58 с Половиной или записки лагерного придурка

Ежемесячно публиковалось в журнале "Киносценарии". I. МОСКВА — ПОДОЛЬСК — МОСКВА В отличие от большинства моих близких друзей — и особенноподруг — я человек толстокожий, с малочувствительной нервной сис-темой и бедным воображением. Вежливо слушаю, но скучаю, когда рас-суждают про летающие тарелочки, снежного человека, Нострадамуса,бабу Вангу и бывших супругов Глоба. Никаких предчувствий у менясроду не бывало, а что касается вещих снов, то я и простых, неве-щих, не вижу. Не было у меня предчувствия беды и в день, сильно изменившиймою биографию — 19 апреля 1944 года. Мы — т.е., я и моя невеста Нинка — стояли на перроне Курскоговокзала. Стемнело, шел унылый, прямо-таки осенний дождик, и Нинки-но лицо было мокрым — наверно, от дождя, но мне хотелось думать,что от слез: она ведь провожала меня в армию, а до конца войны бы-ло больше года. Вот у нее что-то вроде предчувствия было: — Я чувствую, ты очень плохо поедешь. А я ее разубеждал: почему это плохо? Всю войну в эвакуации якатался без билета, на подножках вагонов, на буферах, а то и накуче каменного угля — голышом, чтобы не запачкать одежду. А сегод-ня я ехал добровольцем в часть, и мне в военкомате дали вместе снаправлением билет до Тулы — и представьте, в купейный вагон. За-мечательно поеду, так я и не ездил никогда! Но она талдычила своё: — Нет, я чувствую: плохо поедешь. Для себя я это истолковывал просто: конечно, ей грустно рас-ставаться неизвестно на сколько с парнем, влюбленным до слепоты.Она-то меня совсем не так любила, но относилась хорошо, в этом яне сомневался — почему же не поплакать на прощанье? — 2 — Очень гордый собой и Нинкиными слезами, я обнял ее, поцеловали поехал в 38-й учебный запасной полк. Но до Тулы не доехал. Только я расположился на своем месте и по-хозяйски расстелилшинель, чтобы поспать по-человечески, как дверь отворилась и в ку-пе вошли трое: проводник, милиционер и штатский. — Ваши билеты, пожалуйста. На билеты трех других пассажиров они глянули мельком, а моимзаинтересовались. — Тут что-то не так, — сказал штатский. — Что за нитки? Я объяснил, что нитками сшили все мои проездные документы ввоенкомате. — Нет, это надо проверить. Сейчас будет Подольск, сойдем, вы-ясним. Тут я забеспокоился, даже заволновался. Стал втолковывать им,что вот, первый раз за всю войну еду как человек, в хорошем ваго-не… Слезем, а как потом добираться до Тулы? — Да ты не бойся, — утешил меня штатский. — Проверим, и пое-дешь дальше этим же поездом. До Подольска было ехать еще с полчаса. Проводник вышел из ку-пе, а с двумя оставшимися мы коротали время в дружеской беседе.Услышав, что я был студентом ВГИКа, они проявили естественный ин-терес к киноискусству: правда ли, что Любовь Орлова — жена режис-сера Александрова? Да, правда. Поезд остановился. Мы выскочили из вагона. ("Ребята, давайтепобыстрее! — торопил я. — Хочется поспеть до отправления. Ведь набуферах ездил, на подножках, а тут…" — "Да поняли мы, поняли.Успеем"). Бегом мы промчались вдоль состава, вбежали в комнату же-лезнодорожной милиции — в торце станционного здания. Там нас — 3 -встретил низкорослый субъект в хромовых сапогах и пальто неприят-ного серозеленого цвета. Физиономия у него была тоже неприятная. — Расстегнитесь. Я расстегнул шинель; он быстро и умело обыскал меня. Теперь ясказал бы "прошмонал" — но тогда я лагерной фени не знал. И тем неменее — сам не понимаю почему — спросил совсем по-лагерному: — Чего ищешь, начальник? — А что? Ничего нет? К моему удивлению он отстегнул цепочку английских булавок,которые мама прицепила к нагрудному карману, и отложил в сторону. Трудно поверить, но я ведь и после этого ничего не заподоз-рил! Я же говорю: бедное воображение. Милиционер куда-то исчез, а я с двумя штатскими опять