Чёрная вдова

OCR & SpellCheck: Zmiy«Чёрная вдова»: Негоциант; 1994ISBN 5-88625-016-6Аннотация Роман Анатолия Безуглова «Чёрная вдова» — неожиданный для творческой манеры писателя. Повествование насыщено событиями, во второй половине романа стремительно раскручивается детектив, участники которого знакомы читателю из первой половины романа. Автор показывает пороки общества, рождённые растлевающим душу, уничтожающим нравственность временем, получившим название застойного.Анатолий БезугловЧёрная вдоваВесь мир — театр.В нем женщины, мужчины — все актёры.У них свои есть выходы, уходы.И каждый не одну играет роль.В.ШекспирЧасть перваяНабитый донельзя автобус, как это бывает в часы пик, проскользил юзом до остановки, и, когда дверцы, сдерживаемые сплотившимися телами, наконец отворились, Лена не сошла — её буквально вынесло потоком нетерпеливых пассажиров. Сразу стало свободно и легко. Оттого что позади длинный рабочий день, душный переезд в переполненном «Икарусе» и впереди, метрах в пятидесяти, родная девятиэтажка.Лена поправила на голове сбившуюся песцовую шапку, что никак не удавалось сделать в автобусе, вдохнула морозный воздух, пахнувший почему-то молоком, и быстро зашагала по дорожке, проложенной среди редких голых берёзок и рябин.Снег падал косо, из-за чего казалось, что их дом не стоит на месте, а движется вбок и вверх. Почти все окна горели уютным жёлтым светом, и здание походило на корабль, пробирающися сквозь непогоду по студёному северному морю.Лена не заметила, что убыстряет шаги. Непроизвольно отыскала два окна на шестом этаже. Потухшие, как глазницы покойного.«Может, он в спальне?» — тешила себя надеждой Лена, забегая в подъезд и машинально набирая номер кода входной двери. Окно из спальни выходило на другую сторону дома.Вот так последнее время каждый день она обманывала себя надеждой, что Глеб вернулся в положенный час и ждёт её, как было прежде, в первые годы её замужества.Лифт поднимался медленно-медленно, мучительно долго не открывались автоматические двери.Лена уже приготовила ключи, вставила один из них в верхний замок, импортный «аблоу».«Глеба нет».Потому что, если кто-нибудь из них дома, «аблоу» поставлен на жучок.Неповторимый запах родной квартиры. Одеколона «Арамис», которым муж освежает лицо после бритья, её французской туалетной воды и едва-едва — сигарет «Космос»: других Глеб не курит. Но дом пуст, и от этих запахов становится ещё грустней. Это запах одиночества…Лена повесила свою дублёнку на вешалку, сняла сапоги, положила вдруг ставшую мокрой и съёжившейся шапку на столик в углу прихожей и поплелась в комнату. Когда она бывала одна, то включала все светильники: люстру с хрустальными висюльками, огромную фарфоровую настольную лампу на журнальном столике, бра у тахты. Полумрак, нравившийся Лене, если в квартире находился муж, сегодня угнетал её.И все же этот праздник света, выявлявший всю прелесть хорошего дерева мебели, глубину тонов ковров на стенах и полу, тонкость расцветки и узора обоев, не вносил в душу покоя.Лена пошла в спальню, зажгла плафон на потолке, ночники у изголовья широкой кровати, застеленной диковинным покрывалом с золотистыми драконами, и, бросив равнодушный взгляд на это уютное гнёздышко, стала переодеваться в домашнее.И, уже облачившись в длинный, ладно облегающий её тело халат, посмотрела на своё отражение в зеркалах трельяжа, показывающих её с трех сторон.Себе она не понравилась.«В самом деле толстею», — вздохнула Лена.Особенно тоскливо было идти на кухню. Неведомо откуда (с детских лет?) в ней жило ощущение, что кухня в семье — самый заветный уголок, определяющий человеческие отношения. А скорее — выявляющий. Какие там происходят разговоры, как ведёт себя Глеб на кухне — это для Лены барометр того, что происходит между ними.