Кунин Владимир Владимирович

— Мы для него — инкогнито! Мы оплачиваем его работу, а остальное его не касается. Кто мы, что мы — он никогда не узнает, — жестко проговорил князь Меншиков. — Неужели нельзя было найти специалиста из своих? — пожал плечами граф Татищев. — Нет! Как выяснилось — нельзя! Потому что у нас все делается тяп-ляп! А он — ювелир!.. Послужной список его интриг превосходит всякое воображение: дворцовый переворот в Абиссинии, беспорядки в Ирландии, расстройство военного союза Люксембурга с Китаем против Англии, загадочная гибель короля Саудовской Аравии… — Ну, хорошо, хорошо… Достаточно. Когда он будет здесь? — Я здесь уже. — В дверном проеме появился маленький, худенький человечек с ангельским лицом, белокурыми волосиками и широко распахнутыми доверчивыми голубыми глазами. За ним волочилась непомерно длинная шпага. — Ага… — несколько растерялся князь Меншиков. — Господа! Позвольте представить вам… э-э-э… — Иван Иванович, — помог ему вооруженный ангел. — В России я натурализовался как Иван Иванович Иванов. — Дорогой Иван Иванович, мне не хотелось бы называть имен… — И не надо, — мило улыбнулся Иван Иванович. — Вы — князь Меншиков, вы — князь Воронцов-Дашков, вы — графы Бутурлин, Татищев и Потоцкий. Ваш негласный доход от извозного промысла — более ста миллионов рублей в год. И железные дороги Герстнера могут лишить вас этих денег. Так? Ошеломленное молчание было ему ответом. — А вот вам и последняя информация: ваш государь благосклонно разрешил создание комиссий по обсуждению проекта Герстнера. — Кошмар!.. — Все схватились за головы. — Итак — цареубийство? — деловито спросил вооруженный ангел. — Нет! Нет!.. Только не это!.. — испуганно закричали все. — Жаль… — сразу погрустнел Иван Иванович. — Время политических свобод… Император гуляет без охраны… Ах, как эффектно можно было бы обставить эту акцию!.. И недорого. — Ни в коем случае! — категорично прервал его Воронцов-Дашков. — Россия достаточно натерпелась от смены правителей! — Очень, очень жаль, — мягко и печально повторил ангел со шпагой. — А ведь скоро даже ничтожные государственные деятели, болтая о равенстве и демократии, начнут окружать себя такой толпой телохранителей, что исполнение самого примитивного политического убийства станет буквально непосильной задачей. Естественно, и цена… — Ангел присвистнул и ввинтил палец куда-то вверх. Вошел здоровенный молодой лакей — принес самовар, чашки, блюдца, сахар. Иван Иванович тут же стал прихорашиваться, не отводя от лакея томного взора. Лакей перехватил его взгляд, смутился… — Может быть… Герстнера? — осторожно спросил граф Потоцкий. Иван Иванович обиделся, как виртуоз-скрипач, которому предложили сыграть на балалайке «Светит месяц». — Ну, пожалуйста… Хотя это не та фигура, господа, ради которой стоило приглашать меня! Тем более что сегодня в России уже немало сторонников железных дорог… Ангел со шпагой помолчал и с надеждой спросил: — А может быть, вообще террор? — Что-о-о?.. — Все впервые услышали это слово. — Террор. Новая, очень прогрессивная форма насильственного убеждения, при которой клиент сам отказывается от ранее намеченных планов. Мы, профессионалы, считаем, что за этой формой большое и светлое 6удущее, — пояснил Иван Иванович. Князь Меншиков сразу оценил преимущества прогресса: — Прекрасно! Мы примем самое живое участие в работе всех комиссий по обсуждению проекта Герстнера, а господин Иванов параллельно с нами займется осуществлением своего прогрессивного метода. Пусть расцветают все цветы! Итак террор!!! Герстнер, Родик, Пиранделло