помчал-ся по платформе — в обратном направлении. Опять попросил: — Быстрее, ладно? И опять мне ответили: — Успеем. Но вместо того, чтобы посадить меня в вагон, мои провожатыесвернули направо. Мы пробежали через зал ожидания и оказались напривокзальной площади. Там стоял — прямо как в дешевом романе -"черный автомобиль с потушенными фарами". А попросту — черная эмка. Вот тогда — только тогда! — я понял: это арест. За что, поче-му — этого я не успел подумать. Да в те времена арест был такимпривычным, неприятным, но никого не удивлявшим делом, как, скажем,дождь или мороз. Я даже не испугался. А в голове промелькнули двекоротенькие мысли. Об одной я вспоминаю с удовольствием, о второй- со стыдом. Собственно, первая была даже и не мысль, а так, ви-денье. Мне представилось какое-то помещение, где на грязном полу — 4 -спят вповалку плохо одетые люди — то, что я часто видел в эвакуа-ции, хотя бы на вокзалах. "Десять лет. Переваляемся!" — с уверен-ностью сказал мне так называемый внутренний голос. А вторая, стыдная, мысль была такая: в рюкзачке у меня двебанки, сгущенка и свиная тушонка. Я их собирался съесть в Тулевдвоем с Юликом Дунским, а теперь имею право съесть все один. Юлик тоже пошел добровольцем и получил направление в ту жечасть. Только уехал на четыре дня раньше. Когда через год мывстретились в Бутырках, выяснилась, кстати, тайна моего купейноговагона. Юлику дали билет в общий; там было тесно, и он пошелискать, где попросторней. Поэтому чекистам пришлось в поисках"объекта" пройти чуть ли не полсостава; Подольск проехали и вМоскву возвращались с добычей поездом. Неудобство, конечно. Вотпочему мне дали билет в купе, с точно обозначенным местом.**) А вообще-то, как подумаешь — к чему такие сложности? Позвони-ли бы по телефону, сказали: "Возьмите сухари, кое-что из белья иявитесь в такую-то комнату на Лубянку". Явились бы как миленькие,без звука!.. Но нет, они играли в свои игры: мы, вроде, настоящиепреступники, а они, вроде, настоящие сыщики. Казаки-разбойники!.. Так вот, посадили меня в черную эмку, и мы поехали. Сопровож-дающие поглядывали на меня с пакостными улыбочками. Могу их по-нять: такого доверчивого идиота им, видимо, еще не приходилосьарестовывать.***) — На Лубянку везете? — мрачно спросил я. — Куда надо, — весело ответили они. И на этом окончилась моя вольная жизнь. Могу только добавить,что когда доехали "куда надо", а именно на Малую Лубянку, и машинаостановилась в ожидании, пока откроются железные ворота, — прямо — 5 -напротив костела, — я заговорил. (А по дороге молчал, к их разоча-рованию: наверно, хотели бы, чтоб уговаривал отпустить, уверял,что это недоразумение — я ни в чем не виноват). Заговорив, сказал: — Дайте поссать. Они разрешили, и я с удовольствием пописал на свою первуютюрьму. Примечания автора *) У моего любимого Феллини одно название я украл уже давно:воспоминания о Каплере и Смелякове, опубликованные в альманахе"Киносценарии", озаглавлены "Амаркорд-88". С легкими угрызениямисовести краду второе. 58 — это "политическая" статья старого УК, вкоторой было полтора десятка пунктов. Наш, восьмой — "террор" -как раз посередине, на полпути. **) В военкомате, конечно, знали, что по дороге в часть насарестуют. Вот почему, когда я пришел за документами, в комнатусбежались сотрудники из других отделов. Они смотрели на меня с ин-тересом; а сейчас мне кажется, что и с жалостью — по крайней мереодин из них, интеллигентного вида еврей капитан. ***) "Здесь Гёте ошибается". Им приводилось арестовывать и нетаких: Юлик Дунский вел себя еще глупей. Когда его привезли на Лу-бянку и ввели в кабинет, где сидели два подполковника и майор,один из офицеров сказал: — Ну, товарищ Дунский, догадываетесь, почему вы здесь? И он решил, что его как добровольца, да еще знающего немногонемецкий