Рихард Зорге — разведчик № 1?

Елена Анатольевна Прудникова Рихард Зорге – разведчик № 1? Елена Анатольевна ПрудниковаРихард Зорге – разведчик № 1? ВВЕДЕНИЕ Известность для разведчика – дело случая, причем случай этот далеко не счастливый. По одной очень простой причине: чтобы стать известным, надо провалиться. Имена нераскрытых разведчиков крайне редко становятся достоянием общественности. В России можно назвать, пожалуй, один случай – Ян Черняк. И то публикации о нем появились через пятьдесят лет после того, как он закончил свою нелегальную работу и буквально за несколько недель до его смерти.Известность для разведчика – дело случая вдвойне. Чья биография попалась на глаза журналистам, кинематографистам, писателям и пр., того они и берут в работу. Так, у нас до сих пор крайне мало знают о лучшем агенте Второй мировой войны Рудольфе Рёсслере. Между тем о Леопольде Треппере и Анатолии Гуревиче с их «Красной капеллой», сделавших гораздо меньше, написаны книги и статьи, а «Красная капелла» стала, пожалуй, самой известной разведывательной организацией того времени. Лев Маневич – «Этьен» – проработавший в фашистской Италии около двух лет и собиравший достаточно обычную, рядовую техническую информацию, поразил литераторов своей романтической биографией. В результате, чтобы более убедительными были книги и фильм о нем, ему даже «добавили» четыре года нелегальной работы. А вполне реальный Генри Робинсон, около десяти лет очень результативно работавший в Европе и геройски погибший в фашистских застенках, до последнего времени оставался «фигурой умолчания».И еще раз: известность для разведчика – дело случая. В конце 50-х годов в руки французского кинорежиссера Ива Чампи попала книга бывшего нацистского дипломата Ханса-Отто Майснера «Человек с тремя лицами». Этот авантюрный опус вдохновил француза, который заинтересовался судьбой его героя ив 1961 году выпустил на экран фильм «Кто вы, доктор Зорге?». С этого и началась слава «Рамзая».Фильм прошел по Европе с огромным успехом, и француз решил показать его на родине героя. Должно быть, он ожидал благодарности от нашего правительства – в конце концов, человек делал за советских кинематографистов их работу и мог рассчитывать хотя бы на «спасибо». В 1962 году Ив Чампи предложил ленту для показа в СССР. Фильм посмотрели сотрудники Министерства культуры во главе с незабвенной товарищ Фурцевой. Причем люди из Минкульта справились сами, не пригласив никого ни из военной разведки, ни из КГБ – хотя бы для вежливости. И сами решили, что фильм нам не подходит.Когда в СССР был образован Комитет по кинематографии, Ив Чампи снова предложил свою ленту теперь уже новому киношному начальству, А. В. Романову. И тут вмешался Его Величество Случай. Совершенно случайно о намечавшемся просмотре узнал человек из службы внешней разведки, посмотрел кино, доложил по начальству, что фильм хороший, разве что с эротикой француз переборщил, ну, так чего и ждать от француза… Дальше дадим слово Н. С. Захарову, заместителю председателя КГБ:«Тут же я позвонил А. Романову:– Ну что, Алексей Владимирович, как фильм?– Знаете, Николай Степанович, по-моему, Фурцева была права, что отказалась его покупать. В нем много серьезных недостатков и есть такие фрагменты, которые не принято показывать.– А мне докладывают, что фильм хороший. Давайте так: пленку я заберу и покажу ее руководящему составу КГБ. Если фильм понравится, покажем его на субботнем просмотре членам Политбюро.В КГБ СССР фильм одобрили. Я попросил начальника личной охраны Н. Хрущева полковника Литовченко ознакомить Никиту Сергеевича с аннотацией фильма, подобрал нескольких сотрудников, великолепно владевших французским языком, снабдил их нашими миниатюрными спецприборами синхронного перевода, и к 19 часам они были в Доме приемов, где демонстрировали фильмы. Вскоре собрались члены Политбюро и секретари ЦК… Всем подали чай и разнесли список десяти готовых к демонстрации фильмов. Ленты о Зорге в нем не было. Собравшиеся стали обсуждать, что бы сегодня посмотреть, как вдруг Никита Сергеевич предложил:– А вот Захаров рекомендует фильм о разведчике Зорге. Может, посмотрим?Все, конечно, согласились. Во время сеанса тишина в зале стояла гробовая. Когда фильм закончился, все вышли в фойе и окружили Хрущева.– Ну, как фильм? – спросил Никита Сергеевич. В ответ – выжидающее молчание.– А, по-моему, фильм хороший. Мне, например, понравился… Захаров, – обратился ко мне Никита Сергеевич, – передайте Романову, что фильм нами одобрен. Его надо купить, перевести на русский язык, скорректировать отдельные эпизоды и пустить на большой экран…»Так началась российская слава Рихарда Зорге – сначала фильм, снятый французом, потом уже работы советских журналистов, более или менее перевиравших факты. Вскоре руководство КГБ предложило наградить участников группы «Рамзай» и нашло полное понимание в «верхах» – эпоха требовала новых героев.Впрочем, рассказывают и такую версию этого награждения. Посмотрев на даче в очередной раз «Кто вы, доктор Зорге?», Хрущев от полноты впечатления воскликнул:– Вот как надо снимать! Знаешь, что все это выдумки, а сидишь от начала и до конца как на иголках, все ждешь, что же дальше будет…– Так ведь это не выдумки, Никита Сергеевич, – сказал кто-то из присутствовавших КГБ-шников. – Это чистая правда…Хрущев снял трубку «вертушки», позвонил в КГБ, там подтвердили: да, был такой разведчик…– Так почему же о его подвиге до сих пор не знает страна? – возмутился генсек.Дальнейшее было уже делом техники. Срочно создали специальную комиссию, изучившую материалы, и уже 5 ноября 1964 года был подписан Указ Президиума Верховного Совета о присвоении Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза. Военная разведка, за которой числилась группа, хранила молчание.После всех этих событий Рихарда Зорге, по какому-то молчаливому уговору, стали считать «разведчиком номер один». Не то чтобы так оно на самом деле и было – на самом деле подобного супергероя можно сделать из доброй половины разведчиков-нелегалов. В их жизни всегда найдется, из чего сделать сценарий для фильма. Просто так удобнее…Впрочем, серьезных исследований жизни разведчика в СССР не велось. В библиографии книги «Рихард Зорге» из серии «Жизнь замечательных людей» – всего 14 источников, из них три принадлежат самим авторам книги. Так серьезная работа не ведется. Для сравнения: библиография книги немецкого исследователя Юлиуса Мадера «Репортаж о докторе Зорге» насчитывает около 150 наименований. Тридцать пять лет Мадер собирал все, что известно о разведчике, подготовил около ста публикаций о нем, написал две книги. При том, что Зорге не так уж долго жил в Германии и не так уж много для нее сделал. Его жизнь и работа были поставлены на службу Советскому Союзу. Впрочем, если бы речь шла только о разном размере библиографических списков, то это бы еще полбеды. Но и реальные факты из жизни своего героя наши и зарубежные исследователи тоже приводят по-разному, а это уже гораздо хуже… Становление личности …Даже самое начало биографии Рихарда Зорге разные исследователи излагают по-разному. Сходятся они на том, что – да, в начале 80-х годов XIX века на бакинские нефтепромыслы действительно прибыл молодой, но уже достаточно опытный и квалифицированный немецкий инженер по фамилии Зорге. Но дальше пишут кто во что горазд. Юлиус Мадер утверждает, что инженера звали Густав Вильгельм Рихард Зорге, русские почему-то переименовали его в Германа Адольфа Рихарда Курта и снабдили чрезвычайно романтической семейной историей. У герра Зорге была жена-немка по имени Эмма, которая родила ему четверых детей: сыновей Вильгельма и Германа и дочерей Эмму и Амалию. Во время очередной эпидемии холеры жена умерла, и Густав Вильгельм и т. д. остался с четырьмя маленькими детьми на руках.