с козой, Зайцев и Маша торопливо сбегали вниз по лестнице отеля «Кулон» к выходу на улицу, где их ожидала карета. — Скорей, скорей! — торопил всех Герстнер. — Мы уже десять минут назад должны были уехать… — Антон Францыч! Не волнуйтесь… В России вы никуда не опоздаете, — успокаивает его Родик. — Назначено заседание комиссий в десять, хорошо, если к двенадцати соберутся… — Я не хочу этого слышать!!! Это разгильдяйство! Герстнер рывком открыл дверь на улицу, и тут же перед его носом раздался страшный взрыв. Стоявшая у отеля карета взлетела в воздух… Когда дым рассеялся и обломки кареты вернулись из поднебесья, выяснилось, что от всего экипажа невредимыми остались только кучер на облучке и две запряженные непонятно во что лошади. — Ну вот, — удовлетворенно сказала Маша. — А если бы мы вышли на десять минут раньше?.. По коридорам Сената сновали чиновники с папками. Один из них проскользнул в дверь с табличкой: «Специальная междуведомственная комиссия», где с трибуны князь Воронцов-Дашков говорил: — Устроение железных дорог в России совершенно невозможно, бесполезно и крайне невыгодно. А если кому-то приходит в голову, что две полосы железа смогу оживить наши русские равнины, — тот глубоко и опасно заблуждается! Все это выглядело как суд над Герстнером. Он сидел в стороне ото всех, и его лицо выражало искреннее недоумение. Чиновник положил перед князем бумагу, зашептал: — Записка графа Бобринского и военного инженера по ведомству путей сообщения Мельникова в защиту проекта господина Герстнера. — Нам-то это зачем?! — возмутился князь. — Отнесите в Комитет по устройству железных дорог. Глядя на освещенные окна Сената, Маша, Тихон и Родик томились на набережной. Двумя полукружьями сбегали вниз гранитные ступеньки к невской воде. Там Пиранделло готовился доить Фросю. — Подслушать бы, как там, чего… — тосковал Тихон. — Придумали же для глаз подзорную трубу… Неуж нельзя и для ушей чего выдумать? Насколько легче работать было бы!.. Родик сказал: — Протянуть такую проволочку… на одном конце коробочка, на другом — трубочка. В коробочку говоришь, в трубочку слушаешь… — Нет, — возразил снизу Пиранделло. — Проловочку всегда заметно. Каждый дурак подойдет и оборвет. И все. — Правильно! Уж если мечтать — так ни в чем себе не отказывать! — сказал Родик. — Никакой проволочки! Все исключительно через атмосферу, по воздуху… Я в Москве говорю: «Маша!» А Маша мне из Петербурга: «Слушаю!»… — Ох, чует мое сердце, неладно там… — тревожно произнесла Маша и показала на окна Сената. И снова коридоры Сената. Снова табличка: «Комиссия по устройству железных дорог». В зале, тоже смахивающем на зал суда, чуть поодаль от трибуны страдал Отто Франц фон Герстнер, а с трибуны вещал граф Татищев: — Климатические условия нашей страны послужат сильным препятствием к этому разорительному для населения России нововведению! И потому устройство железных дорог считаю на несколько веков преждевременным!.. Чиновник пробрался к Татищеву, положил перед ним бумагу: — Письмо графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту проекта Герстнера… — Отнесите это в «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера», — обозлился граф. — Пусть там и решают!.. А на набережной томительное ожидание короталось болтовней: — Надо было и мне туда, с Антоном Францевичем! Представился бы кем-нибудь пофигуристее, наврал бы с три короба, и пропустили бы как миленького, — вздохнул Родик. — Что же вы, Родион Иванович, думаете, что тама наших людей нет? — усмехнулся Тихон. — У нас, в Третьем жандармском, вас