язык, хотят послать в школу, где готовят разведчиков. Он — 6 -тонко улыбнулся и ответил: — Догадываюсь. — Тогда садитесь и пишите показания о своей антисоветской де-ятельности. — Пардон, — сказал Юлик. — Тогда не догадываюсь. Происходил этот разговор 15-го апреля 1944 г. II. Г И М Н А З И Я На тюремном жаргоне тех лет у каждой из московских тюрем былакличка; Сухановка называлась "монастырь", Большая Лубянка — "гос-тиница". Ее гордостью были паркетные полы: до революции в этомвысоком здании, огороженном со всех сторон серыми кагебешными гро-мадами, помещалась гостиница страхового общества "Россия". Остри-ли: раньше страховое, теперь страховое. А Малую Лубянку, двухэтаж-ную внутреннюю тюрьму областного НКВД, нарекли "гимназией". Гово-рят, там когда-то действительно была женская гимназия. Привезли меня туда ночью и сразу же повели на допрос. В боль-шом кабинете было четверо чекистов: полковник, подполковник и двамайора. Майоры помалкивали, а старшие вели допрос. Один из них,благообразный блондин, был серьезен и вежлив, другой, видом пога-же, время от времени симулировал вспышку праведного гнева и ни стого ни с сего принимался материть меня. Известная полицейская иг-ра — "добрый" следователь и "злой". Но я-то с ней познакомилсявпервые. А вообще, ничего особенного в тот раз не произошло. Мнепредъявили бумагу, в которой было сказано, что я участник антисо- — 7 -ветской молодежной группы — а про террор, который в нашем делестал главным пунктом обвинения, не говорилось ни слова. Фамилииполковника и подполковника я забыл, майоров почему-то запомнил:один, черноволосый, с красивым диковатым лицом, был Букуров, адругой, похожий на артиста Броневого в роли Мюллера, был Волков. СБукуровым я больше не встречался, а с Волковым беседовал несколькораз, и об этом расскажу чуть позже. По окончании допроса меня отвели в бокс — маленькую, примернодва на полтора, камеру без окон и без мебели. Надзиратель отдалмне мамины оладьи из сырой картошки, открыл тушонку и банку сгу-щенного молока. Все это я тут же сожрал, не почувствовав, впрочем,вкуса, расстелил на полу шинель*) и сразу заснул очень крепкимсном. Разбудил меня, не знаю через сколько времени, пожилой надзи-ратель — пошевелил сапогом и сказал с неодобрением: — Пахали, что ли, на них… И отвел меня в камеру. О камерах и сокамерниках будет отдельный разговор, а пока чтоо следователе Волкове. Похоже, что на Малой Лубянке он был главныминтеллектуалом — тем, что англосаксы называют "mastermind". Не онли сочинял сценарии наших дел? На допросах Волков придерживался роли строгого, но справедли-вого учителя. Его огорчала малая сообразительность ученика: предс-тавляете, Фрид не знает даже разницу между филером и провокато-ром?! Я действительно не знал. В первый же день я признался: да, мы с ребятами говорили, чтобрать плату за обучение — это противоречит конституции. Говорили ипро депутатов Верховного Совета, что они ничего не решают. Но ког-да я пытался протестовать: разве это антисоветские разговоры? — — 8 -Волков, вздохнув, терпеливо разъяснял мне, что к чему. — Сознайтесь, Фрид — вы сказали бы об этом у себя в институ-те, на комсомольском собрании? — На собрании? Нет, не сказал бы. — Так как же назвать такие высказывания? Советские? — Ну… Не совсем… Несоветские. — Фрид, вы же интеллигентный человек. Будьте логичны. Несо-ветские — значит антисоветские. Великий гуманист Максим Горькийочень точно сформулировал: кто не с нами — тот против нас. — Но почему антисоветская группа? — Что же вы, сами с собой разговаривали? — В компании друзей. — Давайте я вам покажу толковый словарь Даля или Ушакова…Компания, группа — это же синонимы! Заметьте, никто не говорит,что у вас была антисоветская организация. Группа. Группа была…Вы согласны? Я соглашался. Сначала с тем, что