человек, изолированный от своего рода. Я был одинок, какникогда до того в своей жизни. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЧУДОТВОРЕЦ 1 Первый город, в который я попал, был мертвый город Эшкорек — золотойчереп. Мой второй город, сияющий муравейник, жил и казался недоступным длянесчастий, упадка, стремительно летящих ветров времени, для любой из техсил, что заживо съели Эшкорек. Я помню, что несмотря на все те события,который привели меня туда, я был все еще достаточно молод, чтобы насемнадцатое утро разинуть от удивления рот, когда "Иакинф Вайн-Ярд",свернув паруса, как голубой мотылек свои крылья, вошел на веслах в бухтуХрагон. В Бар-Айбитни рано пришло лето; на фоне декораций индигового небапять сотен дворцов купали свои отражения в море сапфира. Западнее, там,где начиналась часть залива, отведенная для стоянки торговых судов, водабыла покрыта золотыми и зелеными кораблями-аллигаторами. В самой дальнейчасти залива, полыхая, как огонь высотой около шестидесяти футов, стояластатуя из позолоченного алькума — фигура Масримаса Бар-Айбитнийского.Храгон Масрийский, первый король-завоеватель, который сделал городмогущественным, установил и статую. Это стоило жизни тысяче хессекскихрабов, но жизнь раба, как всегда, недорого обходилась. Бог был облачен вскладчатую юбку, штаны с обильными сборками и высокие, до колен, сапогизавоевателей; еще он имел массивный воротник, наплечники и остроконечныйшлем воина. Этот наряд, впечатляющий на высоких масрийцах и на самом делеслуживший для того, чтобы они казались гигантами среди мелкоты, был длялюдей под их властью еще одним напоминанием о том, что уменьшить человекадо карликового роста значит победить его. Сто лет назад, в дни хессекских королей "старой" крови, здесь былтолько эмбрион города — Бит-Хесси, или Устье моря. Внутренние землизанимали три хессекские провинции, а через море к западу лежали хессекскиеСима и Тинзен. Хессекским королевствам удалось просуществовать нескольковеков, прежде чем гроза войны разрушила древнюю и уже пришедшую в упадоккультуру. Война пришла с востока в лице людей молодой расы, рвавшихся наюг и на запад. Старый мир рассыпался там, где они проходили. Маленькиеимперии, разбитые и разграбленные, истреблялись одна за другой ивосстанавливались под рукой Масримаса, повелителя пламени. Почитатели огня были выдающейся расой, многочисленной, имевшейогромную армию. Их легионы, или джерды, были несравненны. Вымуштрованные,одетые в полированную бронзу, на лошадях (а подобных животных на юге невидели раньше), подгоняемые нуждой в земле, они переливались, как море,через все границы, означенные на картах. Голодавшие на своей засушливойродине среди бесснежных скал и голой пустыни, масрийцы оценили юг, егореки и пойменные долины, а хессеки с тупым упрямством сопротивлявшиесяпеременам, были повержены и одичали вместе со всеми остальными.Соблазненные, однако, той невестой, которую они взяли силой, воиныотстроили старый мир заново, переименовав его в "Новый" и развели наруинах пустяковую архитектуру. Бит-Хесси — единственный хессекский порт наокеане, был восстановлен и перестроен в образцовый город для императора -воина Храгона. Город стал называться Бар-Айбитни; он моментально бросилвызов масрийским городам на востоке, а вскоре и затмил их. Построенные у моря дворцы, храмы, памятники, театры быстро низвелиобличье бывшей древней столицы до художественного уровня балагана.Завоеватели стали оккупантами земли, на которой жили многие, им пришлосьучить ее обычаи. Теперь джерды маршировали лишь на плацах и придворныхпарадах, оружие ставили в тавернах и у постелей женщин; скоро половинаХессека была оплодотворена масрийским семенем. Сейчас масрийцев размягчалите духовные и плотские радости, которые предвещали закат силы нации. "Иакинф Вайн-Ярд" уплатил пошлины и был пропущен на стоянку. Гаваньпосещало такое количество судов, что порт и пристани протянулись более чемна милю. Позади них лежали обширные склады и Рыбный базар;1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

 доволен всем