Кунин Владимир Владимирович

– Мы для него – инкогнито! Мы оплачиваем его работу, а остальное его не касается. Кто мы, что мы – он никогда не узнает, – жестко проговорил князь Меншиков. – Неужели нельзя было найти специалиста из своих? – пожал плечами граф Татищев. – Нет! Как выяснилось – нельзя! Потому что у нас все делается тяп-ляп! А он – ювелир!.. Послужной список его интриг превосходит всякое воображение: дворцовый переворот в Абиссинии, беспорядки в Ирландии, расстройство военного союза Люксембурга с Китаем против Англии, загадочная гибель короля Саудовской Аравии… – Ну, хорошо, хорошо… Достаточно. Когда он будет здесь? – Я здесь уже. – В дверном проеме появился маленький, худенький человечек с ангельским лицом, белокурыми волосиками и широко распахнутыми доверчивыми голубыми глазами. За ним волочилась непомерно длинная шпага. – Ага… – несколько растерялся князь Меншиков. – Господа! Позвольте представить вам… э-э-э… – Иван Иванович, – помог ему вооруженный ангел. – В России я натурализовался как Иван Иванович Иванов. – Дорогой Иван Иванович, мне не хотелось бы называть имен… – И не надо, – мило улыбнулся Иван Иванович. – Вы – князь Меншиков, вы – князь Воронцов-Дашков, вы – графы Бутурлин, Татищев и Потоцкий. Ваш негласный доход от извозного промысла – более ста миллионов рублей в год. И железные дороги Герстнера могут лишить вас этих денег. Так? Ошеломленное молчание было ему ответом. – А вот вам и последняя информация: ваш государь благосклонно разрешил создание комиссий по обсуждению проекта Герстнера. – Кошмар!.. – Все схватились за головы. – Итак – цареубийство? – деловито спросил вооруженный ангел. – Нет! Нет!.. Только не это!.. – испуганно закричали все. – Жаль… – сразу погрустнел Иван Иванович. – Время политических свобод… Император гуляет без охраны… Ах, как эффектно можно было бы обставить эту акцию!.. И недорого. – Ни в коем случае! – категорично прервал его Воронцов-Дашков. – Россия достаточно натерпелась от смены правителей! – Очень, очень жаль, – мягко и печально повторил ангел со шпагой. – А ведь скоро даже ничтожные государственные деятели, болтая о равенстве и демократии, начнут окружать себя такой толпой телохранителей, что исполнение самого примитивного политического убийства станет буквально непосильной задачей. Естественно, и цена… – Ангел присвистнул и ввинтил палец куда-то вверх. Вошел здоровенный молодой лакей – принес самовар, чашки, блюдца, сахар. Иван Иванович тут же стал прихорашиваться, не отводя от лакея томного взора. Лакей перехватил его взгляд, смутился… – Может быть… Герстнера? – осторожно спросил граф Потоцкий. Иван Иванович обиделся, как виртуоз-скрипач, которому предложили сыграть на балалайке «Светит месяц». – Ну, пожалуйста… Хотя это не та фигура, господа, ради которой стоило приглашать меня! Тем более что сегодня в России уже немало сторонников железных дорог… Ангел со шпагой помолчал и с надеждой спросил: – А может быть, вообще террор? – Что-о-о?.. – Все впервые услышали это слово. – Террор. Новая, очень прогрессивная форма насильственного убеждения, при которой клиент сам отказывается от ранее намеченных планов. Мы, профессионалы, считаем, что за этой формой большое и светлое 6удущее, – пояснил Иван Иванович. Князь Меншиков сразу оценил преимущества прогресса: – Прекрасно! Мы примем самое живое участие в работе всех комиссий по обсуждению проекта Герстнера, а господин Иванов параллельно с нами займется осуществлением своего прогрессивного метода. Пусть расцветают все цветы! Итак террор!!! Герстнер, Родик, Пиранделло