несоветское и антисоветское- это одно и то же, потом, что группа это не организация, потомеще с чем-то, и еще, и еще. Соглашался, хотя уже понимал: коготокувяз — всей птичке пропасть. Но ведь мы не считали себя врагами;комсомольцы, нормальные советские ребята, мы чувствовали за собойвину — как ученики, нарушившие школьные правила. И изо всех силстарались доказать учителям, что мы не такие уж безнадежные: види-те, говорим правду; то, что было, честно признаем. Если бы мы и вправду были участниками вражеской группы илитам организации — это для них разницы не составляло, — то и держа-лись бы, думаю, по-другому. Хитрили бы, упирались изо всех сил.Конечно, под конец они все равно сломали бы нас — но не с такой — 9 -легкостью. Меня ведь и не били даже. Сажали два раза в карцер**)на хлеб (300 г) и на воду; держали без сна пять суток — но не лу-пили же резиновой дубинкой, не ломали пальцы дверью. На основании личного опыта я мог бы написать краткую инструк-цию для начинающих следователей-чекистов: "Как добиться от подс-ледственного нужных показаний, избегая по возможности мер физичес-кого воздействия". Пункт I. Для начала посадить в одиночку. (Я сидел дважды, двенедели на Малой Лубянке и месяц на Большой). Пункт II. Унижать, издеваться над ним и его близкими. ("Фрид,трам-тарарам, мы тебя будем судить за половые извращения. "Поче-му?" — "Ты, вместо того чтобы е… свою Нинку, занимался с ней ан-тисоветской агитацией"). Пункт III. Грозить карцером, лишением передач, избиением, де-монстрируя для наглядности резиновую дубинку. Пункт IV. Подсадить к нему в камеру хотя бы одного, кто насвоей шкуре испытал, что резиновая дубинка — это не пустая угроза.(С Юликом Дунским сидел Александровский, наш посол в довоеннойПраге. Его били так, что треснуло нёбо. А я чуть погодя расскажу о"териористе" по кличке Радек). Пункт V. Через камерную "наседку" внушать сознание полнойбесполезности сопротивления … и т.д. Думаю, что подобная инструкция существовала. Во всяком слу-чае, все мои однодельцы подвергались такой обработке. Различалисьтолько частности; так, Шурику Гуревичу его следователь Генкин,грузный медлительный еврей, говорил: — Гуревич, лично я не бью подследственных. Я позову трех над-зирателей, вас положат на пол, один будет держать голову, другой — 10 -ноги, а третий будет бить вас по пьяткам вот этой дубинкой. Этоочень больно, Гуревич, — дубинкой по пьяткам! Гуревич верил на слово и подписывал сочиненные Генкиным "при-знания". Излюбленную следователями формулу "готов дать правдивыепоказания" мы несколько изменили (в разговорах между собой, конеч-но): "готов дать любые правдивые показания". Должен сказать, чтопосле первых недель растерянности и острого ощущения безнадежностик нам возвратилась способность шутить, относиться к своему положе-нию с веселым цинизмом. Ведь были мы довольно молоды — 21-22 года;а кроме того, инстинкт самосохранения подсказывал, что чувствоюмора поможет все это вынести. Ну разве можно было без смеха выслушивать такое: — Вы с Дунским пошли в армию добровольцами, чтобы к немцамперебежать. — Расстегнуть ширинку, показать? — Ты эти хохмочки брось! Знаешь, сколько на этом стуле сиделоевреев — немецких шпионов?! — Это говорилось с самым серьезным ви-дом. Впрочем, у них достало здравого смысла эту версию не разви-вать: хватало других обвинений. А в том, что мы все подпишем, онине сомневались. Меня следователь пугал: — Мы из тебя сделаем мешок с говном! — А из говна конфетку? — слабо окусывался я. Близко познакомился с резиновой дубинкой Юлик Дунский. Былоэто так. В середине следствия (а мы провели на Лубянке почти год)Юлика повели на допрос не к его следователю, а куда-то в другоеместо. Ввели в комнату, где сидел за маленьким столом и что-то пи-сал незнакомый офицер; подвели к шкафу — обыкновенному