От той же эпидемии умерли и родители двадцатидвухлетней Нины Кобелевой, оставив семерых детей. Нина, старшая, чтобы прокормить братьев и сестер, нанялась в прислуги к немецкому инженеру. Вскоре хозяин сделал ей предложение. От этого брака и родился пятый, последний ребенок в семье – сын Рихард.Но, думаю, все же стоит поверить Мадеру – он намного обстоятельней и его книга производит гораздо более солидное впечатление, да и к семейным архивам он ближе. Итак, согласно его версии, отца Зорге звали Густав Вильгельм Рихард, и происходил он из старинной прусской семьи. Его отец был хирургом, более дальние предки торговали лекарствами. Однако молодой человек не захотел поддерживать семейную традицию. В городе Веттин, где он родился, имелась каменноугольная шахта. Мистический германский дух окружил шахтеров романтическим ореолом, и мальчик, с детства слышавший сказки о тайнах подземного мира, став подростком, всерьез заинтересовался горнодобывающим делом. Но практичный Густав Вильгельм довольно скоро понял, что каменноугольная промышленность доживает свой век, дело это бесперспективное, и переключил свои интересы на добычу нефти, принявшись за дело с чисто немецкой хваткой и обстоятельностью. Изучая нефтедобычу, молодой человек несколько лет проработал в США и ко времени приезда в Россию, был уже признанным специалистом по глубокому бурению. Соответственно, в бурно развивающемся нефтедобывающем районе хорошие специалисты были на вес золота, так что молодой инженер не имел оснований жаловаться на недостаток средств.Теперь можно было подумать и о том, чтобы обзавестись семьей. Практичный немец не стал гоняться за деньгами и титулами. В жены он взял совсем молодую девушку, Нину Кобелеву, дочь железнодорожника и фабричной работницы. Девочка была не избалована жизнью, она рано осиротела и вместе с пятью братьями и сестрами выросла в приюте. Густав Вильгельм не прогадал – ему не пришлось жалеть о совершенном мезальянсе. В свою очередь, он отплатил добром за добро – помог получить хорошее образование всем пятерым братьям и сестрам жены.Нина Семеновна подарила мужу десятерых детей: четырех мальчиков и шесть девочек. Правда, на старой семейной фотографии присутствуют только пятеро детей, что вроде бы подтверждает русскую версию – но, в конце концов, в то время далеко не все дети выживали. Так, в Российской империи детская смертность была тридцать процентов по первому году жизни да столько же по второму. И вот, 4 октября 1895 года у супругов родился самый младший сын – Рихард. Отцу тогда было сорок три года, а матери – двадцать восемь. Стало быть, замуж она вышла лет шестнадцати-семнадцати, не старше…Первые годы жизни мальчика прошли в поселке Сабунчи, прокаленном солнцем местечке на берегу соляного озера. Впрочем, об этих местах его детская память почти не сохранила воспоминаний. В 1898 году, когда здоровье отца пошатнулось, а денег было накоплено достаточно, семья переехала в Германию. Они обосновались в берлинском пригороде Ланквиц, на известной нашим телезрителям – по иронии судьбы, благодаря фильму о разведчике – Моцартштрассе. Густав Вильгельм собирался заняться научной работой, но, когда ему предложили стать директором банка, согласился – это обеспечивало им всем безбедное существование.Что касается убеждений Густава Вильгельма, то сам Рихард называл отца «националистом и империалистом». В том же духе глава семьи старался воспитывать и детей – правда, не слишком успешно. Один из старших сыновей имел крайне левые убеждения, младший впоследствии стал коммунистом. Отец заботился об их образовании и кругозоре, мать же старалась, чтобы дети не забыли о своей второй родине – России. Дома они говорили на двух языках, русском и немецком, не говоря уже о русской кухне. Сам Зорге впоследствии говорил, что чувствует себя русским. Впрочем, чувствовать и быть – это, как показывает жизнь, две большие разницы…В 1902 году Рихарда отдали в повышенное реальное училище в Лихтенфельде, одном из районов Берлина. С самого начала мальчик «прославился» тем, что все время нарушал дисциплину. «Я был плохим учеником – впоследствии охарактеризовал он сам себя, – недисциплинированным в школе, упрямым, капризным, болтливым ребенком». Если его что-либо не устраивало, он был просто не способен молчать, чуть что, пускал в ход кулаки – тот еще скандалист… Впрочем, что касается упрямства, повышенной разговорчивости, своеволия – таким он оставался и потом, уже став взрослым, да и кулаками помахать был не прочь даже тогда, когда уже перешагнул за сорок лет.Мальчишка был способным, что несколько компенсировало трудный характер, хотя таланты имел весьма узконаправленные: история, литература, философия. Естественных и точных наук он попросту не признавал, зато политикой увлекался запойно, за что одноклассники в старших классах прозвали его «премьер-министром».В 1907 году внезапно умер Густав Вильгельм Зорге. Рихард очень тяжело переживал его смерть. Мальчик замкнулся, стал глубже, серьезнее, несколько отдалился от всех, и еще больше увлекся книгами. В пятнадцать лет он уже читал таких писателей, как Гете, Шиллер, Клопшток, Данте – вероятно, что-то в них понимая. Пытался штурмовать и серьезную философию, выдержал даже нелегкое сражение с Кантом – но на сей раз потерпел поражение, так и не сумев понять, о чем говорится в этих трудах.Кроме гуманитарных наук, еще одним предметом, который хорошо давался Рихарду, была физкультура. Еще в школе он вступил в социал-демократическое рабочее гимнастическое общество. Представление о реальном рабочем классе впоследствии оказалось полезным, а симпатии к социал-демократам определили дальнейшую направленность политических приоритетов Рихарда – он выбрал левую сторону политического спектра. Скорее всего, в будущем из него получился бы образцовый политолог, социолог или что-нибудь в этом роде и не менее образцовый социал-демократ. Но жизнь распорядилась по-иному.Последнее каникулярное лето они с друзьями решили провести в Швеции. Возвращались домой в конце июля. Странные дела творились в Германии: в порту скопилось огромное количество военных кораблей, поезда были переполнены, так что ребята едва сумели добраться до Берлина. Ехали почти исключительно военные, для штатских места в вагонах почти не оставалось, станционные пути были забиты воинскими эшелонами. 1 августа началась война.