И ещё — кухня была всегда желанным полем деятельности. От бабушки и от матери Лена унаследовала талант кулинарки.Сколько Лена себя помнила, особой заботой в их семье была еда — покупалось больше, чем надо, готовилось в изобилии, вкусно, жирно и сладко.Лену прочили в кулинары, уже загодя, с семилетки, выбирая соответствующее учебное заведение, но стала она инженером-химиком. Совершенно случайно, из-за солидарности с ближайшей подругой. Вместе приехали в Средневолжск, областной город, где вдовствовала её бабушка по матери, поселились у неё в просторной двухкомнатной квартире (где теперь жила Лена с Глебом) и вместе подали документы в университет на химфак, куда поступили с первого захода. На втором курсе между ними «пробежала чёрная кошка», и подруга ушла в общежитие. Дружба больше так и не вернулась. На память о прежней привязанности осталась профессия.— Может, и хорошо, что химик, — говаривала покойная бабушка. — А ублажать вкусной едой будешь мужа и деток. На службе небось надоедало бы кормить других, для дома не оставалось бы пороху…Глеб и очаровал бабушку тем, что при первом их знакомстве (привести на «смотрины» кавалера внучку заставила сама бабушка) заинтриговал знанием рецептов древних римских гастрономов.Ещё тогда, когда они только встречались на вечерах, ходили вместе в кино, театр, Лена мечтала, как будет холить и нежить своего мужа. В Глеба она влюбилась, как говорится, с первого взгляда, а любовь у Лены прочно связывалась с понятием «замужество». Правда, к глажке, шитью и уборке квартиры душа у неё не лежала. Да и замечено: кто любит поварёшку и кухонный нож, тот не особенно жалует иголку, швабру и утюг. И наоборот. Однако выполнять любую работу по хозяйству её приучили. Но услышанное где-то, ещё девочкой, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, давало Лене основание надеяться: в этом она добьётся своего наверняка. И вот — не получилось. Глеб оказался не тем мужчиной. Похоже, ему не нравилось и пристрастие жены к еде. С неделю назад, за обедом, — дело было в воскресенье — он вдруг сказал:— Господи, ну разве мыслимо так много есть!Лена убежала из-за стола, бросилась на тахту и разревелась, как девчонка.Глеб пришёл виноватый, сел рядышком и стал гладить её по голове.— Ну-ну, Фери, не надо разводить сырость. Я же любя… — извиняющимся тоном говорил он, употребив самое ласковое прозвище, которое взял бог знает откуда. — Сама ведь жалуешься, что платья надо расставлять.Лучше бы он не касался этого. Самое больное её место.В понедельник муж пришёл рано, и Лена решила, что теперь-то он будет больше уделять ей внимания. Куда там! Во вторник Глеб вернулся домой за полночь, в среду — ещё позже. Словом, опять забыл о жене. Диссертация перевесила супружеский долг.Ох уж эта диссертация! Третий год пошёл аспирантуре Глеба. Как он выразился, впереди — финишная прямая.Он целыми днями пропадал в библиотеках, да ещё засиживался в архиве.Вчера у неё терпение кончилось. Когда Глеб заявился без четверти два, она закатила ему скандал: библиотеки уже давно закрылись…— У патрона был, — невозмутимо сказал Глеб, выслушав её упрёки.Патроном он называл доцента кафедры Михаила Емельяновича Старостина, своего научного руководителя.Муж, отказавшись даже от чашки чая, сразу направился в спальню. А она весь вечер ждала, приготовив его любимые (единственное желанное для Глеба) пирожки с капустой и яйцами.— Неужели ты не мог хотя бы позвонить? — хрустя пальцами, увещевала Лена супруга, когда он, усталый и равнодушный, скидывал одежду. — Ведь у Михаила Емельяновича телефон.