с козой, Зайцев и Маша торопливо сбегали вниз по лестнице отеля «Кулон» к выходу на улицу, где их ожидала карета. – Скорей, скорей! – торопил всех Герстнер. – Мы уже десять минут назад должны были уехать… – Антон Францыч! Не волнуйтесь… В России вы никуда не опоздаете, – успокаивает его Родик. – Назначено заседание комиссий в десять, хорошо, если к двенадцати соберутся… – Я не хочу этого слышать!!! Это разгильдяйство! Герстнер рывком открыл дверь на улицу, и тут же перед его носом раздался страшный взрыв. Стоявшая у отеля карета взлетела в воздух… Когда дым рассеялся и обломки кареты вернулись из поднебесья, выяснилось, что от всего экипажа невредимыми остались только кучер на облучке и две запряженные непонятно во что лошади. – Ну вот, – удовлетворенно сказала Маша. – А если бы мы вышли на десять минут раньше?.. По коридорам Сената сновали чиновники с папками. Один из них проскользнул в дверь с табличкой: «Специальная междуведомственная комиссия», где с трибуны князь Воронцов-Дашков говорил: – Устроение железных дорог в России совершенно невозможно, бесполезно и крайне невыгодно. А если кому-то приходит в голову, что две полосы железа смогу оживить наши русские равнины, – тот глубоко и опасно заблуждается! Все это выглядело как суд над Герстнером. Он сидел в стороне ото всех, и его лицо выражало искреннее недоумение. Чиновник положил перед князем бумагу, зашептал: – Записка графа Бобринского и военного инженера по ведомству путей сообщения Мельникова в защиту проекта господина Герстнера. – Нам-то это зачем?! – возмутился князь. – Отнесите в Комитет по устройству железных дорог. Глядя на освещенные окна Сената, Маша, Тихон и Родик томились на набережной. Двумя полукружьями сбегали вниз гранитные ступеньки к невской воде. Там Пиранделло готовился доить Фросю. – Подслушать бы, как там, чего… – тосковал Тихон. – Придумали же для глаз подзорную трубу… Неуж нельзя и для ушей чего выдумать? Насколько легче работать было бы!.. Родик сказал: – Протянуть такую проволочку… на одном конце коробочка, на другом – трубочка. В коробочку говоришь, в трубочку слушаешь… – Нет, – возразил снизу Пиранделло. – Проловочку всегда заметно. Каждый дурак подойдет и оборвет. И все. – Правильно! Уж если мечтать – так ни в чем себе не отказывать! – сказал Родик. – Никакой проволочки! Все исключительно через атмосферу, по воздуху… Я в Москве говорю: «Маша!» А Маша мне из Петербурга: «Слушаю!»… – Ох, чует мое сердце, неладно там… – тревожно произнесла Маша и показала на окна Сената. И снова коридоры Сената. Снова табличка: «Комиссия по устройству железных дорог». В зале, тоже смахивающем на зал суда, чуть поодаль от трибуны страдал Отто Франц фон Герстнер, а с трибуны вещал граф Татищев: – Климатические условия нашей страны послужат сильным препятствием к этому разорительному для населения России нововведению! И потому устройство железных дорог считаю на несколько веков преждевременным!.. Чиновник пробрался к Татищеву, положил перед ним бумагу: – Письмо графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту проекта Герстнера… – Отнесите это в «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера», – обозлился граф. – Пусть там и решают!.. А на набережной томительное ожидание короталось болтовней: – Надо было и мне туда, с Антоном Францевичем! Представился бы кем-нибудь пофигуристее, наврал бы с три короба, и пропустили бы как миленького, – вздохнул Родик. – Что же вы, Родион Иванович, думаете, что тама наших людей нет? – усмехнулся Тихон. – У нас, в Третьем жандармском, вас все