Немецких мальчиков всегда воспитывали патриотами. И, когда с началом войны страну охватило патриотическое безумие, его первой жертвой стала молодежь. Мальчишки-старшеклассники толпами записывались в армию. Юный романтик Рихард, которому давно надоело училище, да и вообще вся эта скучная буржуазная жизнь, тут же отправился на пункт призыва, даже не сообщив о своем решении матери.Судьбе этого поколения немецких школьников посвятил свое творчество Ремарк, специально придумавший для мальчиков, прямо со школьной скамьи брошенных в мясорубку войны, термин – «потерянное поколение». Война с такой силой вломилась в жизнь этих детей, еще ничего не успевших узнать, что те, кто уцелел, потом с огромным трудом приспосабливались к мирной жизни, в которой не имели корней. Многие так и не смогли к ней привыкнуть – и одним из таких был Рихард Зорге. Но все это будет потом. А пока он проходил подготовку в запасном батальоне 91-го пехотного полка, где вчерашних школьников быстро избавили от романтических настроений. «У нас не было твердых планов на будущее, лишь у очень немногих мысли о карьере и призвании приняли уже настолько определенную форму, чтобы играть какую-то практическую роль в их жизни; зато у нас было множество неясных идеалов, под влиянием которых и жизнь, и даже война представлялись нам в идеализированном, почти романтическом свете.В течение десяти недель мы проходили военное обучение, и за это время нас успели перевоспитать более основательно, чем за десять школьных лет. Нам внушали, что начищенная пуговица важнее, чем целых четыре тома Шопенгауэра. Мы убедились – сначала с удивлением, затем с горечью, а потом с равнодушием, – в том, что здесь все решает, как видно, не разум, а сапожная щетка, не мысль, а заведенный некогда распорядок, несвобода, а муштра. Мы стали солдатами по доброй воле, из энтузиазма; но здесь делалось все, чтобы выбить из нас это чувство… Козырять, стоять навытяжку, заниматься шагистикой, брать на караул, вертеться направо и налево, щелкать каблуками, терпеть брань и тысячи придирок – мы мыслили себе нашу задачу совсем иначе…Мы испытали на себе, пожалуй, все возможные виды казарменной муштры, и нередко нам хотелось выть от ярости… Номы бы сочли себя достойными осмеяния, если бы сдались. Мы стали черствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми – и хорошо, что стали такими. Именно этих качеств нам и не хватало. Если бы нас послали в окопы, не дав нам пройти эту закалку, большинство из нас, наверно, сошло бы с ума. А так мы оказались подготовленными к тому, что нас ожидало». Ремарк Э. М. На Западном фронте без перемен. Можно себе представить, каково в этой обстановке пришлось Рихарду – с его-то характером! Впрочем, уже через несколько месяцев они мечтали о казарме как о чем-то далеком и недостижимом. После шести недель подготовки – что, спрашивается, можно успеть за шесть недель! – их отправили на войну, на тот самый Западный фронт, который «без перемен». Там те, кто не погиб в первые дни, навсегда излечились от романтики. В ноябре 1914 года четыре резервных корпуса 4-й армии – как раз таких вот наспех обученных солдат, вчерашних школьников, перемешанных с рабочими, крестьянами, безработными, которые были старше, но ничуть не опытнее в военных делах, под командой давно забывших службу офицеров-резервистов бросили в прорыв во Фландрии, цепями под пулеметы, на верную смерть. Позднее, года через два-три, статистика боев, по оценке Ремарка, была такая: на одного бывалого солдата гибло пять-десять новобранцев. Но в 1914 году на этой войне не существовало опытных бойцов – это была первая такая война в истории Европы. Ранее приобретенные знания никому помочь не могли – слишком много технических и тактических новинок было опробовано на этой войне. «Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня. Мы жмемся по углам. По звуку можно различить снаряды всех калибров… Каждый ощущает всем свои телом, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, как они вскапывают откос блиндажа и крошат лежащие сверху бетонные глыбы. Порой мы различаем удар более глухой, более сокрушительный, чем обычно, удар, словно разъяренный хищник бешено вонзает когти в свою жертву. Это прямое попадание в окоп…Наступило утро. Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин. Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч. Там, где он пронесся, остается братская могила……Еще одна ночь. Теперь мы уже отупели от напряжения. Это то убийственное напряжение, когда кажется, что тебе царапают спинной мозг зазубренным ножом. Ноги отказываются служить, руки дрожат, тело стало тоненькой пленкой, под которой прячется с трудом загнанное внутрь безумие, таится каждую минуту готовый вырваться наружу безудержный, бесконечный вопль. Мы стали бесплотными, у нас больше нет мускулов, мы уже стараемся не смотреть друг на друга, опасаясь, что сейчас произойдет что-то непредвиденное и страшное. Мы плотно сжимаем губы. Это пройдет… Это пройдет… Быть может, мы еще уцелеем…». Может быть, после бомбежек по площадям, после Хиросимы это и не так впечатляет. Но тогда все это было впервые.Рихард выжил в том фландрском наступлении, в аду Диксмойде, но стал смотреть на все по-другому. У оставшихся в живых не было общего языка с теми мальчиками с горящими глазами, которые еще полгода назад распевали патриотические песни, а также с теми, кто, сидя в тылу, пел их сейчас. Теперь он, как и его товарищи, совсем иначе видел войну – как бессмысленную бойню, а на место романтического подъема пришла безысходность обреченных, чей единственный жизненный лозунг: «Быть может, мы еще уцелеем». Храбрость не вела к смерти, а трусость не спасала, и Рихард стал отчаянно храбрым. Это соответствовало его характеру, а главное, его гордости.Среди них были как шовинисты, так и социал-демократы, молодые и не очень, и все они одинаково не понимали смысла этой войны, на которой были пушечным мясом. Его первым наставником в новой политической науке стал пожилой безработный каменотес из Гамбурга, который никогда не говорил о политике, со злостью посылая подальше всех, кто подходил к нему с этой темой. Но с Рихардом он подружился, и молодой солдат получил от своего друга первые уроки пацифизма. В начале 1915 года каменотес погиб, а вскоре ранили и самого Рихарда.Пребывание в госпитале с нетяжелым ранением солдаты рассматривали как отдых, подарок судьбы. Времени было много, и Рихард начал потихоньку разбираться в реальной политической подоплеке войны. Теперь он мог бы сказать словами Ретта Батлера, героя книги «Унесенные ветром»: «Войны ведутся из-за денег». Он и пытался разобраться, кто какие интересы имеет. Интересы у всех были разные – у кого-то деньги, у кого-то земли, уголь, нефть – но тем, кого гнали на бойню, война не давала ничего, кроме страданий и смерти. Однако выхода он не видел, да и никто его не видел. Обратного хода не было – этот путь надо пройти от начала до конца.После госпиталя Рихард получил ефрейторские нашивки и достаточно длительный отпуск. За это время он успел подготовиться и сдать школьные выпускные экзамены, зачем-то поступил на медицинский факультет Берлинского университета – должно быть, потому, что на фронте лишь от профессии врача был реальный толк. Но медицина оказалась чужда ему, а его любимая политика потеряла всякий смысл. Не находя себе применения в тылу, Рихард досрочно вернулся в армию – и увидел, что в части почти не осталось старых знакомых – его окружали новые лица.