Глеб, не удосужив её ответом, свалился в постель, отвернулся и накрыл голову одеялом. Ей стало до того тоскливо и обидно, что она разревелась. И уже не помнила, что говорила мужу. Умоляла сказать правду, если разлюбил, нечего обманывать себя и её. Цепляться за него она не станет.Глеб вдруг всхрапнул. Лена думала — притворяется. Но нет. Он действительно спал. Она пошла на кухню, сварила крепкий кофе и до утра размышляла о том, что семья рушится, если уже не рухнула совсем, и не диссертация является причиной его поздних возвращений, а наверняка женщина, и, может быть, не одна.Лена пыталась отнестись к своему открытию спокойно, философски. Но…Как можно думать о таких вещах отвлечённо, если она любит Глеба! Любила!Лена пила кофе, страдала, ела пирожки (такая привычка: когда худо на душе, она ела ещё больше) и дождалась на кухне холодного синего рассвета. Уехала на работу с опустошённым, израненным сердцем, тщетно попытавшись скрыть косметикой тёмные впадины под глазами.Слава богу, предаваться своим паническим мыслям не было времени — на комбинате приближался срок сдачи новой технологической линии. И, как это всегда бывает в предпусковые дни, обнаруживались неполадки за неполадками. Никто из инженеров не пошёл даже на обеденный перерыв. И только в автобусе по дороге домой в душе с новой силой вспыхнула тоска и боль. Опять пустая квартира, запах одиночества…Лена толкнула дверь на кухню, щёлкнула выключателем. Мягкий свет абажура осветил стол, на котором лежала какая-то бумажка. Лена взяла её в руки.Два билета во Дворец спорта. Первый ряд. На завтра.Она повертела билеты в руках, удивляясь, чего это Глеба потянуло на спортивные соревнования. И тут зазвонил телефон. Аппараты стояли во всех помещениях — блажь мужа. Лена взяла трубку.— Фери! — раздался чуть загадочный голос Глеба. — Ты довольна?— Устала… — попыталась проявить строгость и независимость Лена, но на самом деле волна спокойствия и радости уже поднималась к горлу. — Что мы не видели во Дворце спорта?— Вот те на! — искренне удивились на том конце провода. — Юрий Антонов!— Да ну? — невольно вырвалось у Лены.Весь город только и говорил о гастролях популярного эстрадного певца. Девчонки на комбинате умрут от зависти. Всего два концерта! Спекулянты, как она слышала, взвинтили цены до двадцати рублей за билет. Да и за такие деньги трудно достать.— Глебушка, милый, — заворковала Лена, начисто забыв о всех обидах, которые ей пришлось вынести в последнее время. — Я безумно рада! Антонов! Да ещё первый ряд!..— И будешь ты царицей мира, — весело пропел в трубку Глеб, — подруга верная моя.— А мой неверный опять сегодня?.. — не удержалась Лена.— Это почему же неверный? — обиделся Глеб.— Не цепляйся к словам. — Лена уже пожалела о сказанном. — Задержишься?— Фери, ты даже не представляешь, что у меня в руках! — восторженно произнёс муж.— Какой-нибудь раритет? — спросила Лена, зная увлечённость мужа.— Не раритет, но… В общем, я у Арсения Карловича. Дай бог управиться до трех часов. Не сердись и не хмурь бровей.— Ладно уж. Ты на машине?— Разумеется.— Глеб, умоляю, осторожнее. Жуткая гололедица.— Двадцать кэмэ в час, не больше! — пообещал Глеб и положил трубку.Лена подошла к окну. Снег, холодный, искрящийся, кружил и кружил, тихо шелестел о стекло и напоминал о том, как неуютно там, на дворе.— Эгоистка! — сказала Лена своему отражению в окне.Она представила мужа в огромной квартире у старого, всеми уважаемого в городе библиомана Арсения Карловича Воловика, заставленной (даже на кухне!) шкафами с редчайшими книгами.Значит, муж действительно занят делом. Как она могла подумать?Устыдившись своих подозрений, Лена открыла холодильник.