платяному — 11 -шкафу с зеркальной дверцей — и сказали: — Проходите. Он не понял, даже немного испугался: в шкаф? Может, это каме-ра пыток? Но шкаф оказался всего лишь замаскированным тамбуром пе-ред дверью генерала Влодзимирского — начальника следственной частипо особо важным делам. Генерал был импозантен: не то поляк, не то еврей с чернымибровями и седыми висками. — Садитесь, Дунский, — сказал он. — И расскажите мне откро-венно, что у вас там было. И Юлик решил, что вот наконец появился шанс сказать большомуначальнику всю правду, раскрыть глаза на беззакония его подчинен-ных: ведь не было же никакой "антисоветской группы", никаких "тер-рористических высказываний" — все это выдумка следователей; всенаши "признания" — липа!.. Он стал рассказывать, как мы вернулисьиз эвакуации, встретились в Москве со школьными друзьями, с Во-лодькой Сулимовым, побывавшим на фронте и тяжело раненым, с егоженой Леночкой Бубновой, с Лешкой Суховым, Шуриком Гуревичем…Да, разговаривали, да, высказывали некоторые сомнения, но чтоб го-товить покушение на Сталина — это же бред, честное слово, такогоне было и быть не могло!.. Генерал слушал, слушал, потом изрек: — Я надеялся, что вы чистосердечно раскаялись — а вы мнерассказываете арабские сказки?! Достал из ящика резиновую дубинку — такую каплевидную, с гоф-рированной рукояткой — вышел из-за стола, замахнулся и изо всейсилы ударил по подлокотнику кресла, в котором сидел Юлий. Тот дер-жал руки на коленях. Отнял ладони — и увидел на брючинах влажные — 12 -отпечатки: так моментально вспотели руки в ожидании удара. Юлик рассказывал, что на него навалилось такое отчаянье, та-кая злость — в том числе на себя, за глупую доверчивость — что онкрикнул: — Я думал, вы действительно хотите узнать правду. Но вам неэто нужно… Не буду ничего говорить! Влодзимирский постоял немного, помахивая дубинкой, потом бро-сил ее на стол. Приказал: — Уведите этого волчонка. И волчонка повели обратно в камеру. Меня к Влодзимирскому не водили; вот у Шварцмана, его замес-тителя, я побывал — в конце следствия. Это был тучный человек слицом бледным от бессонницы. На воле я бы его принял за перегру-женного работой главного инженера какого-нибудь большого завода. — Фрид, — сказал он внушительно. — Мы вас, может быть, нерасстреляем. — Я знаю. Он поглядел на моего следователя майора Райцеса, потом на ме-ня и спросил: — А как вы думаете, сколько вам дадут? На их лицах я увидел выражение обыкновенного человеческоголюбопытства. — Десять лет. — Ну и как? — Хватит с одного еврейского мальчика. Оба хихикнули и на этом разговор окончился. Меня действитель-но не расстреляли. Расстреляли самого Шварцмана — в 53-м вместе сВлодзимирским и другим заместителем следственной части по ОВД пол- — 13 -ковником Родосом. Этот заслуживает отдельного рассказа. Он зашел поглядеть на меня перед нашим переводом с Малой наБольшую Лубянку. Маленький, рыжий, с неприятной розовой физиономи-ей, он в тот раз был в штатском — в светлосером хорошем костюме.Снял пиджак, повесил на спинку стула и стал расхаживать по кабине-ту, заложив за спину короткие ручки, поросшие рыжим пухом. Набрючном ремне — прямо на копчике — была у него желтая кобура кро-хотного пистолета. По-моему, он нарочно повернулся ко мне задни-цей, демонстрируя эту кобуру — видимо, представлялся себе зловещейи романтической фигурой. К этому времени я уже признался во всех несуществующих грехахи твердо стоял только на том, что о наших "контрреволюционныхнастроениях" ничего не знали Нина Ермакова, моя невеста, и двадруга детства — Миша Левин и Марк Коган. (Я не подозревал, что ониуже арестованы). Мое упрямство Родосу не понравилось и, как сооб-щил мне мой следователь, полковник отозвался обо мне так: "поменьшей мере мерзавец, а может быть, и хуже". Странная