Теперь их отправили на Восточный фронт, где в то время началось крупное наступление. Солдаты воспряли духом – они идут вперед! – но по сравнению с размерами этой страны достигнутые успехи казались такими ничтожными. После, уже во время Второй мировой войны, солдат вермахта, победоносно шагающих по русской земле, эта протяженность доводила до истерики: лес, поле, речка, лес, поле, речка – кажется, за горизонтом будет что-то другое, но там снова лес, поле, речка. Не привыкшим к таким масштабам европейских жителей эти бесконечные повторения сводили с ума. Вот и тогда, в 1916 году, они не ощущали движения вперед. Казалось, что война будет продолжаться всегда.Уже через три недели Рихард снова, с осколочным ранением, оказался в госпитале в Берлине. Дома за это время стало еще хуже. Уровень жизни населения стремительно катился вниз. Буржуазия опустилась до положения рабочих, рабочие голодали. Патриотический подъем был давно позади, и его место заняла мрачная озлобленность у одних и жалкие попытки уцепиться за остатки патриотизма у других. В тылу было невыносимо, и Рихард снова, не дожидаясь окончания отпуска, попросился на фронт. «Я считал, что лучше сражаться в других странах, чем еще глубже погружаться в болото в своей стране», – позднее напишет он.Пока он лечился, в его жизни произошло несколько событий. Дирекция училища по результатам досрочных экзаменов, сданных во время прошлого лежания в госпитале, выдала Рихарду аттестат зрелости. Кроме того, ему присвоили звание унтер-офицера и наградили Железным крестом II степени – за храбрость. Действительно, он был отчаянно смелым, но, освоившись в армии, стал и отчаянно недисциплинированным и агрессивным. Правила приличного поведения остались в тылу, и споры, в том числе и с унтер-офицерами, он предпочитал решать кулаками. В самом деле, почему бы и нет? За драку с унтером не расстреливали. А гауптвахта – что гауптвахта? На фронте это три – пять – десять суток отдыха, чем плохо-то? Однако теперь, имея аттестат, унтерские нашивки и Железный крест, он мог сделать и военную карьеру – стать офицером, и гражданскую. В перспективе ему была открыта дорога в любой университет Германии. Если уцелеет…Тогда же ему впервые попались листовки группы «Интернационал». Так называли себя несколько социал-демократов крайне левого толка: Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Клара Цеткин, Вильгельм Пик, Франц Меринг. С января 1916 года они сменили имя своего объединения и стали называться группой «Спартак». Идеи спартаковцев были примерно те же, что и у русских большевиков. Не всегда они выражались понятными словами, но измученным войной солдатам достаточно было того, что эти люди «против войны». Ну, а Рихард понимал все, что они писали, ибо умел изъясняться политическим языком – но и ему эти слова попали точно в сердце, как в «яблочко». Это был третий лежащий перед ним путь – путь политической борьбы, и Рихард выбрал его, как выбирали этот путь многие недовольные устройством жизни – и до него, и после него……Итак, в начале 1916 года ему торжественно вручили аттестат зрелости, унтерские нашивки и отправили обратно, в его 43-й резервный полк полевой артиллерии, на самый север мощного оборонительного вала французских войск, под стены малоизвестной крепости, которая называлась Верден.Германское командование сконцентрировало на этом участке фронта огромные силы. Оно готовило операцию под претенциозным названием «Суд». Кронпринц Вильгельм лично командовал 5-й армией – она должна была послужить острием тарана, который пробьет брешь во французской обороне. Таран был мощнейшим. На участке фронта протяженностью всего в 13 километров немцы сконцентрировали 6 дивизий, 1225 орудий и 202 миномета, которые за время кампании израсходовали 20 млн снарядов. Однако все это оказалось тщетной тратой сил. За три месяца ожесточенных боев германские войска не продвинулись ни на метр. Верден стал кровопролитнейшим сражением Первой мировой войны, и в этот ад угодил Рихард.Как-то раз, возвращаясь под огнем из разведывательной вылазки за линию фронта, он был тяжело ранен. С перебитыми ногами он трое суток лежал среди воронок и колючей проволоки, с каждым часом все меньше и меньше надеясь на помощь. Но его все же нашли и вытащили к своим.Теперь Рихард оказался на больничной койке надолго – хотя, в общем-то, повезло, могло быть намного хуже. Он перенес несколько операций и сохранил ноги, правда, хромота осталась на всю жизнь, как память о Вердене. Глубокий шрам остался и в душе, и даже двадцать лет спустя, он не мог избавиться от этих воспоминаний. Его знакомые вспоминают, что он то и дело принимался рассказывать о Вердене, ужас этого сражения жил в нем всегда.На сей раз его отправили не в Берлин, а в Кенигсберг. Рана была тяжелой и болезненной, и, отчасти чтобы отвлечься, Рихард начал читать книги. Одолел, наконец, философию – Канта и Шопенгауэра, занялся экономикой. Именно тогда у него появился интерес к исследовательской работе. И тут судьба подкинула удивительную встречу. За ним ухаживала молодая медсестра. Ее отец, врач того же госпиталя, был марксистом. Услышав от дочери фамилию Зорге, достаточно редкую, доктор подумал: а уж не приходится ли этот молодой человек родственником Фридриху Адольфу Зорге, близкому другу Маркса и Энгельса? Так оно и оказалось. Через дочь он передал подшивку журнала «Ди нойе цайт» со статьями Фридриха Адольфа Зорге. Так Рихард впервые узнал о тех своих родственниках, о которых в их буржуазном доме говорить было не принято.…Все началось с прадеда Георга Вильгельма, который, для разнообразия, не торговал лекарствами, а был сельским пастором. Он отличался на редкость независимым характером и, будучи к тому же отчаянным правдолюбцем, все время конфликтовал с церковными и светскими властями. Мимо него не проходила ни одна европейская смута. В 40-х годах дом пастора служил станцией подпольной «железной дороги» – так называли конспиративный канал, по которому польских революционеров переправляли во Францию и в Бельгию. Естественно, всемерно помогая чужим революциям, он не мог остаться равнодушным к своей собственной и принял самое активное участие в событиях 1848 года, вместе со своими сыновьями. Его сын Фридрих Адольф (тот самый!), человек с самой мирной на свете профессией учителя музыки, был в числе организаторов восстания в герцогстве Баден, в котором участвовал и его младший брат Герман Генрих. После поражения восстания Фридрих Адольф отправился в Швейцарию, затем в Бельгию, Англию и, наконец, оказался в США. В Штатах он с другими немецкими эмигрантами основал коммунистический клуб, став его председателем, был организатором американской секции I Интернационала, затем секретарем его Генерального совета, написал несколько книг по вопросам рабочего движения. Вместе с Энгельсом, Августом Бебелем и Вильгельмом Либкнехтом он с 1881 года сотрудничал в социал-демократическом журнале «Ди нойе цайт». Умер он в США в 1906 году, за год до смерти отца Рихарда.