все знают как облупленного. — Это еще откуда? — Из донесений моих. — А про меня знают? — крикнул снизу Пиранделло. — Неужто нет. — И чо? — А ничо. Смеются с тебя. — И про меня, Тихон? — улыбнулась Маша. — Про тебя, Манечка, даже в Академию наук запрос посылали. Ты для их — явление! — Так уж и в академию… — усомнился Пиранделло. — Ну ничего, окромя гирь и козы! — рассердился Тихон. — Да на нашу тайную службу такие люди работают!.. И ученые, и литераторы, и торговый народ, и даже несколько графьев!.. И все без денег — исключительно из соображений ума и патриотизьма!.. Чиновник приоткрыл дверь с табличкой: «Особый комитет по рассмотрению заявления Герстнера» и прошмыгнул к светлейшему: — Ваша светлость… От графа Бобринского и инженера Мельникова в защиту железных дорог Герстнера… — Спасибо, братец. Иди с Богом. — Меншиков неторопливо стал разрывать документ на мелкие кусочки. Эта зала больше всего напоминала судилище. — Продолжайте, граф, — махнул рукой светлейший. Потоцкий воздел руки к небу и со страстью провинциального трагика закричал с трибуны: — Железные дороги помешают коровам пастись, а курам нести яйца!.. Отравленный паровозом воздух будет убивать пролетаюших над ним птиц… Сохранение фазанов и лисиц станет более невозможным! Дома по краям дороги погорят, лошади потеряют всякое значение! Сей способ передвижения вызовет у путешественников появление болезни мозга… Эту же болезнь получат и зрители, взирающие на такое передвижение со стороны!.. И вообще, путешествие будет страшно опасным, так как в случае разрыва паровоза вместе с ним будут разорваны и путешественники!.. Тут Герстнер поднялся и стал снимать развешанные чертежи, диаграммы, эскизы. Когда он сворачивал их в трубку, руки у него тряслись. Но он спокойно пересек зал, открыл дверь и, обернувшись к светлейшему, сказал всего лишь одну фразу: — А все-таки она вертится… И так захлопнул за собой дверь, что мелко изорванные клочки письма в защиту его железных дорог, подхваченные порывом сквозняка, поднялись в воздух словно стая снежинок… Так же спокойно Герстнер пересек набережную и с окаменевшим лицом стал раздавать свои личные вещи: Родику — брегет, Маше — медальон, Тихону — тощий бумажник… Скользнув по их лицам отсутствующим взглядом, Герстнер влез на парапет, прижал к груди проект и рулон чертежей, вздохнул и сказал хрипло: — Прощайте. Мне незачем больше жить. И бросился в темные воды Невы. — Федя!!! — резко крикнула Маша. Доивший козу Федор снизу увидел летящего над собой Отто Франца фон Герстнера и мгновенно поймал его в свои могучие объятия, не дав ему достигнуть губительных невских вод. Наверное, Герстнер истратил слишком много душевных сил, чтобы умереть достойно, и теперь, будучи лишенным возможности отойти в мир иной, рыдал, кричал и бился в истерике: — Не хочу жить… Не хочу! Варвары!.. Варвары!.. Пиранделло прижимал его к широкой груди, шептал по-бабьи: — Ну, будя… Ну, уймись, Антон Францыч… Будя… — Антон Францевич! Миленький, родненький!.. — причитала Маша. — Жизни себя решить — грех-то какой!.. Все будет хорошо! Вот увидите. — Манечка знает, что говорит… — лепетал испуганный Тихон. — Успокойтесь, Антон Францевич! — кричал Родик. — Немедленно успокойтесь!.. — Хорошо, — вдруг сказал Герстнер, лежа в руках Пиранделло. — Я останусь жить. Но пусть погибнет мой проект. Он никому не нужен. Герстнер дрыгнул ногами и швырнул в воду чертежи и проект. — Пиранделло! Держи Антона!!! — завопил Родик. Одновременно в воздух взвились четыре тела, одновременно в воду шлепнулись Родик, Маша, Тихон и