формула; нофразу, мне кажется, достойную войти в историю, он сказал ЮликуДунскому: — Про нас говорят, будто мы применяем азиатские методы веде-ния следствия, но (!) мы вам докажем, что это правда. Это о Родосе рассказывал на ХХ съезде Хрущев: — Этот пигмей, это ничтожество с куриными мозгами, осмеливал-ся утверждать, будто он выполняет волю партии! Речь шла о пытках, которым Родос лично подвергал не то Эйхе,не то Постышева — точно не помню. Про Родоса я поверил сразу — та-кой способен. А вот когда прочитал недавно, что и Шварцман собс- — 14 -твенноручно пытал в 37-м кого-то из знаменитостей — удивился. Вэтом усталом пожилом еврее я не разглядел ничего злодейского. Урокдуракам. Помните, у Гейне: "Тогда я был молод и глуп"? (А дальше унего: "Теперь я стар и глуп"). К слову сказать, в следственной части по особо важным деламевреев-следователей было много; правда, евреев-подследственных ещебольше. На Малой же Лубянке, в областном управлении, если и былисреди следователей евреи, то, как пишут про гонококков в лабора-торных анализах, "единичные в поле зрения". "Особо важные дела" вели майоры и подполковники, а областные- в основном старшие лейтенанты. Моим был ст. лейтенант Николай Николаевич Макаров, "Макарка",как мы его звали — за глаза, конечно. А в глаза — гражданин следо-ватель. Следствие — самая мучительная, полная унижений и отвращения ксебе часть моей тюремно-лагерной биографии. А первый, самый тяже-лый, период следствия у меня связан с Макаровым. Но, как ни стран-но, об этом человеке я думаю без особой злобы — скорее даже, счем-то похожим на симпатию. Это мне и самому не совсем понятно.Может, это и есть та таинственная связь между палачом и жертвой, окоторой столько написано в умных книгах? Не знаю. Никаких мазохис-тских комплексов я за собой не замечал. Попробую подыскать ка-кое-нибудь другое, рациональное объяснение. Во-первых, я уже тогда понимал, что вся эта затея (наше "де-ло") не его изобретение. Человек служил, выполнял работу — гряз-ную, даже отвратительную. Но разве виноват ассенизатор, что от не-го разит дерьмом? Конечно, мог бы выбрать и другое занятие, с этимя не спорю. — 15 — Во-вторых, в Макарове было что-то человеческое. Например,когда вечером ему приносили стакан чая с половинкой шоколаднойконфеты, он эту половинку не съедал, а брал домой, для сынишки.Да, именно половинку: шла ведь война, и с кормежкой даже у энкаве-дистов — во всяком случае у этих, областных — обстояло туго. Про-делывал он это каждый раз, слегка стесняясь меня; ребенка Макаркалюбил, гордился его талантами — тот учился не то в музыкальной, нето в рисовальной школе. А однажды произошел такой случай. Я уже знал, что моя невеста арестована; Макаров даже разрешилмне подойти к окну, поглядеть: пять-шесть женщин вывели на прогул-ку, и среди них была она. Женщины уныло ходили по кругу; лицо уНинки было бледное и несчастное. Кроме полуслепой матери на воле у нее никого не оставалось:отец, арестованный еще до войны, умер в тюрьме, брат был в армии.И я считал, что Нине никто не носит передачи. (Потом-то узнал: но-сила подруга Маришка, дочь академика Варги). Мне же передачи маматаскала регулярно. Граммов триста сыра из передачи я запихал в ма-ленький полотняный мешочек, туда же втиснул шматок сала и десятькусочков сахара. Мешочек с трудом, но уместился в кармане, и ябрал его на каждый допрос — авось уговорю Макарку передать это Ни-не. И представляете, уговорил в конце концов. — Ладно, давай, — буркнул он и сунул мне листок чистой бума-ги. — Заворачивай. Мой мешочек он отверг: видимо, боялся, что я — стежками иликак-нибудь еще — передам Нинке весточку. Я принялся сворачиватькулек, но от волнения руки тряслись и ничего не получалось. — Террорист хуев, даже завернуть не можешь! — Следователь — 16 -взял у меня бумагу и продукты, очень ловко упаковал. И тут, на моюбеду, открылась дверь и вошел его сосед по кабинету Жора Чернов.