знают как облупленного. – Это еще откуда? – Из донесений моих. – А про меня знают? – крикнул снизу Пиранделло. – Неужто нет. – И чо? – А ничо. Смеются с тебя. – И про меня, Тихон? – улыбнулась Маша. – Про тебя, Манечка, даже в Академию наук запрос посылали. Ты для их – явление! – Так уж и в академию… – усомнился Пиранделло. – Ну ничего, окромя гирь и козы! – рассердился Тихон. – Да на нашу тайную службу такие люди работают!.. И ученые, и литераторы, и торговый народ, и даже несколько графьев!.. И все без денег – исключительно из соображений ума и патриотизьма!.. Чиновник приоткрыл дверь с табличкой: «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера» и прошмыгнул к светлейшему: – Ваша светлость… От графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту железных дорог Герстнера… – Спасибо, братец. Иди с Богом. – Меншиков неторопливо стал разрывать документ на мелкие кусочки. Эта зала больше всего напоминала судилище. – Продолжайте, граф, – махнул рукой светлейший. Потоцкий воздел руки к небу и со страстью провинциального трагика закричал с трибуны: – Железные дороги помешают коровам пастись, а курам нести яйца!.. Отравленный паровозом воздух будет убивать пролетаюших над ним птиц… Сохранение фазанов и лисиц станет более невозможным! Дома по краям дороги погорят, лошади потеряют всякое значение! Сей способ передвижения вызовет у путешественников появление болезни мозга… Эту же болезнь получат и зрители, взирающие на такое передвижение со стороны!.. И вообще, путешествие будет страшно опасным, так как в случае разрыва паровоза вместе с ним будут разорваны и путешественники!.. Тут Герстнер поднялся и стал снимать развешанные чертежи, диаграммы, эскизы. Когда он сворачивал их в трубку, руки у него тряслись. Но он спокойно пересек зал, открыл дверь и, обернувшись к светлейшему, сказал всего лишь одну фразу: – А все-таки она вертится… И так захлопнул за собой дверь, что мелко изорванные клочки письма в защиту его железных дорог, подхваченные порывом сквозняка, поднялись в воздух словно стая снежинок… Так же спокойно Герстнер пересек набережную и с окаменевшим лицом стал раздавать свои личные вещи: Родику – брегет, Маше – медальон, Тихону – тощий бумажник… Скользнув по их лицам отсутствующим взглядом, Герстнер влез на парапет, прижал к груди проект и рулон чертежей, вздохнул и сказал хрипло: – Прощайте. Мне незачем больше жить. И бросился в темные воды Невы. – Федя!!! – резко крикнула Маша. Доивший козу Федор снизу увидел летящего над собой Отто Франца фон Герстнера и мгновенно поймал его в свои могучие объятия, не дав ему достигнуть губительных невских вод. Наверное, Герстнер истратил слишком много душевных сил, чтобы умереть достойно, и теперь, будучи лишенным возможности отойти в мир иной, рыдал, кричал и бился в истерике: – Не хочу жить… Не хочу! Варвары!.. Варвары!.. Пиранделло прижимал его к широкой груди, шептал по-бабьи: – Ну, будя… Ну, уймись, Антон Францыч… Будя… – Антон Францевич! Миленький, родненький!.. – причитала Маша. – Жизни себя решить – грех-то какой!.. Все будет хорошо! Вот увидите. – Манечка знает, что говорит… – лепетал испуганный Тихон. – Успокойтесь, Антон Францевич! – кричал Родик. – Немедленно успокойтесь!.. – Хорошо, – вдруг сказал Герстнер, лежа в руках Пиранделло. – Я останусь жить. Но пусть погибнет мой проект. Он никому не нужен. Герстнер дрыгнул ногами и швырнул в воду чертежи и проект. – Пиранделло! Держи Антона!!! – завопил Родик. Одновременно в воздух взвились четыре тела, одновременно в воду шлепнулись Родик, Маша, Тихон