коза Фрося… В апартаментах Герстнера на протянутых веревках сушилась мокрая одежда спасателей, чертежи, эскизы. Завернувшись в скатерть, как в тунику, Маша проглаживала утюгом чью-то мокрую рубаху. У жарко натопленной печи сушилась обувь, грелся голый Тихон в одной набедренной повязке. Его кремневый пистолет пеньковыми веревками был приторочен под левой подмышкой точно так же, как через полтораста лет станут носить оружие тайные агенты всего мира… Коза Фрося, укутанная в армяк Пиранделло, лежала на узкой софе, что-то жевала, трясла мокрой бородой… Босоногий Родик в халате на голое тело нервно расхаживал: — Стыдно, Антон Францевич, и недостойно интеллигентного человека!.. Сегодня ваша жизнь и ваш проект уже принадлежат… — Российской империи, — вставил дрожащий Зайцев. — А ты вообще молчи! Не умеешь плавать — нечего в воду прыгать! — разозлился Родик. — Все прыгнули — и я прыгнул, — виновато пробормотал Тихон. — Вы талантливый инженер, Антон Францевич!.. — Очень плохо в России жить инженеру, — простонал Герстнер. — Эх, Антон Францыч, — вздохнул Пиранделло. — А кому на Руси жить хорошо? — Как ты сказал, Пиранделло? — удивился Родик. — А чего я такого сказал?!.. Чуть что — сразу Пиранделло!.. — Я здесь совсем недавно, а уже заметил, что существование в России окружено такими стеснениями… — слабым голосом проговорил Герстнер. — Что каждый лелеет тайную мечту уехать отсюда куда глаза глядят, — подхватил Родик. — И заметьте, Антон Францевич, дело вовсе не в политической свободе. а просто в личной независимости, в возможности свободного передвижения, в обычном выражении естественных человеческих чувств… Зайцев в панике заткнул уши, закричал тоненько: — Я этого не слышал, господа! Вы этого не говорили!.. — Ой, да не верещи ты, инакомыслящий! — поморщился Родик. — Будто на облаке живешь… Маша поплевала на утюг: — Родион Иваныч! Тихон!.. Золотце вы мое! Чем друг с дружкой собачиться — подумали бы, что дальше делать. Тихон неуверенно почесал в затылке: — Есть, конечно, один человек. Он и по нашему департаменту проходит, и с Алексан Христофорычем на короткой ноге. Он слово скажет — на всю Россию слышно. Но… Очень любит это самое… Тут не грех и сброситься… Тихон подошел к столу, развязал нагрудный кожаный мешочек и вынул оттуда несколько смятых ассигнаций. Герстнер пораженно приподнялся на постели. Тихон сказал: — Вот. Все, что есть. — Откуда это у тебя? — насторженно спросил Пиранделло. — Премия, — с милой гордостью ответил Тихон. — За что?! — вскричал Родик. — За вас, — скромно улыбнулся тайный агент. Герстнер потерял сознание и упал на подушки. Следующим утром Родион Иванович вел под руку редактора и издателя «Северной пчелы» Фаддея Венедиктовича Булгарина. — Ах, Фаддей Венедиктович! Вы же не только светоч российской словесности, но и рупор передовой общественной мысли… — Вы мне льстите… Однако чем могу служить? — Вы, конечно, наслышаны о проекте Герстнера? — В общих чертах, — осторожно сказал Булгарин. Родик достал из кармана конверт, протянул его Булгарину: — Вот здесь письмо, объясняющее выгоды устроения железных дорог. Мы льстим себя надеждой, что если к этому наброску вы приложите хоть частицу своего тонкого ума и высокого таланта — эта штука станет посильнее, чем «Фауст» Гете! — Вы, уважаемый Родион Иванович, не очень ясно представляете себе все тонкости издательского дела… И тут Родик вложил в руку Феддея Венедиктовича пачечку денег: — На нужды отечественной литературы, дорогой Фаддей Венедиктович. — Родик смотрел на Булгарина ясными, безгрешными глазами. Они