Ко мне этот Чернов не имел никакого отношения, просто их столыстояли в одной комнате. Но он — исключительно ради удовольствия -время от времени подключался к допросу и измывался надо мнойкак-то особенно пакостно. И морда у него была противная — как укомсомольских боссов из ЦК ВЛКСМ: румяных, наглых и почти всегдасмазливых. Большая сволочь был этот Жора; недаром первым из своихколлег получил четвертую, капитанскую, звездочку на погон. Макаровего тоже не любил и побаивался. Когда Чернов вошел в кабинет, Макаров растерялся. Сказал сжалкой улыбкой: — Вот, уговорил меня Фрид. Передать Ермаковой. Тот молча повел плечиком, взял что-то со своего стола и вышел. Мой следователь заметал икру. Срочно вызвал надзирателя, что-бы присмотреть за мной, а сам выскочил из кабинета. Я слышал, какхлопнула дверь напротив: там сидел его начальник, Вислов. Важнобыло самому настучать на себя, опередить Чернова. Через несколько минут Макаров вернулся, расстроенный. — Знаешь, Фрид, я вот что подумал: Ермаковой обидно будет.Вроде, какая-то подачка. Мы лучше сделаем официально: ты напишешьзаявление, я как следователь не возражаю… Получим резолюцию на-чальства, и ей передадут. Глаза у него были правдивые-правдивые — как у пса, которыйсожрал забытую на столе колбасу и теперь вместе с хозяином удивля-ется: куда она девалась? — Да не будет ей обидно. Передайте сами! — Нет, нет. На тебе бумагу, пиши. — 17 — Я написал заявление, прекрасно понимая, что толку не будет.Так оно и получилось — но все равно, этот эпизод я ставлю Макаркев заслугу. Думаю, что и он по-своему симпатизировал мне. Выяснилась даженекоторая общность вкусов: он, как и я, терпеть не мог Козловско-го, а любил Лемешева. Кто-то, наверно, удивится: нашли, что обсуждать во время доп-роса! Могу объяснить. По заведенному у них порядку допросы — в ос-новном ночные — тянулись долго, до утра. Следователь отрабатывалчасы — а чем их заполнить? Что нового мог он узнать от нас? Обовсех предосудительных разговорах, тех, которые имели место в дейс-твительности, мы рассказали на первых же допросах. Теперь следова-телям предстояло написать — желательно, с нашим участием — сочине-ние на заданную тему: как молодые негодяи готовили покушение ("те-рактик", говорил Макарка) на Сталина. С этим особенно торопитьсябыло нельзя: все-таки арестовано по делу четырнадцать человек, ивсе "признания" надо привести к общему знаменателю. Поэтому доп-росы выглядели так: Надзиратель ("вертухай", "дубак", по фене) вводил меня в ка-бинет Макарова, сажал на стул, отставленный метра на два от столаследователя, и удалялся. Макаров долго писал что-то, изредка поглядывая на меня: этовходило в программу психологической обработки — предполагалось,что подследственный томится в ожидании неприятного разговора, на-чинает нервничать. Но я почему-то не нервничал. Наконец Макарка поднимал голову и говорил: — Как, Фрид, будем давать показания или мндшкскать? Последняя часть вопроса произносилась нарочито невнятно. Я — 18 -переспрашивал: — Что? — Показания давать будем или мндшик искать? — Что искать? — Я говорю: показания давать или мандавошек искать? Так на их особом следовательском жаргоне описывалась — до-вольно метко! — поза допрашиваемого: сидишь, положив руки на коле-ни и тупо смотришь вниз — на то место, где заводятся вышеупомяну-тые насекомые (по научному — площицы, лобковые вши). — Я вам все рассказал, — повторял я в который уже раз. — Колись, Фрид, колись!.. Иногда за этим следовала матерная брань — но матерился Макар-ка без вдохновения, по обязанности. Обещал, что пошлет меня "жопойклюкву давить" (это, как мне объяснили в камере, значило:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29