и коза Фрося… В апартаментах Герстнера на протянутых веревках сушилась мокрая одежда спасателей, чертежи, эскизы. Завернувшись в скатерть, как в тунику, Маша проглаживала утюгом чью-то мокрую рубаху. У жарко натопленной печи сушилась обувь, грелся голый Тихон в одной набедренной повязке. Его кремневый пистолет пеньковыми веревками был приторочен под левой подмышкой точно так же, как через полтораста лет станут носить оружие тайные агенты всего мира… Коза Фрося, укутанная в армяк Пиранделло, лежала на узкой софе, что-то жевала, трясла мокрой бородой… Босоногий Родик в халате на голое тело нервно расхаживал: – Стыдно, Антон Францевич, и недостойно интеллигентного человека!.. Сегодня ваша жизнь и ваш проект уже принадлежат… – Российской империи, – вставил дрожащий Зайцев. – А ты вообще молчи! Не умеешь плавать – нечего в воду прыгать! – разозлился Родик. – Все прыгнули – и я прыгнул, – виновато пробормотал Тихон. – Вы талантливый инженер, Антон Францевич!.. – Очень плохо в России жить инженеру, – простонал Герстнер. – Эх, Антон Францыч, – вздохнул Пиранделло. – А кому на Руси жить хорошо? – Как ты сказал, Пиранделло? – удивился Родик. – А чего я такого сказал?!.. Чуть что – сразу Пиранделло!.. – Я здесь совсем недавно, а уже заметил, что существование в России окружено такими стеснениями… – слабым голосом проговорил Герстнер. – Что каждый лелеет тайную мечту уехать отсюда куда глаза глядят, – подхватил Родик. – И заметьте, Антон Францевич, дело вовсе не в политической свободе. а просто в личной независимости, в возможности свободного передвижения, в обычном выражении естественных человеческих чувств… Зайцев в панике заткнул уши, закричал тоненько: – Я этого не слышал, господа! Вы этого не говорили!.. – Ой, да не верещи ты, инакомыслящий! – поморщился Родик. – Будто на облаке живешь… Маша поплевала на утюг: – Родион Иваныч! Тихон!.. Золотце вы мое! Чем друг с дружкой собачиться – подумали бы, что дальше делать. Тихон неуверенно почесал в затылке: – Есть, конечно, один человек. Он и по нашему департаменту проходит, и с Алексан Христофорычем на короткой ноге. Он слово скажет – на всю Россию слышно. Но… Очень любит это самое… Тут не грех и сброситься… Тихон подошел к столу, развязал нагрудный кожаный мешочек и вынул оттуда несколько смятых ассигнаций. Герстнер пораженно приподнялся на постели. Тихон сказал: – Вот. Все, что есть. – Откуда это у тебя? – насторженно спросил Пиранделло. – Премия, – с милой гордостью ответил Тихон. – За что?! – вскричал Родик. – За вас, – скромно улыбнулся тайный агент. Герстнер потерял сознание и упал на подушки. Следующим утром Родион Иванович вел под руку редактора и издателя «Северной пчелы» Фаддея Венедиктовича Булгарина. – Ах, Фаддей Венедиктович! Вы же не только светоч российской словесности, но и рупор передовой общественной мысли… – Вы мне льстите… Однако чем могу служить? – Вы, конечно, наслышаны о проекте Герстнера? – В общих чертах, – осторожно сказал Булгарин. Родик достал из кармана конверт, протянул его Булгарину: – Вот здесь письмо, объясняющее выгоды устроения железных дорог. Мы льстим себя надеждой, что если к этому наброску вы приложите хоть частицу своего тонкого ума и высокого таланта – эта штука станет посильнее, чем «Фауст» Гете! – Вы, уважаемый Родион Иванович, не очень ясно представляете себе все тонкости издательского дела… И тут Родик вложил в руку Феддея Венедиктовича пачечку денег: – На нужды отечественной литературы, дорогой Фаддей Венедиктович. – Родик смотрел на Булгарина ясными, безгрешными глазами. Они