остановились у входа в редакцию «Северной пчелы». — Надеюсь, завтра вы сможете уже прочесть статью, любезный Родион Иванович, — поклонился Булгарин и вошел в подъезд редакции. Оставшись один, Родик в восторге от самого себя вдруг по-мальчишески подпрыгнул, сотворил в воздухе этакое коленце и умчался. Войдя в свой кабинет, Булгарин увидел следующую картину: в кресле для посетителей, не по-русски раскованно, сидел чрезвычайно симпатичный, худенький и элегантный человечек с длинными вьющимися волосиками и ангельским лицом с большими голубыми глазами. Это был Иван Иванович. В левой руке Иван Иванович держал дамскую дымящуюся пахитоску, а в правой — длинную сверкающую шпагу. Острие клинка упиралось в горло огромного швейцара Семена, пригвожденного к стене. Руки Семен держал на затылке. — Что?.. Что такое?!.. — ошеломленно спросил Булгарин. — Ну, что же ты, Семен? — очаровательно улыбнулся Иван Иванович. — Докладывай, шалун. Докладывай… — К вам пришли, Фаддей Венедиктович… — сдавленно произнес Семен, боясь шелохнуться. — Кто пришел? — игриво спросил Иван Иванович и пощекотал горло Семена клинком шпаги. — Проказник!.. — Господин Иванов… — в ужасе прохрипел Семен. — Умница, — похвалил его Иван Иванович. — А теперь ступай на место, и пока я не выйду отсюда, к Фаддею Венедиктовичу никого не впускай. И убегать не вздумай — зарежу, как кролика. Он убрал шпагу от горла Семена и сообщил ему начальную скорость легким уколом в зад. Семен пулей вылетел за дверь. Иван Иванович положил на стол толстую пачку ассигнаций и вежливо указал клинком шпаги на редакторское кресло: — Присаживайтесь, Фаддей Венедиктович. Садитесь, садитесь. У меня тут возникло к вам одно маленькое, ну буквально крохотное дельце… В пригостиничном трактире Герстнер потрясал свежим номером «Северной пчелы» и кричал: — Я его на дуэль вызову!.. — Нет! Это я его вызову на дуэль… — Родик вырвал газету у Герстнера. — «Светоч российской словесности…» Мать его за ногу! Извини, Машенька… — Как же это он?.. — Пиранделло смял оловянную кружку в комок. — «Как, как»! Взял деньги, чтобы написать статью за железные дороги, а написал против! — Родик бросил газету под стол. — Не ожидал я от Фаддея Венедиктовича, — вздохнул Зайцев. — С ним сам Алесандр Христофорович на короткой ноге… — Я б им обоим ноги из задницы выдернул… Извини, Манечка, — сказал Пиранделло. — Федор! — вскричал Зайцев. — Я этого не слышал! Наш Александр Христофорыч… — Ваш Александр Христофорович еще две недели тому назад обещал устроить мне аудиенцию у царя, — желчно проговорил Герстнер. — Где эта аудиенция?! — Герстнер выругался по-немецки и тут же галантно извинился: — Простите меня, Мария. — Нужен прямой выход на самого царя! — решительно сказал Родик, но тут же сник и честно признался: — А как это сделать — ума не приложу… — Но это-то проще всего! — воскликнула Маша и поднялась из-за стола. — Чего же вы раньше-то молчали?! Эх, вы… В Летнем саду на берегу пруда Николай в окружении фрейлин кормил лебедей. Каждая держала в руках кулек с кормом, и государь вот уже несколько раз подряд воспользовался услугами одной и той же фрейлины. Это было тут же замечено стоявшими наверху придворными: — Поздравляю. Сегодня государь особенно благосклонен к вашей дочери… Я искренне рад за вас. — Спасибо, мой друг! Ваше последнее повышение в чине благодаря очарованию вашей жены меня тоже очень радует!.. Вдруг все лебеди, как по команде, повернулись и поплыли к другому берегу. Царь растерянно посмотрел им вослед и увидел на противоположному берегу Машу. Лебеди подплыли