Но есть не хотелось. Душа её тихо ликовала.Весь следующий день Лена провела на работе в каком-то розовом тумане. Неувязки с новой линией словно бы и не трогали. Даже когда их распекал главный инженер, Лена думала о том, что ожидает её вечером. Конечно же она не удержалась и раззвонила сослуживцам о походе с мужем на Антонова. Девчонки завидовали, и это было Лене — как маслом по сердцу. Вот только Вера Сухотина… Нет, она тоже радовалась за Лену, но нельзя ощущать своё счастье до конца, если рядом обделённый человек. А Вере Лена сочувствовала глубоко и искренне. Деваха хоть куда — красивая, стройная и неглупая. Но не дай бог кому мыкать горе, как она! Всего двадцать четыре года, а уже вдова при живом муже. Прожили они полтора года. Он пил беспробудно, спустил все, что было в доме, и в один прекрасный день ушёл. Вера вздохнула было с некоторым облегчением, но… Ребёнок, девочка… Дефективная (по мнению врачей, из-за алкоголика-отца), в пять лет она в своём развитии оставалась на уровне годовалого дитя. И никакой надежды на выздоровление! Вот этот ужас безнадёжности так и поселился навсегда в чудных голубых глазах Веры.«Господи! — думала Лена, глядя на Сухотину. — А я ещё жаловалась на свою жизнь! Подумаешь, Глеб весь отдаётся диссертации. Так ведь временно! Стремится выбиться в люди не только для себя, но и для меня».Лена старалась избегать её взгляда, но получилось так, что из проходной они с Верой вышли вместе. И тут же увидели бежевую «Ладу-Спутник», за рулём которой сидел Глеб.Давненько он не заезжал за женой после работы. Лена вспыхнула было счастьем, но тут же устыдилась его перед подругой. А Глеб весело махал из машины, приглашая обеих в салон: Вере было по пути, и раньше они иногда подвозили её.Сухотина на этот раз отказалась, пробормотав что-то насчёт магазина, и пошла прочь, жалко опустив плечи.Глеб, в темно-сером костюме, чёрной водолазке, оттеняющей его белое холёное лицо, тёплый в нагретой и уютной машине, чмокнул жену куда-то в висок и медленно тронул с места.— Ну что же ты, мать, — улыбнулся он. — Если бы я не проявил мудрость и не заехал за тобой, опоздали бы.Глеб щёлкнул по циферблату своих фирменных часов: Лена действительно задержалась минут на двадцать.— У нас аврал. Я думала взять такси.Утром она ушла, когда Глеб ещё спал, потому что приехал от Воловика около четырех часов ночи. Даже будучи вся во власти сна, Лена почувствовала, что у мужа отличное настроение. Сейчас он тоже был улыбчив, несколько ироничен — значит, дела шли хорошо.«Какая я все-таки дура! — счастливо ругала себя Лена. — Не ценить того, что мне выпало…»Она вспомнила, когда Глеб подошёл к ней впервые. Это было на университетском вечере по случаю первомайского праздника. Лена ещё раньше приметила этого высокого аспиранта с темно-русыми волосами и серыми глазами. Может быть, потому, что, ей казалось, он походил на артиста Олега Янковского. Правда, чем больше они были знакомы, тем меньше сходства она находила. Но то, первое, впечатление осталось. Лена не могла и мечтать о том, что красивый аспирант остановит своё внимание на ней: по нему вздыхали несколько её подруг и вздыхали безнадёжно. Исключительной красавицей Лена себя не считала. Талия коротковата, плечи широковаты… Правда, все хвалили её карие глаза, густые волнистые волосы, прямой нос. Она бы ещё добавила: рот тоже неплох, и зубы. Ровные, белые, они составляли предмет особой гордости Лены. Но чтобы он (Глеб Ярцев!) протанцевал с ней весь вечер, не отходил ни на шаг и вызвался провожать — это было как в сказочном сне.За те четыре-пять часов она наслушалась столько интересного, сколько, пожалуй, не узнала за всю предыдущую жизнь. Глеб был историком, но он с такой же лёгкостью говорил о музыке и литературе, как и об истории. Впрочем, о неведомых ей вещах — тоже.