остановились у входа в редакцию «Северной пчелы». – Надеюсь, завтра вы сможете уже прочесть статью, любезный Родион Иванович, – поклонился Булгарин и вошел в подъезд редакции. Оставшись один, Родик в восторге от самого себя вдруг по-мальчишески подпрыгнул, сотворил в воздухе этакое коленце и умчался. Войдя в свой кабинет, Булгарин увидел следующую картину: в кресле для посетителей, не по-русски раскованно, сидел чрезвычайно симпатичный, худенький и элегантный человечек с длинными вьющимися волосиками и ангельским лицом с большими голубыми глазами. Это был Иван Иванович. В левой руке Иван Иванович держал дамскую дымящуюся пахитоску, а в правой – длинную сверкающую шпагу. Острие клинка упиралось в горло огромного швейцара Семена, пригвожденного к стене. Руки Семен держал на затылке. – Что?.. Что такое?!.. – ошеломленно спросил Булгарин. – Ну, что же ты, Семен? – очаровательно улыбнулся Иван Иванович. – Докладывай, шалун. Докладывай… – К вам пришли, Фаддей Венедиктович… – сдавленно произнес Семен, боясь шелохнуться. – Кто пришел? – игриво спросил Иван Иванович и пощекотал горло Семена клинком шпаги. – Проказник!.. – Господин Иванов… – в ужасе прохрипел Семен. – Умница, – похвалил его Иван Иванович. – А теперь ступай на место, и пока я не выйду отсюда, к Фаддею Венедиктовичу никого не впускай. И убегать не вздумай – зарежу, как кролика. Он убрал шпагу от горла Семена и сообщил ему начальную скорость легким уколом в зад. Семен пулей вылетел за дверь. Иван Иванович положил на стол толстую пачку ассигнаций и вежливо указал клинком шпаги на редакторское кресло: – Присаживайтесь, Фаддей Венедиктович. Садитесь, садитесь. У меня тут возникло к вам одно маленькое, ну буквально крохотное дельце… В пригостиничном трактире Герстнер потрясал свежим номером «Северной пчелы» и кричал: – Я его на дуэль вызову!.. – Нет! Это я его вызову на дуэль… – Родик вырвал газету у Герстнера. – «Светоч российской словесности…» Мать его за ногу! Извини, Машенька… – Как же это он?.. – Пиранделло смял оловянную кружку в комок. – «Как, как»! Взял деньги, чтобы написать статью за железные дороги, а написал против! – Родик бросил газету под стол. – Не ожидал я от Фаддея Венедиктовича, – вздохнул Зайцев. – С ним сам Алесандр Христофорович на короткой ноге… – Я б им обоим ноги из задницы выдернул… Извини, Манечка, – сказал Пиранделло. – Федор! – вскричал Зайцев. – Я этого не слышал! Наш Александр Христофорыч… – Ваш Александр Христофорович еще две недели тому назад обещал устроить мне аудиенцию у царя, – желчно проговорил Герстнер. – Где эта аудиенция?! – Герстнер выругался по-немецки и тут же галантно извинился: – Простите меня, Мария. – Нужен прямой выход на самого царя! – решительно сказал Родик, но тут же сник и честно признался: – А как это сделать – ума не приложу… – Но это-то проще всего! – воскликнула Маша и поднялась из-за стола. – Чего же вы раньше-то молчали?! Эх, вы… В Летнем саду на берегу пруда Николай в окружении фрейлин кормил лебедей. Каждая держала в руках кулек с кормом, и государь вот уже несколько раз подряд воспользовался услугами одной и той же фрейлины. Это было тут же замечено стоявшими наверху придворными: – Поздравляю. Сегодня государь особенно благосклонен к вашей дочери… Я искренне рад за вас. – Спасибо, мой друг! Ваше последнее повышение в чине благодаря очарованию вашей жены меня тоже очень радует!.. Вдруг все лебеди, как по команде, повернулись и поплыли к другому берегу. Царь растерянно посмотрел им вослед и увидел на противоположному берегу Машу. Лебеди подплыли к