Наличие таких родственников, о которых он раньше ничего не знал, стало для молодого человека шоком впрочем, нельзя сказать, чтобы неприятным. Заинтересовавшись этим аспектом семейной истории, дальше он естественным образом перешел к увлечению марксизмом, в чем ему старательно помогали новая знакомая и ее отец. Из госпиталя он вышел марксистом, променяв старое романтическое увлечение на новое. Теория и практика коммуниста Зорге В январе 1918 года Рихарда демобилизовали – после тяжелого ранения он был признан непригодным для воинской службы. Война для него закончилась. Сбылась отчаянная надежда фронтовика – он уцелел, и даже не стал инвалидом – хромота не в счет. Что такое хромота, когда ноги целы? Но что касается другой части заклинания: «Это пройдет!» – то она не сбылась. Ничего не прошло. Слишком многое он повидал за эти два года. Артобстрел, минометный обстрел, газовые атаки, рукопашные схватки, мучения и смерть товарищей, таких же мальчишек, как и он сам. Он научился бить другого человека саперной лопаткой в лицо и спокойно счищать с себя клочья человеческого мяса. После такого человек не становится прежним. Как сказал один из героев Ремарка, войну «нельзя сбросить с себя, как сбрасывают грязное белье». «Мы больше не молодежь. Мы уже не собираемся брать жизнь с бою. Мы беглецы. Мы бежим от самих себя, от своей жизни. Нам было восемнадцать лет, и мы только еще начинали любить мир и жизнь;1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

 lappi kids где купить    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/ideco/attitude/97397/ 

. Сказав это, Зорге заплакал. Затем… дал согласие приступить к допросам в понедельник».Прокурор пишет, что «насилия к Зорге не применяли». Но в это верится слабо – а по правде говоря, не верится совсем. Зачем тогда Ёсикава интересовался состоянием его здоровья? Это можно понять, если бы речь шла о тяжело больном Клаузене – но у Рихарда было достаточно хорошее здоровье, чтобы не следить за его состоянием… если, конечно, не применять пыток. Но, как бы то ни было, спустя неделю после ареста разведчик заговорил. В своих показаниях он старался взять всю вину на себя, выгораживая остальных. И еще – особо попросил не трогать «девушку из кафе», которая не имела ни малейшего отношения к его работе. Узнав, что его выдал Одзаки, Рихард сказал лишь: «Японец остается японцем».Самым стойким из всех оказался мягкий, интеллигентный Бранко Вукелич. Сохранилась пометка японского следователя: «У Вукелича совершенно отсутствует желание раскаяться». Даже генерал Уиллоуби, ярый антикоммунист, отметил: «Он обладал большим мужеством, потому что даже в самых подробных обвинительных материалах, которые сохранились, невозможно найти никаких детальных сведений о его работе. Его ранняя смерть в тюрьме также доказывает, что он оставался тверд…» Брошены и забыты Эйген Отт был возмущен до глубины души. Едва узнав об аресте своего друга и помощника, он 23 октября отправляет в Берлин сообщение: «Здешний многолетний представитель „Франктуртер цайтунг“ Рихард Зорге и другой подданный германского рейха Макс Клаузен арестованы японской полицией по подозрению в поддержании будто бы враждебных государству связей. Одновременно арестовано некоторое число японцев, один из которых якобы близко стоял к кругу сторонников бывшего премьер-министра князя Коноэ… Можно предположить, что речь идет об акте мести или об интриге, в которую оказался запутан Зорге. Как здесь известно, относящаяся к нам враждебно группа все еще обладает большим влиянием в полиции и в среде чиновничьего аппарата министерства внутренних дел и министерства юстиции, в связи с чем в обстоятельствах дела Зорге нельзя исключать враждебных Германии намерений».Он подозревал провокацию и требовал свидания с Рихардом, а также чтобы его ознакомили с материалами предварительного следствия. Свидание было получено – правда, всего на пять минут. Арестованному категорически запретили касаться в разговоре обстоятельств его дела – впрочем, едва ли он сам стал бы об этом говорить с немецким послом. Вопросы посетителей сначала переводились на японский, а уж потом, с разрешения следователя, Зорге мог отвечать. «Он был плохо выбрит, – вспоминал впоследствии Отт, – одет в куртку заключенного и производил ужасающее впечатление». Присутствовавшему на свидании посланнику Кордту запомнилось другое: «Он держался прямо и производил впечатление человека, владеющего собой. „Мне запрещено давать вам разъяснения“, – ответил он на наш вопрос. Он не высказал никаких желаний, отказался также и от услуг адвоката…» В самом деле, можно себе представить адвоката, предоставленного посольством германского рейха, который защищает в судебном процессе коммуниста, обвиняемого в шпионаже на Советский Союз!В конце ноября Отт получил и письмо из прокуратуры с кратким резюме данных следствия. Лучше бы он его не получал! «Находящийся под подозрением Рихард Зорге, – говорилось там, – в ноябре 1919 года в Гамбурге вступил в германскую коммунистическую партию…» – и так далее, все, о чем уже говорилось в этой книге, с одной лишь разницей. Зорге почему-то упорно утверждал, что работал не на военную разведку, а на Коминтерн. Совершенно отрицать контакты с Четвертым управлением было невозможно, и он путал, говоря, что точно не знает, к какой структуре относится организационно, что Четвертое управление обеспечивало его работу только технически. Вряд ли он на самом деле не знал, на кого работал – скорее делал вид, что не знает, чтобы избежать передачи в ведение военной контрразведки.Отт, все еще находясь в состоянии шока от сделанного открытия и втайне надеясь, что это, все-таки, провокация, потребовал предоставить «вещественные доказательства», известил представителя гестапо и отправил приведенные японцами данные в Берлин, естественно, умолчав о степени откровенности, с которой обсуждал со своим другом Рихардом дела посольства. Началось расследование «дела Зорге» в Германии.Пока шла вся эта бюрократическая канитель, Отт оставался германским послом, чего никак не могли понять имевшие восточные представления о чести японцы – ведь он, как говорят на Востоке, «потерял лицо». Нет, никто не ожидал, конечно, что генерал сделает себе харакири или же застрелится, до такой степени уважение к европейцам в Японии не простиралось – но все же ожидали, что посол после такого скандала подаст в отставку, потом – что его снимут.