к Маше, вытянули к ней шеи, что-то залопотали. Маша рассмеялась. Лебеди тоже… Николай грозно крикнул Маше: — Сударыня! Благоволите подойти ко мне! — С удовольствием, ваше величество, — ответила Маша и легкой, грациозной походкой направилась к царю. Лебеди поплыли за ней. Царь невольно залюбовался Машей, расправил усы, придал лицу томность и спросил: — Кто вы, дитя мое? — Меня зовут Мария, ваше величество, — улыбнулась Маша. Фрейлины презрительно разглядывали Машу. Одна достаточно громко сказала по-французски: — Она даже реверанс не может сделать!.. — А что такое «реверанс»? — тут же спросила по-французски Маша, чем привела царя в неслыханное удивление! — И одета как чучело!.. — сказала другая фрейлина по-немецки. — Что вы говорите? — огорчилась Маша на немецком языке. — А мне казалось, что вполне прилично… Очень жаль. — Она вообще выглядит отвратительно! — по-английски сказала третья фрейлина. Маша совсем было расстроилась, но посмотрела на царя и спросила его по-русски: — Это действительно так, ваше величество? Николай оправился от изумления и поспешил успокоить Машу: — Что вы! Что вы, дитя мое!.. Это шутки… — Николай гневно повернулся к фрейлинам: — Это недобрые и недостойные шутки! Он любезно взял Машу под руку и повел по аллее Летнего сада. — Откуда вы знаете языки, дорогая Мари? — спросил Николай. — Я их не знаю, ваше величество… Я просто слышу и стараюсь понять… А уж отвечается как-то само по себе. — Но это невозможно! — Возможно, ваше величество. Нужно быть только очень внимательной к людям. Вы никогда не пробовали? — М-м-м… Прелестница!.. — Николай прильнул губами к руке Маши. — Поедемте ко мне, Мари! Поговорим… Послушаем музыку… — С удовольствием, ваше величество, — просто ответила Маша. Притаившийся за кустом Зайцев всхлипнул и в ужасе закусил себе ру- ку… Объединенные любовью к Маше Герстнер, Родик, Тихон и Пиранделло в панике мчались по Петербургу. — Если бы я не знал, как у вас подозрительно относятся к браку с иностранцем, — я бы тут же сделал ей предложение!.. — на бегу кричал задыхающийся Герстнер. — Да я его сейчас своими руками с престола свергну! — орал Пиранделло, громыхая сапогами. — Не посмотрю, что царь.. Я ее, нашу Манечку, раньше всех полюбил и в обиду не дам!.. Тихон чуть не плакал на бегу: — Боженька милостивый!.. Сохрани рабу божью Марию от его величества!.. Нешто нам неведомо, как он с девицами обращается?!.. В кои-то веки промеж государственных дел по безопасности Отечества пришла ко мне моя личная любовь!.. — Прекрати причитать! — рявкнул на него Родик. — Вспомни точно, что он ей сказал? Какими словами?.. — Поедем, говорит, ко мне… Музычку послушаем… И она, рыбка наша… — Быстрей!!! — скомандовал Родик и вырвался вперед. — «Музычку послушаем»… Мало ему придворных потаскух!.. «Музычку послушаем»! Прием-то еще какой гнусный, затасканный! Пошляк!.. В тех же покоях, где Николай обычно развлекался с фрейлинами, музыкальная шкатулка играла уже знакомую нам мелодию. На широкой кровати под балдахином Маша, как могла, отбивалась от откровенных притязаний монарха в уже расстегнутом мундире. — Мари!.. Я влюблен… Запах вашего тела… Хотите быть первой фрейлиной двора? Сольемся в едином экстазе!.. — бормотал царь. — Ваше величество, нужно принять господина Герстнера… — уворачиваласъ Маша от царских объятий. — И как можно скорей. Это необходимо всей России… — Да, да!.. Конечно!.. Завтра же я приму его!.. Я сделаю для тебя все! А сейчас!.. Божественная!!! Николай на секунду замешкался. Маша вырвалась и вскочила на ноги. Прижавшись спиной к