Маше, вытянули к ней шеи, что-то залопотали. Маша рассмеялась. Лебеди тоже… Николай грозно крикнул Маше: – Сударыня! Благоволите подойти ко мне! – С удовольствием, ваше величество, – ответила Маша и легкой, грациозной походкой направилась к царю. Лебеди поплыли за ней. Царь невольно залюбовался Машей, расправил усы, придал лицу томность и спросил: – Кто вы, дитя мое? – Меня зовут Мария, ваше величество, – улыбнулась Маша. Фрейлины презрительно разглядывали Машу. Одна достаточно громко сказала по-французски: – Она даже реверанс не может сделать!.. – А что такое «реверанс»? – тут же спросила по-французски Маша, чем привела царя в неслыханное удивление! – И одета как чучело!.. – сказала другая фрейлина по-немецки. – Что вы говорите? – огорчилась Маша на немецком языке. – А мне казалось, что вполне прилично… Очень жаль. – Она вообще выглядит отвратительно! – по-английски сказала третья фрейлина. Маша совсем было расстроилась, но посмотрела на царя и спросила его по-русски: – Это действительно так, ваше величество? Николай оправился от изумления и поспешил успокоить Машу: – Что вы! Что вы, дитя мое!.. Это шутки… – Николай гневно повернулся к фрейлинам: – Это недобрые и недостойные шутки! Он любезно взял Машу под руку и повел по аллее Летнего сада. – Откуда вы знаете языки, дорогая Мари? – спросил Николай. – Я их не знаю, ваше величество… Я просто слышу и стараюсь понять… А уж отвечается как-то само по себе. – Но это невозможно! – Возможно, ваше величество. Нужно быть только очень внимательной к людям. Вы никогда не пробовали? – М-м-м… Прелестница!.. – Николай прильнул губами к руке Маши. – Поедемте ко мне, Мари! Поговорим… Послушаем музыку… – С удовольствием, ваше величество, – просто ответила Маша. Притаившийся за кустом Зайцев всхлипнул и в ужасе закусил себе ру- ку… Объединенные любовью к Маше Герстнер, Родик, Тихон и Пиранделло в панике мчались по Петербургу. – Если бы я не знал, как у вас подозрительно относятся к браку с иностранцем, – я бы тут же сделал ей предложение!.. – на бегу кричал задыхающийся Герстнер. – Да я его сейчас своими руками с престола свергну! – орал Пиранделло, громыхая сапогами. – Не посмотрю, что царь.. Я ее, нашу Манечку, раньше всех полюбил и в обиду не дам!.. Тихон чуть не плакал на бегу: – Боженька милостивый!.. Сохрани рабу божью Марию от его величества!.. Нешто нам неведомо, как он с девицами обращается?!.. В кои-то веки промеж государственных дел по безопасности Отечества пришла ко мне моя личная любовь!.. – Прекрати причитать! – рявкнул на него Родик. – Вспомни точно, что он ей сказал? Какими словами?.. – Поедем, говорит, ко мне… Музычку послушаем… И она, рыбка наша… – Быстрей!!! – скомандовал Родик и вырвался вперед. – «Музычку послушаем»… Мало ему придворных потаскух!.. «Музычку послушаем»! Прием-то еще какой гнусный, затасканный! Пошляк!.. В тех же покоях, где Николай обычно развлекался с фрейлинами, музыкальная шкатулка играла уже знакомую нам мелодию. На широкой кровати под балдахином Маша, как могла, отбивалась от откровенных притязаний монарха в уже расстегнутом мундире. – Мари!.. Я влюблен… Запах вашего тела… Хотите быть первой фрейлиной двора? Сольемся в едином экстазе!.. – бормотал царь. – Ваше величество, нужно принять господина Герстнера… – уворачиваласъ Маша от царских объятий. – И как можно скорей. Это необходимо всей России… – Да, да!.. Конечно!.. Завтра же я приму его!.. Я сделаю для тебя все! А сейчас!.. Божественная!!! Николай на секунду замешкался. Маша вырвалась и вскочила на ноги. Прижавшись спиной к стене, она