Глеб очаровал не только её. Бабушку, родителей. Правда, отец отнёсся к выбору дочери более сдержанно, чем женщины, но все же симпатизировал зятю. Во всяком случае, беседовал с ним с большим удовольствием.Поженились они за два месяца до получения Леной диплома. И за полгода до смерти бабушки. Её квартира досталась молодожёнам.Глеб свернул к их дому, подрулил к подъезду и предупредил жену:— Фери, у тебя максимум пятнадцать минут. Я жду в машине.— Беру обязательство управиться за десять, — засмеялась Лена.Но она едва-едва уложилась в полчаса: не давалась причёска, платье, которое Лена наметила для концерта, оказалось неглаженым.Прихватив бутерброд, она спустилась к машине, когда до начала концерта оставалось всего ничего. Глеб жал на всю железку.После первого отделения, в антракте, они пошли в буфет. В фойе яблоку негде было упасть. Лена с некоторым удивлением для себя обнаружила, что молодёжи среди зрителей меньше, чем солидных, степенных людей, хотя это — эстрада, а не какой-нибудь серьёзный концерт.— Наивнячка ты у меня, — объяснил Лене Глеб, когда они потягивали у высокого столика пепси-колу из бутылочек. — Билеты ведь в основном кому достались? Блатовикам! А студенты и школьники связями не обзавелись, а посему остались с носом.Лена ещё больше зауважала себя и мужа. Не только попали на концерт, но сидели на первом ряду! Впрочем, к подобным вещам она привыкла и принимала как должное. Её Глеб имеет право быть везде первым. И она — с ним.Даже ректор университета — и это знали все студенты и преподаватели — всегда здоровался с Глебом за руку, не забывая справиться о семье и передать привет отцу. Многие считали, что причиной тому — Ярцев-старший и не верили Лене, когда она говорила, что Глеб никогда не использует имя отца, ничего у него не просит.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Все, чего её муж добивается, делается только своими руками и своей головой.— Приветствую вас, молодые люди! — раздался рядом низкий, с хрипотцой голос.Глеб и Лена обернулись — коренастый крепкий мужчина с редкими седыми волосами, тщательно зачёсанными назад, держал в руках бутылку минеральной воды с надетыми на неё двумя тонкими стаканами и картонную тарелочку с пирожными. Возле него стояла высокая женщина в темно-синем шерстяном платье с воротником и манжетами из елецких кружев.— Добрый вечер! — обрадовался Глеб, сдвигая на мраморной столешнице пустую посуду. — Пристраивайтесь к нам.Это был начальник областного управления внутренних дел генерал-майор Игнат Прохорович Копылов с женой Зинаидой Савельевной.Лена тоже обменялась с ними приветствиями.— Духотища! — промокнул лоб платком Копылов, наливая себе и супруге минеральной воды.Без мундира генерал не смотрелся. Впрочем, Глеб чаще видел Копылова в домашнем и теперь не мог решить, как обращаться к нему — по имени-отчеству или же просто дядя Гоша.— Говорила тебе, овчинка выделки не стоит, — с укоризной произнесла Зинаида Савельевна. — По телевизору лучше.— Скажешь тоже, — покачал головой генерал. — Да и транслировать не будут. Я узнавал.— Его чуть ли не каждый день показывают, — не сдавалась жена.— Вам не нравится Антонов? — округлила глаза Лена.— Ничего особенного, — пожала плечами Зинаида Савельевна. — Такой ажиотаж, а из-за чего? На уровне художественной самодеятельности.— Это ты зря, Зинаида, — сказал Игнат Прохорович. — Действительно, простоват вроде, а что-то есть. За душу берет.— Он прекрасный мелодист! — подхватила Лена, потому что не могла сдержать своего восторга от концерта.