стене, она рассмеялась и сказала царю: — Хорошо, хорошо… Успокойся, миленький! Но завтра же господин Герстнер должен 6ыть здесь. Ладно? — Завтра же! Завтра же!.. — в восторге закричал царь и бросился к Маше, срывая с себя мундир. — Ну, а теперь помоги и мне, Господи, — устало вздохнула Маша и просто растворилась в глухой стене. С раскрытыми объятиями Николай так и влип в то место, где только что была Маша. Он потрясенно оглянулся, потом схватил колокольчик и яростно затрезвонил. Дверь отворилась, показалась физиономия лакея. — Фрейлину сюда немедленно! — в нетерпении закричал царь. — Какую, ваше величество? — Любую! И как можно быстрей!.. Гонимые жаждой мести за поруганную честь своей любимой, Герстнер, Пиранделло, Тихон и Родик ворвались через арку Главного штаба на Дворцовую площадь так, словно собирались с ходу взять Зимний дворец! Добежав почти до Александрийского столпа, они вдруг увидели спокойно идущую через площадь Машу. Мокрые, измученные, задыхающиеся, они остановились как вкопанные. — Батюшки! — удивилась Маша. — Да что это с вами? Куда это вы? Никто не ответил ей ни слова. Каждый с испугом оглядывал Машу, отыскивая на ней следы царского насилия… И тогда Маша внезапно поняла, что так взволновало ее друзей. Она подмигнула им и сделала успокоительный жест рукой — дескать, не волнуйтесь, братцы, все в порядке! На следующий день у отеля «Кулон» прифранченного Герстнера сажали на извозчика всей компанией: Пиранделло снимал с Герстнера невидимые пушинки, Зайцев поправлял на нем жабо, Родик наставлял: — Больше выпячивайте военные выгоды проекта! И не сутультесь. Государь ценит бравый вид и отменную выправку. Маша обняла Герстнера, расцеловала его в обе щеки: — С Богом… В приемной императора придворные, фрейлины, титулованные хозяева русского извоза, генералы и министры в ожидании государя разбились на маленькие группки. Шептались, любезничали, интриговали — словом, очень старались не обращать внимания на стоны, вздохи и ритмичное поскрипывание, доносившееся сквозь знакомую нам уже мелодию музыкальной шкатулки из-за двери царских покоев. Только какой-то старичок-генерал переходил от одной группки к другой и жало6но спрашивал: — Прощу прощения, господа… Вы не видели моей жены? Когда он с тем же вопросом обратился к Герстнеру, стоявший рядом Бенкендорф прислушался и ответил: — Думаю, что она вот-вот появится, генерал. Стоны из-за двери перешли в финальный вопль и оборвались. Замолкла и музыкальная шкатулка. Мужчины тут же перестали шептаться и одернули свои мундиры, фрейлины прекратили щебетать и привели в порядок платья и прически. Отворились двери царских покоев, и государь явил придворным свой победительный лик. Из-за его спины выпорхнула молоденькая жена старичка-генерала и торжествующе оглядела всех женщин в приемной. Генерал бросился к ней: — Где вы были, Катрин?!.. Жена генерала скосила глаза на государя и ответила: — В раю! Николай польщенно улыбнулся и громко объявил: — Сегодня я приму всех, господа! В номере у Герстнера в тягостном ожидании полукругом сидели Маша, Родик, Тихон, Федор и коза Фрося. Завороженно уставившись в одну точку, они не могли оторвать глаз… …от большого, подсвеченного сзади, аквариума, в котором суетилась уйма нарядных разноцветных рыбок. Таинственность рыбьего мельтешения очень напоминала приемную государя-императора… Федор тяжело вздохнул, сказал, не отводя глаз от аквариума: — Как-то там наш Антон? Хоть бы глазом глянуть… Не в силах оторваться от аквариума, Маша спросила: — Ну неужели люди ничего не могут придумать, чтобы