рассмеялась и сказала царю: – Хорошо, хорошо… Успокойся, миленький! Но завтра же господин Герстнер должен 6ыть здесь. Ладно? – Завтра же! Завтра же!.. – в восторге закричал царь и бросился к Маше, срывая с себя мундир. – Ну, а теперь помоги и мне, Господи, – устало вздохнула Маша и просто растворилась в глухой стене. С раскрытыми объятиями Николай так и влип в то место, где только что была Маша. Он потрясенно оглянулся, потом схватил колокольчик и яростно затрезвонил. Дверь отворилась, показалась физиономия лакея. – Фрейлину сюда немедленно! – в нетерпении закричал царь. – Какую, ваше величество? – Любую! И как можно быстрей!.. Гонимые жаждой мести за поруганную честь своей любимой, Герстнер, Пиранделло, Тихон и Родик ворвались через арку Главного штаба на Дворцовую площадь так, словно собирались с ходу взять Зимний дворец! Добежав почти до Александрийского столпа, они вдруг увидели спокойно идущую через площадь Машу. Мокрые, измученные, задыхающиеся, они остановились как вкопанные. – Батюшки! – удивилась Маша. – Да что это с вами? Куда это вы? Никто не ответил ей ни слова. Каждый с испугом оглядывал Машу, отыскивая на ней следы царского насилия… И тогда Маша внезапно поняла, что так взволновало ее друзей. Она подмигнула им и сделала успокоительный жест рукой – дескать, не волнуйтесь, братцы, все в порядке! На следующий день у отеля «Кулон» прифранченного Герстнера сажали на извозчика всей компанией: Пиранделло снимал с Герстнера невидимые пушинки, Зайцев поправлял на нем жабо, Родик наставлял: – Больше выпячивайте военные выгоды проекта! И не сутультесь. Государь ценит бравый вид и отменную выправку. Маша обняла Герстнера, расцеловала его в обе щеки: – С Богом… В приемной императора придворные, фрейлины, титулованные хозяева русского извоза, генералы и министры в ожидании государя разбились на маленькие группки. Шептались, любезничали, интриговали – словом, очень старались не обращать внимания на стоны, вздохи и ритмичное поскрипывание, доносившееся сквозь знакомую нам уже мелодию музыкальной шкатулки из-за двери царских покоев. Только какой-то старичок-генерал переходил от одной группки к другой и жало6но спрашивал: – Прощу прощения, господа… Вы не видели моей жены? Когда он с тем же вопросом обратился к Герстнеру, стоявший рядом Бенкендорф прислушался и ответил: – Думаю, что она вот-вот появится, генерал. Стоны из-за двери перешли в финальный вопль и оборвались. Замолкла и музыкальная шкатулка. Мужчины тут же перестали шептаться и одернули свои мундиры, фрейлины прекратили щебетать и привели в порядок платья и прически. Отворились двери царских покоев, и государь явил придворным свой победительный лик. Из-за его спины выпорхнула молоденькая жена старичка-генерала и торжествующе оглядела всех женщин в приемной. Генерал бросился к ней: – Где вы были, Катрин?!.. Жена генерала скосила глаза на государя и ответила: – В раю! Николай польщенно улыбнулся и громко объявил: – Сегодня я приму всех, господа! В номере у Герстнера в тягостном ожидании полукругом сидели Маша, Родик, Тихон, Федор и коза Фрося. Завороженно уставившись в одну точку, они не могли оторвать глаз… …от большого, подсвеченного сзади, аквариума, в котором суетилась уйма нарядных разноцветных рыбок. Таинственность рыбьего мельтешения очень напоминала приемную государя-императора… Федор тяжело вздохнул, сказал, не отводя глаз от аквариума: – Как-то там наш Антон? Хоть бы глазом глянуть… Не в силах оторваться от аквариума, Маша спросила: – Ну неужели люди ничего не могут придумать, чтобы видеть через