Ничего подобного! Уже в самый разгар скандала Отт писал Риббентропу, доказывая, что в высоких кругах Японии к нему относятся по-прежнему: «Премьер-министр пригласил меня, когда я передал ему мои новогодние поздравления, на семейную встречу; его супруга по-прежнему тесно сотрудничает с моей женой в организации помощи японским солдатам. Меня, как и раньше, приглашают члены кабинета на ужины в узком кругу…» – и так далее… но все это была только видимость, восточная вежливость, не более… По мере выявления того, какое количество информации получала советская разведка через посла Германии и военных атташе, японские чиновники и дипломаты становились все осторожнее в контактах с немецкими коллегами. Посольство было основным инструментом, с помощью которого германское правительство могло влиять на правительство Японии, и этот инструмент катастрофически быстро переставал быть эффективным. Японо-германские отношения начали ухудшаться. Конечно, не следует считать, что причина тому – одно лишь «дело Зорге». К тому времени стало ясно, что Германия безнадежно увязла в войне с Советским Союзом, и это также не вдохновляло японцев на сотрудничество. Но и это дело сыграло свою роль. Отта отозвали через год, когда этот шаг уже не мог поправить дело. Так Рихард, уже находясь в тюрьме, в последний раз стал агентом влияния.…Их содержали в тюрьме Сугамо. Врач Токутаро Ясуда, арестованный по этому же делу, оставил описание тюремных порядков. «В шесть часов утра – подъем. Через час – проверка. Дверь камер открывается. Трое тюремщиков спрашивают: жив? Заключенный должен встретить их, распластавшись в поклоне на полу. Далее – завтрак: горстка риса или ячменя, чашка супа. Обед и ужин из прогнивших продуктов приходилось покупать за свои деньги. Если родственники заключенного были бедны, он не получал ничего. Днем – прогулка…» В общем, обычный тюремный режим с некоторой восточной спецификой, в виде поклонов и питания за свои деньги. С заключенными в то время нигде не церемонились.Впрочем, возможно, европейцам делались некоторые послабления. Так, Макс Клаузен вспоминал, что, когда их возили на допрос, то японцам надевали кандалы, а его удостаивали наручников.После растерянности и отчаяния первых недель Рихард держался мужественно. Переводил на допросах Иоситоси Икома, профессор германистики. Режим проведения допросов был либеральным, и в перерывах подследственный мог спокойно общаться с переводчиком. Тот вспоминает: «Мы беседовали с доктором Зорге на самые разные темы, но главным образом – о войне Германии с Советским Союзом; как видно, это интересовало его больше всего. Если советские войска одерживали верх, как это было на заключительной стадии Сталинградской битвы, он приходил в хорошее расположение духа, становился разговорчивее. В противном случае он выглядел разбитым и был очень скуп на слова. Он был большим другом Советского Союза. Доктор Зорге был прирожденным журналистом с характером искателя приключений… Мне точно известно, что уже после оглашения смертного приговора он писал в дневнике: „Я умру как верный солдат Красной Армии“».Процесс против группы «Рамзай» начался в сентябре 1941 года.Зорге предъявили обвинение в шпионаже, которое он отрицал, аргументируя это так: «Советский Союз не желает никаких политических конфликтов или военных столкновений с другими странами, и в первую очередь – с Японией. Он также не намеревается нападать на Японию. Следовательно, мы – я и члены моей группы – приехали в Японию не врагами этой страны. Смысл, который обычно вкладывается в слово „шпион“, не имеет к нам никакого отношения. Шпионы таких стран, как Англия или США, пытаются выявить слабые места в политике, экономике и обороноспособности Японии и соответствующим образом их атаковать. Мы же, напротив, в процессе сбора информации в Японии совершенно не имели подобных намерений…» Впрочем, суть их работы от этой казуистики не менялась…На суде Рихард полностью брал на себя ответственность за свои действия и за действия своих людей – может быть, именно благодаря этому по «делу Зорге» были вынесены довольно мягкие приговоры. В январе 1943 года они были оглашены. Рихард Зорге и Ходзуми Одзаки приговаривались к смертной казни, Макс Клаузен и Бранко Вукелич – к пожизненному заключению. Сначала Зорге не хотел подавать апелляцию, но потом все же сделал это, равно как и Одзаки. По делу Клаузена апелляцию подал прокурор, требовавший для радиста смертной казни. Еще через год состоялось решение – приговоры утвердить. Японцы – народ, который ценит мужество. Адвокат Асанума, защищавший Рихарда на процессе, вспоминал: «Зорге – героический мужчина. Он ничего не говорил без юмора, был очень отзывчивым, а когда смеялся, то был похож на любящего отца».Анна Клаузен получила семь лет тюрьмы. Иотоку Мияги умер во время следствия. Еще 11 японцев получили разные сроки заключения, а 18 из 35 арестованных по делу были признаны «пособниками» и вскоре освобождены. Члены семей тоже остались на свободе. Ни в СССР, ни в Германии участники шпионской группы так легко бы не отделались.Больше девяти месяцев Рихарда и Одзаки продержали в камере смертников. Им разрешили писать, «что они захотят», и Зорге оставил после себя «Тюремные записки» – рассказ о своей жизни, политических взглядах и работе. Рихард ни в чем не раскаивался и ни о чем не жалел. Он не был рефлексирующим интеллигентом – а перед смертью в нем окончательно проснулся древний воин-германец, варвар, для которого все просто: бери от жизни, что можешь, а пришло время умирать – умри, не показывая страха. Усталость, отчаяние – все было позади. Он выбрал свою линию поведения и следовал ей до конца – превыше всего в этом характере была гордость…Утром 7 ноября 1944 года дверь камеры смертников открылась. Вошел начальник тюрьмы, отдал официальный поклон и спросил, действительно ли заключенного зовут Рихард Зорге.– Да, это мое имя.– Сколько вам лет?– Сорок девять.– Ваш адрес?Удостоверившись, что перед ним тот самый человек, тюремщик снова поклонился.– Мне поручено сообщить, что по распоряжению министра юстиции барона Ивамура зачитанный вам приговор сегодня будет приведен в исполнение. От вас ждут, что вы умрете спокойно.Снова поклон, на который Зорге отвечает вежливым кивком.– Имеете ли вы какие-нибудь желания?– Нет, свою последнюю волю я уже изложил письменно.– В таком случае прошу вас следовать за мной.– Я готов.Они вышли во двор и направились к небольшому каменному домику, где уже ждали, прокурор, палач и священник – правда, буддийский, но Рихард все равно был неверующим. Он, не повернув головы, прошел мимо статуи Будды в первой комнате домика для казней, и сам ступил на крышку люка под виселицей, сжал кулак в традиционном приветствии немецких коммунистов. Говорят, перед смертью он воскликнул: «Да здравствует Советский Союз!» «Да здравствует Красная Армия!»Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!А как вел себя «цезарь»? В нашем консульстве узнали о провале почти сразу. Арестовав Макса Клаузена, полицейские оставили дома его жену в качестве живой приманки. Ее даже особо не охраняли – все равно бежать некуда. И вот как-то раз, когда охранники отлучились перекусить, в дверь постучали. Вошел незнакомый человек, европеец, отличавшийся от других не совсем обычной одеждой и произношением английских слов, сказал, что хочет снять комнату. Анна тут же поняла, что перед ней русский. Она быстро выпроводила гостя, сказав: «Идите, идите, здесь случилось большое несчастье». Это был сотрудник посольства, разведчик Михаил Иванов. В Центр ушло срочное сообщение: «По имеющимся сведениям, пять дней тому назад арестованы Инсон и Жиголо за шпионаж, в чью пользу, неизвестно. Данные проверяю».Долго проверять не пришлось.