— Антонов подобрал удачный образ, — вставил Глеб. — Свой парень, доступный, понятный… Словно ваш друг и поёт только для вас. Людям всегда приятно то, что они легко воспринимают. А вообще-то о вкусах не спорят. Чарли Чаплин считал, что к искусству надо относиться по принципу — нравится или нет.— Это кто понимает и имеет своё суждение, — продолжала спорить Зинаида Савельевна. — Но скажи честно, Глебушка, неужели это, — она кивнула на дверь в зал, — стоит того, чтобы с выпученными глазами бисировать, кричать, выскакивать на сцену, как та девчонка? Разве нормальный человек…Во время концерта одна девица несколько раз выбегала с цветами, даже пыталась поцеловать руку певцу.— Фанатичка, — поддержал её Глеб. — Но в таланте Антонову не откажешь.Жена генерала относилась к Глебу как к родному сыну (своих детей у Копыловых не было), и не только потому, что знала его чуть ли не с пелёнок. Детский врач, Зинаида Савельевна спасла в своё время Глеба, когда у него был заворот кишок.— Господи, да покажи тебя несколько раз по телевизору, тут же станешь звездой! Экран — вот что делает славу! — сказала она, имея в виду домашние таланты Глеба: он неплохо играл на гитаре, и голос у него был — несильный, но приятный.— А что? — усмехнулся Игнат Прохорович. — Данные у тебя подходящие. Прогремел бы на весь Союз! И деньги бы лопатой грёб.— Я не завидую, — улыбнулся Глеб. — Каждому своё.— Вообще с этими артистами — что в кино, что на эстраде — форменное помешательство, — развивала свою мысль Зинаида Савельевна. — Молятся на них, как на идолов, честное слово! Считается, посмотреть их вблизи — словно прикоснуться к святым мощам. А уж познакомиться!.. — Она махнула рукой. — Я ещё понимаю — поклоняться гениальному уму учёного, таланту гениального писателя, изобретателя! Разве может идти в сравнение то, что дают человечеству они и что дают эти! Какой-нибудь академик всю жизнь бился и разрешил проблему, как накормить, согреть миллионы людей… И что же? Кто его знает? Кто забрасывает его цветами, ловит на улице — подпишите фотографию? Никто. А тут — спел шлягер, сразу на руках носят, все блага в кармане. Без пота, как говорится, и крови.— Насчёт пота ты, Зиночка, того, — почесал затылок Игнат Прохорович. — Видела, как у Антонова он по лицу ручьями лился? Нет, этот парень трудяга. Они тоже бесплатно завтраки не получают.— И музыку сам пишет! — поддержала генерала Лена.— Между прочим, — вставил своё веское слово Глеб, — Тургенев, наш писатель-классик, сравнивал работу певца с тяжёлым крестьянским трудом. Юрий Гагарин как-то зашёл к Зыкиной после концерта за кулисы и говорит: «Ну и перегрузки у тебя, Люда! Под стать космическим».Спор был прерван звонком, возвещавшим о конце антракта. Зрители шумно повалили в зал. Двинулись и Ярцевы с Копыловыми.— Как батя на новом месте? — спросил у Глеба генерал, когда они медленно продвигались с толпой по фойе.— Мой старикан доволен, — ответил Глеб.— Старикан, — усмехнулся Копылов. — Хочешь сказать, мы уже вышли в тираж, пора на пенсию?— Что вы, Игнат Прохорович, и в мыслях не было, — смутился Глеб.— Знаем мы вас, молодёжь, — шутливо погрозил пальцем генерал. — Не терпится занять наше место. — Он вдруг погрустнел, посерьёзнел. — Не спешите. Годы, они, брат, так быстро летят — не успеешь оглянуться. Вот, кажется, давно ли мы с твоим батей были такими же зелёными, как ты? Словно бы вчера, ан видишь… — Игнат Прохорович провёл рукой по совершенно седой, без единого тёмного волоса, голове.Они разошлись по своим местам.После концерта поговорить с генеральской четой больше не пришлось. В раздевалке образовалась огромная очередь. Копыловы пристроились где-то в хвосте. А к Ярцевым, как только они вышли из дверей зала, протиснулась старушка-гардеробщица с дублёнкой Лены и волчьей шубой Глеба. Надевая шапку у зеркала, Лена поймала на себе удивлённый, не без оттенка зависти взгляд Зинаиды Савельевны.