дом, города, губернии?.. – А нам, агентам, насколько было бы легче! – сказал Тихон. Родик с ходу подхватил идею: – Сидеть бы вот так дома, смотреть бы вот в такой, примерно, аквариум и наблюдать, что происходит сейчас во дворце! И слышать, кто что сказал… – Так тебе все и покажут – держи карман шире, – пробормотал Федор, а Фрося заблеяла, будто рассмеялась. А в это время взволнованный Герстнер говорил царю: – …Между Петербургом и Москвой по железной дороге можно будет за двадцать четыре часа перевезти пять тысяч человек пехоты, пятьсот конников со всей артиллерией, обозом и лошадьми… – Да, это заслуживает внимания, – сказал Николай. – 0днако, должен признаться, я не люблю войны – она портит солдат, подрывает дисциплину в армии и очень пачкает мундиры!.. – Ваше величество, – сказал граф Татищев, – паровая тяга не может быть допущена у нас, ибо полное отсутствие каменного угля в России повлечет за собой истребление русских лесов… – Эта затея так же нелепа, ваше величество, как если бы вдруг Россия вздумала закупать пшеницу в заморских странах, – подхватил граф Бутурлин. Николай улыбнулся оригинальному сравнению – все рассмеялись. – Чугунные колеи уничтожат извозный промысел, ваше величество, – поклонился князь Меншиков. – Крестьяне лишатся хлеба насущного и счастливой возможности платить подати и оброки своим господам. – Вот это уже деловой разговор, – усмехнулся Бенкендорф. Меншиков на секунду смешался, но тут же поспешил добавить: – А потом, ваше величество, отчего же господин Герстнер не построил такие же дороги в своей Австрии? Не водятся ли там за ним какие-либо грешки, от коих он и бежал к нам в Россию со своими странными, чуждыми нам идеями? Царь вопросительно посмотрел на Бенкендорфа. Тот сказал: – Ну, это легко проверить… Потоцкий решил поддержать Меншикова и бездумно воскликнул: – Ваше величество! Что может сравниться с нашей простой, верной, истинно русской лошадкой?! А выдумки господина Герстнера… Что-то в этом есть… Иудейско-масонское!.. Николай удивленно глянул на Бенкендорфа. Шеф жандармов ответил ему легкой улыбкой и отрицательно покачал головой. – А что министр финансов? – спросил успокоенный Николай. – У нас на такие забавы денег нет, ваше величество. Но Герстнер не сдался: – Ваше величество, все доводы моих противников основаны на предположениях, а не на инженерном расчете. Строительство двадцати пяти верст железной дороги с оплатой паровозов в Англии и вагонов в Бельгии обойдется в три миллиона рублей. Я предлагаю в виде опыта построить такую дорогу увеселительного характера между Петербургом и Царским Селом. Там как раз двадцать пять верст… Фрейлины восторженно зааплодировали. Николай строго обернулся. Аплодисменты мгновенно смолкли. Царь спросил Герстнера: – На какие деньги? – Я завтра же открою акционерное общество и соберу эту сумму в течение суток! – уверенно ответил Герстнер. Николай увидел умоляющие глаза жены старичка-генерала. – Быть по сему, – сказал он. – Пробную увеселительную дорогу я дозволяю. Молоденькая генеральша восторженно запрыгала, захлопала в ладоши. Царь с улыбкой взглянул на нее и сказал: – Раз мой народ хочет железную дорогу – он будет ее иметь! Вместе с тем, господин Герстнер, прошу соблюдать условия нашего уговора. Пункт первый – никаких государственных субсидий! Пункт второй – ваше акционерное общество будет контролировать граф Бенкендорф. Пункт третий – все проекты воксалов буду утверждать лично я.1 2 3 4

 лего ниндзя го синий ниндзя    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/zambaiti-parati/carpet/98307/