видеть через дом, города, губернии?.. — А нам, агентам, насколько было бы легче! — сказал Тихон. Родик с ходу подхватил идею: — Сидеть бы вот так дома, смотреть бы вот в такой, примерно, аквариум и наблюдать, что происходит сейчас во дворце! И слышать, кто что сказал… — Так тебе все и покажут — держи карман шире, — пробормотал Федор, а Фрося заблеяла, будто рассмеялась. А в это время взволнованный Герстнер говорил царю: — …Между Петербургом и Москвой по железной дороге можно будет за двадцать четыре часа перевезти пять тысяч человек пехоты, пятьсот конников со всей артиллерией, обозом и лошадьми… — Да, это заслуживает внимания, — сказал Николай. — 0днако, должен признаться, я не люблю войны — она портит солдат, подрывает дисциплину в армии и очень пачкает мундиры!.. — Ваше величество, — сказал граф Татищев, — паровая тяга не может быть допущена у нас, ибо полное отсутствие каменного угля в России повлечет за собой истребление русских лесов… — Эта затея так же нелепа, ваше величество, как если бы вдруг Россия вздумала закупать пшеницу в заморских странах, — подхватил граф Бутурлин. Николай улыбнулся оригинальному сравнению — все рассмеялись. — Чугунные колеи уничтожат извозный промысел, ваше величество, — поклонился князь Меншиков. — Крестьяне лишатся хлеба насущного и счастливой возможности платить подати и оброки своим господам. — Вот это уже деловой разговор, — усмехнулся Бенкендорф. Меншиков на секунду смешался, но тут же поспешил добавить: — А потом, ваше величество, отчего же господин Герстнер не построил такие же дороги в своей Австрии? Не водятся ли там за ним какие-либо грешки, от коих он и бежал к нам в Россию со своими странными, чуждыми нам идеями? Царь вопросительно посмотрел на Бенкендорфа. Тот сказал: — Ну, это легко проверить… Потоцкий решил поддержать Меншикова и бездумно воскликнул: — Ваше величество! Что может сравниться с нашей простой, верной, истинно русской лошадкой?! А выдумки господина Герстнера… Что-то в этом есть… Иудейско-масонское!.. Николай удивленно глянул на Бенкендорфа. Шеф жандармов ответил ему легкой улыбкой и отрицательно покачал головой. — А что министр финансов? — спросил успокоенный Николай. — У нас на такие забавы денег нет, ваше величество. Но Герстнер не сдался: — Ваше величество, все доводы моих противников основаны на предположениях, а не на инженерном расчете. Строительство двадцати пяти верст железной дороги с оплатой паровозов в Англии и вагонов в Бельгии обойдется в три миллиона рублей. Я предлагаю в виде опыта построить такую дорогу увеселительного характера между Петербургом и Царским Селом. Там как раз двадцать пять верст… Фрейлины восторженно зааплодировали. Николай строго обернулся. Аплодисменты мгновенно смолкли. Царь спросил Герстнера: — На какие деньги? — Я завтра же открою акционерное общество и соберу эту сумму в течение суток! — уверенно ответил Герстнер. Николай увидел умоляющие глаза жены старичка-генерала. — Быть по сему, — сказал он. — Пробную увеселительную дорогу я дозволяю. Молоденькая генеральша восторженно запрыгала, захлопала в ладоши. Царь с улыбкой взглянул на нее и сказал: — Раз мой народ хочет железную дорогу — он будет ее иметь! Вместе с тем, господин Герстнер, прошу соблюдать условия нашего уговора. Пункт первый — никаких государственных субсидий! Пункт второй — ваше акционерное общество будет контролировать граф Бенкендорф. Пункт третий — все проекты воксалов буду утверждать лично я.1 2 3 4

 лего ниндзя го синий ниндзя    
 http://plitkaoboi.ru/oboi/zambaiti-parati/carpet/98307/