Взятый в плен в Маньчжурии японский генерал-майор Томинага Кёдзи рассказывал, что японцы через советских представителей в Токио трижды предлагали обменять Зорге на кого-либо из провалившихся в СССР японских разведчиков. И трижды получали ответ, что такой человек нашим представителям неизвестен.М. И. Иванов в то время находился в Токио. «Меня часто спрашивают, можно ли было спасти Зорге, – пишет он. – Мое мнение – да. Ведь вызволили же, правда, после смерти Сталина, советских разведчиков Джорджа Блейка, приговоренного британским судом к сорока двум годам тюремного заключения, и Хайнца Вольфе, получившего 12-летний срок в ФРГ, или Рудольфа Абеля, отбывающего пожизненное заключение в США. Думаю, мы имели такую возможность в отношении Рихарда Зорге даже в день, предшествовавший казни…6 ноября 1944 года наше посольство в Токио давало прием по случаю октябрьских торжеств, и впервые за дни войны на него явился высокий чиновник – министр иностранных дел Мамору Сигэмицу, лис, каких свет не видывал. Во время беседы с советским послом Я. А. Маликом, рядом с которым стоял я, он пространно говорил о том, что-де между нашими странами никогда, кроме 1904–1905 годов, не было военных конфликтов, всячески выказывал дружелюбие, витиевато рассуждал о японском благородстве. Он чего-то ждал от нас, я это явно ощущал. Замолви мы слово за Зорге – и казнь бы на следующий день, скорее всего, не состоялась. Но кто нас уполномачивал? А ведь варианты имелись. В Советском Союзе было арестовано несколько японских шпионов… Да и японская сторона, похоже, этого желала и ждала: два с лишним года она не приводила в исполнение смертный приговор, вынесенный Рихарду еще в 1942 году. Но НКИД СССР и посольство в Токио отмалчивались…Сигэмицу озадаченно потоптался и раскланялся с нами. На другой день – в 10 часов утра 7 ноября 1944 года – Зорге был казнен…»Трудно сказать, чего ждал от советского посла министр иностранных дел Японии – может быть, и чего-то иного, а не просьбы о помиловании советского разведчика. Но, в самом деле – почему Зорге не обменяли? Неужели он не заслужил этого?«Он погиб, поскольку мы не поставили вопрос о его выдаче или обмене, – считает генерал Павел Судоплатов. – Такая практика вообще была. И, как правило, мы выручали своих людей, например, Федичкина в Польше в 1934 году, Вольвебера, будущего министра госбезопасности ГДР, в 1938 году в Швеции. Я помню, что Фитин… писал запрос в Коминтерн о Зорге в 1941 году. Но Зорге нарушил правила, он начал давать показания, рассказывать о своей работе на СССР».Да, это правило соблюдалось непреложно – арестованный разведчик должен был молчать. Правда, Зорге не получил инструкций на случай провала – но кого это интересовало?Но тут опять же есть один нюанс, который почему-то всегда опускается. Говорят, что Сталин не захотел обменять Зорге. Должно быть, видится это так: на каком-нибудь из заседаний он должен был вынуть изо рта трубку и сказать: «А не обменять ли нам этого немца из Токио на какого-нибудь японца?» Но, чтобы захотеть, он для начала должен был знать, что японцы предлагают такой обмен. Кто-то должен был доложить ему, попросить за Рихарда – мол, человек столько сделал для Советского Союза, вы сами говорили, что он стоил целой армии, он заслужил жизнь… Вопрос только: кто конкретно должен был это сделать? Зорге относился к Разведупру, а значит, и выйти с этим ходатайством следовало начальнику Разведупра.Наверное, будь на этом месте Берзин, он бы так и поступил. И, должно быть, так же поступил бы боевой летчик Проскуров. Да и танковый генерал Голиков тоже, может быть, не оплошал. Но ни того, ни другого, ни третьего к тому времени уже не было в разведуправлении. Первые два – расстреляны, последний командовал фронтом и давно забыл обо всех на свете агентах и резидентах. После Голикова многострадальный Разведупр принял еще один танкист – генерал-майор Панфилов, через девять месяцев тоже убывший на фронт. А управлять разведкой пришел генерал-майор Ильичев, профессиональный политрук, за ним – генерал-лейтенант Кузнецов, тоже политрук. «Комиссарское» начальство прославилось тем, что безропотно сдавало своих разведчиков госбезопасности, едва оное ведомство проявит к ним интерес, даже не пытаясь их отстоять. Сколько надо выпить, чтобы предполагать, что это руководство поставит вопрос об обмене «политически сомнительного» провалившегося разведчика, да еще признавшегося в работе на СССР?…Ходзуми Одзаки перед казнью повел себя совершенно иначе. О его предсмертных записках не пишут в советской печати. Он тоже написал историю своего сотрудничества с советской разведкой, но совсем в другом ключе – как историю падения. «Сейчас я ожидаю окончательного приговора. Я достаточно хорошо осведомлен о важности законов, которые я нарушил… Выйти на улицу, жить среди друзей, даже после того, как пройдет много лет, уже невозможно и с точки зрения моей совести, и с точки зрения моих возможностей и сил… Я счастлив при мысли, что родился и умру в этой, моей стране…»Зорге остался в тюрьме таким же, каким был – или, по крайней мере, ничем не выдал происходивших в нем перемен. Одзаки же изменил свои приоритеты. В тюрьме он по-новому оценил то, что имел в жизни. За время заключения он написал 250 писем жене и дочери. 73 письма были потом изданы и составили книгу, которая вышла под названием: «Любовь подобна падающей звезде».«Моя любовь к семье проявила себя, как неожиданно мощная сила… поначалу читать письма жены было для меня так болезненно, что я не мог взглянуть на фотографию моего ребенка. Иногда я рыдал, иногда обида переполняла меня, и я думал, насколько все было бы проще, не будь у меня семьи… Профессиональные революционеры не должны иметь семьи…»А еще он написал: «Я не трус, и я не боюсь смерти».Клаузена после суда продолжали содержать в тюрьме Сугамо. В то время американцы уже бомбили Токио. Японские тюремщики мстили европейцу по-своему: во время бомбежек камеры заключенных-японцев отпирали, чтобы те могли укрыться во дворе тюрьмы, а на Макса это правило не распространялось. «Во время одного из налетов я чуть было не погиб. При этом в моей камере в три часа дня было темно, как ночью… С неба градом сыпались тысячи зажигательных бомб. Едкий дым проникал в мою камеру. Сквозь решетку в окне беспрестанно влетали горящие и тлеющие куски дерева, должно быть, обломки некогда стоявших поблизости домов. Я едва успевал тушить то и дело загоравшиеся циновки на полу…» Потом Макса перевели в каторжную тюрьму на острове Хондо, в каменную одиночку под землей, где не было даже соломенных циновок. Раз в день давали по чашке риса и два раза в неделю – по кусочку хлеба. Раз в месяц – баня, всяческое общение с кем бы то ни было запрещено. Долго в таких тюрьмах не живут, особенно европейцы – но война уже близилась к концу, и Макс выжил. Из тюрьмы его освободили американцы. Он был в ужасающем состоянии, страдал от авитаминоза и фурункулеза, не говоря уже о том, что он и вообще был болен – но живой. В четвертый раз ему удалось обмануть смерть. Первое, о чем спросил Макс, – это о судьбе жены. Ему ответили, что тюрьму, где содержалась Анна, разбомбили. Но она тоже выжила.