— Что скажешь, Фери? — спросил Глеб, когда они отъехали от Дворца спорта.— Полный кайф! — зажмурив от счастья глаза, сказала Лена.Она была ещё во власти праздничной атмосферы концерта, переживала блеск огней, музыку, аплодисменты и цветы, к чему, казалось, имела сама непосредственное отношение. Происходило это, наверное, оттого, что они сидели с мужем в двух шагах от рампы, рядом с самыми именитыми, избранными людьми города. И ещё Лену возвышало в её глазах сознание того, что остальные несколько тысяч зрителей долго будут давиться в очереди за своими пальто, потом ждать автобуса и трястись в нем до дома, а они с Глебом катят в уютном теплом автомобиле, свободные и независимые от обстоятельств.— Говорят, эстрадные певцы зарабатывают кучу денег, — нарушила она молчание.— Тебя это волнует? — недовольно покосился на неё Глеб.— Я так… — стушевалась Лена, досадуя, что вылезла со своими глупыми мыслями.Глеб не любил мелкотравчатых мещанских разговоров. Она ждала упрёков, насмешки, но он неожиданно задумчиво произнёс:— Ты знаешь, а Зинаида Савельевна в чем-то права. Действительно, иным лавры достаются слишком легко. Да, миллионы телевизоров, транзисторов, магнитофонов и из пигмея делают великана! Угадай, кого я сейчас вспомнил?Лена знала, что не угадает, потому что не умела даже приблизительно проследить за ходом его мысли. Она отрицательно покачала головой.— Островского… Я имею в виду — драматурга, — сказал Глеб. — Талантище, конечно, огромный! Вклад его в русскую литературу не оценить. А он признался как-то, что тридцать лет работает для русской сцены, написал более сорока пьес, давно уже не проходит ни одного дня, чтобы в нескольких театрах России не шли его пьесы, которые дали сборов только в императорских театрах более двух миллионов рублей, а он не может позволить себе отдохнуть хотя бы один месяц в году! Представляешь?— Неужели ему не хватало на жизнь? — удивилась Лена.— Островский так и писал: я только и делаю, что или работаю для театра, или обдумываю сюжет вперёд, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без куска хлеба с огромной семьёй. Вот так, мать…«Боже мой, — с нежностью подумала Лена, — какая у Глеба светлая голова. Все помнит».Он молча вёл «Ладу», внимательно следя за скользкой дорогой. Лене хотелось слышать его голос, и она спросила:— Откуда твой папа знает Копыловых?— Тысячу лет знакомы. Вместе начинали работать в Ольховском районе. После войны. Дядя Гоша служил обыкновенным постовым милиционером.— Стоял на перекрёстке и регулировал движение на дороге?— Да, Фери, — усмехнулся Глеб. — Ты у меня эрудит. Спутать регулировщика из ОРУДа и постового…— Не все же такие умные, как ты, — обиделась Лена.— Не фырчи, — миролюбиво сказал муж. — Понимаешь, постовой милиционер отвечает за порядок на каком-нибудь участке города. Например, на нашей улице. Чтоб на ней было все спокойно.— Понятно, — кивнула Лена. — А кем в Ольховке работал твой папа?— О, отец был на три головы выше Копылова! Зампред райисполкома! Потом дядя Гоша ездил учиться, вернулся уже в Средневолжск. И отца повысили, перевели в облисполком. Так они и шли оба вверх. — Глеб усмехнулся. — Да, история развивается по спирали. Отец снова работает в Ольховке. Так сказать, на круги своя…— Вернётся, вернётся ещё в Средневолжск, — успокоила мужа Лена. — Такой квартирой не бросаются.Когда Семена Матвеевича, её свёкра, направили в Ольховский район, в городе осталась за ним квартира. Четырехкомнатная, в самом центре, на проспекте Свободы. В этом же доме проживали и Копыловы. Глеб был прописан на площади отца и иногда заезжал туда, чтобы проверить, все ли спокойно и на месте.