…Женская тюрьма постепенно пустела – заключенных-японок эвакуировали. Наконец, Анна осталась одна во всем блоке. Ей стали приносить все меньше еды, а в довершение всего соседнюю камеру превратили в морг, как будто в пустой тюрьме не было другого места. Но она не жаловалась, понимая, что именно жалоб от нее и ждут. Однажды бомба упала совсем рядом, потолок частично обрушился, дверь завалило. Трое суток Анна провела в разрушенной камере, пока ее не откопали. Когда они с Максом встретились, то не узнали друг друга. Но, несмотря на все болезни и невзгоды, именно им повезло – после войны Макс и Анна Клаузены, у которых в очередной раз отняли их фамилии, под именем Кристиансенов до старости прожили в Германии.Бранко Вукелича отправили в концлагерь Абасири на острове Хоккайдо – самое холодное место Японских островов. Летом 1944 года он еще раз увидел жену и сына. Потом были только письма… «В отношении моего здоровья не беспокойся, – писал он 8 января 1945 года, за несколько дней до смерти. – Я переношу холод гораздо лучше, чем ожидал. (Вот только мой почерк становится от него хуже, чем обычно.) Печка, которую я так долго ждал, наконец, установлена; с ее появлением я сразу же вообразил себе картину: „Мы вдвоем. Жарится сукияки. Ребенок спит. В печке огонек… тепло также, как сейчас…“ Пожалуйста, расскажи нашему маленькому мальчику, как я был рад его письму.» 13 января Бранко Вукелич умер в лагере от воспаления легких. Его кремировали, урну с прахом прислали с Хоккайдо жене. Исико решила похоронить ее в православной церкви, где они с Бранко венчались. Священник согласился, а пока унес урну домой. На следующий день домик священника смела очередная бомбежка.…Рихард внезапно вошел в жизнь Ханако Исии и так же внезапно исчез из нее. До лета 1942 года она не знала, где человек, которого она считала мужем. Летом женщину арестовали. Ее недолго держали в полиции, потому что ясно было, что Зорге говорил правду – «девушка из кафе» ничего не знала о его работе. Но теперь она поняла, что случилось с Рихардом. Однако все просьбы о свидании, все попытки выяснить его судьбу были безуспешны.Время шло. Закончилась война. И вот как-то раз она увидела статью в японской газете: «Тайны дела Зорге – Одзаки». Из нее Ханако узнала, что оба разведчика были повешены. Тело Одзаки отдали его жене, а Зорге похоронили на тюремном кладбище, поскольку официальных родственников у него не было, а любовница – не в счет… Американские оккупационные власти пытались найти могилу, но не сумели. И тогда Ханако решила найти своего Рихарда.Легко сказать – найти! Бомбежки превратили тюрьму в развалины, а кладбище – в перепаханный бомбами пустырь. Нужны были деньги, и Ханако написала воспоминания: «Зорге как человек». Интерес к разведчику был по-прежнему велик, воспоминания напечатали в популярном журнале, а полученный гонорар Ханако употребила на то, чтобы организовать поиски. Но безуспешно.И вот как-то раз к ней наведался один из рабочих, занимавшихся какими-то земляными работами на месте кладбища, – многие знали о поисках этой женщины и сочувствовали ей. Рабочий рассказал, что они обнаружили останки какого-то человека, слишком высокого, чтобы быть японцем. Может быть, это тот, кого она ищет?Да, это был он – несомненно, это Рихард. На одной из берцовых костей след перелома – это память о войне. Знакомая пряжка от ремня. Знакомые коричневые ботинки. Зубной протез, появившийся после аварии. Очки… Откуда тут очки – ведь у Зорге было превосходное зрение. Впрочем, может быть, в тюрьме оно испортилось? Она вспомнила описание казни – там говорилось, что осужденный был в очках… Да, это он!В тот же день останки Рихарда сожгли в крематории, пепел ссыпали в специальную деревянную коробочку и вручили Ханако. Она завернула коробочку в специальный платок. Теперь никто не мог отнять у нее Рихарда. На оставшиеся деньги она купила участок земли на кладбище Тама в пригороде Токио и похоронила там урну с пеплом. Себе она оставила на память очки, пряжку от ремня и протез, из золотых коронок заказала себе обручальное кольцо. «Через землю венчанная», – сказали бы в России……Еще одна легенда гласит о том, что признание пришло к Рихарду Зорге не через Францию, а через Токио. В мае 1962 года, во время своего триумфального турне по миру, в Японии побывал Юрий Гагарин. Там он услышал историю Рихарда Зорге и был потрясен тем, что в СССР о нем никто не знает. И будто бы сообщил о разведчике в своем докладе Хрущеву. Через семнадцать дней после награждения Зорге было пересмотрено дело Екатерины Максимовой, и ее посмертно реабилитировали. На могилу разведчика три раза в год – 23 февраля, 9 мая и 7 ноября – приходят сотрудники российского посольства. Сейчас стали даже говорить о переносе его праха на российскую землю. Но все это уже совсем другая история и к советскому разведчику Рихарду Зорге отношения не имеет. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Алексеев М. «Монах» с черным поясом // Родина. 1997. № 8. Андриянов В. И. В. Сталин: «Дезинформация! Можете быть свободны…» // Труд. 2002. 18 июня. Бережков В. Риббентроп и Зорге // Новое время. Вернер Р. Соня рапортует. М., 1980. Группа Зорге: штрихи к портретам руководителя и его соратников//Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 2–4. Гирин Н. Был ли обречен Рамзай? Горбунов Е. Схватка с черным драконом. М., 2002. Гудзь Б. «Рамзай» был обречен… Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы, Москва, 2000. Долгополое Н. Рядом с Зорге. Интервью с Б. 1удзем // Дальний Восток. 2002. Захаров Н. Обручальное кольцо из зубов «Рамзая». Зорге Р Тюремные записки. Зорге Р. Тюремные записки // Знаменитые шпионы XX века. М., 2002. Иванов М. «Рамзай» выходит на связь // Проблемы Дальнего Востока. 1997. № 4. Колесникова М., Колесников М. Рихард Зорге. ЖЗЛ. М., 1971. КолпакидиА., Прудникова Е. Энциклопедия ГРУ. Рукопись. Колчанов Р. Она всю жизнь любила Рихарда Зорге // Труд-7. 2001. 7 марта. Кошкин А. Японская дилемма. Кубеев М. Ваша биография продолжается, доктор Зорге // Советская Россия. 1989. 16 апреля. Кубеев М. Обреченный на казнь // Дальний Восток. Мадер Ю. Репортаж о докторе Зорге. Берлин. 1988. Малеванный В. Незакрытое дело «Рамзая» // Независимое военное обозрение. 2000. № 40. Овчинников В. Не прост был путь к могиле Зорге // Российская газета. 2002. 21 июня. Разумовский И. Загадка провала доктора Зорге // Российская газета. 2001. 1 июня. Сизов И. Что делал доктор Зорге в 1926 году в Сочи? // Трибуна 1999. 18 августа. Толедано Р. Шпионы, простофили и дипломаты // Крупнейшие шпионы мира. М., 2001. Томаровский В. Дело Рихарда Зорге (из архива японских спецслужб) // Секретные службы. Фадеев Е. Постараюсь быть бодрым // Комсомольская правда. Хин штейн А. Подвиг жены разведчика // Московский комсомолец. 2001. 14 января. Цветова Н. Анна Клаузен. Шпионка поневоле // Cosmopolitan. 1999. № 10. Черняк М. Рихард Зорге: жизнь и любовь // Ветеран. Шелленберг В. Лабиринт: Мемуары гитлеровского разведчика. М., 1991. Шпаковский А. Работа для джентльменов.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

 Babadu.ru    
 обои sirpi fiorissimo