— Да, думаю, что старикан долго в Ольховке не задержится, — сказал Глеб, сворачивая к их девятиэтажке.Он обогнул дом, подъехал к гаражу. Заперев машину, они поднялись к себе.— Мать, я страшно голоден! — признался Глеб, целуя жену в губы.Лену обдало сладостной волной: муж давно не был так ласков.— Глебушка, милый, что тебе приготовить? — спросила Лена, схватив его руку и прижимая её к своей груди. — Табака пожарить? Или лангет? Можно отбить и в кляре.— Действуй, мать, а я полезу в ванну.Лена пошла в спальню. Она слышала, как Глеб включил в большой комнате телевизор, затем в ванной комнате послышался шум воды.Она сняла праздничное платье, повесила в шкаф, накинула на себя прозрачный пеньюар, подаренный мужем ко дню рождения, присела на пуфик у трельяжа и посмотрелась в зеркало. Глаза у неё были счастливые и оттого глупые. Лена подумала, что в них слишком уж видно желание.«Ну и пусть!» — улыбнулась она, уже предвкушая всем своим горячим, нетерпеливым телом сладостные безумные минуты.Лена выдвинула ящичек, где хранила украшения, сняла серебряный витой браслет, серебряные серёжки с бирюзой и такой же кулон, сложила все это в коробочку из-под французских духов, потом открыла длинный футляр из старинной тиснёной кожи с потускневшей от времени монограммой — витиевато переплетёнными заглавными буквами «Л» и «Г», — чтобы положить туда перстень, и обомлела.Футляр был пуст.— Странно, — пробормотала Лена, машинально шаря в ящичке.Затем она стала проверять другие коробочки с такой же монограммой.Они тоже были пусты.— Глеб! — закричала Лена. — Глеб!Но муж, вероятно, не слышал.Она бросилась в ванную. Глеб уже разделся до трусов, пробуя рукой пенящуюся от шампуня воду.— Ничего не понимаю… — испуганно сказала Лена.— Ты о чем? — повернулся к ней муж.— Драгоценности! Ну, бабушки Лики! Их нет!— Брось, — недоверчиво посмотрел на неё Глеб.— Сам пойди посмотри.Глеб торопливо вытер полотенцем пену с рук и двинулся вслед за женой в спальню.Лена в какой-то нервной лихорадке вынимала из трельяжного ящика свои украшения — клипсы, серёжки, браслеты, кольца, нитки жемчуга, броши. Все это было в основном недорогое, для разных нарядов. Подарки самого Глеба, его и её родителей. Но драгоценности, что хранились в футлярах с монограммой, исчезли. Кроме перстня, который Лена надевала на концерт.— Видишь, нет! — истерично крикнула она, демонстрируя пустые коробки.— Нету!— Успокойся, Фери! — проговорил Глеб. Он побледнел, на лбу резко обозначились две продольные морщины. — Может, ты сунула куда-нибудь? Вспомни!— Что я, чокнутая, да? Перед отъездом на концерт видела! Понимаешь, тут все лежало, на месте!Швырнув пустые футляры на трельяж, она прижала кулаки к глазам и тонко заголосила.— Фери, Фери… — растерялся Глеб. Он обнял жену за плечи, но она оттолкнула его, плюхнулась на постель и заплакала навзрыд.— Что… скажу… папе? — сквозь слезы выдавила она из себя. — Прокутили, да?У Глеба на скулах заходили желваки. Он зябко поёжился, переступая с ноги на ногу.— Ну, делай же что-нибудь! — взвизгнула Лена. — Чего стоишь? Конечно, это не твоё!— Заткнись! — вдруг заорал Глеб.Лена от неожиданности замолчала и со страхом посмотрела на мужа.— Прости… — пробормотал он. — Прости, Фери… Я понимаю… Но нельзя же так убиваться. — И стал гладить её по голове.Лена схватила его руку, прижала к губам.— И ты извини, — тихо прошептала она. — Я вела себя отвратительно. Дурочка, это точно. Но… Это ведь не какая-нибудь бижутерия! Сам знаешь — бриллианты, платина, золото. Отец с ума сойдёт!Глеб распахнул шкаф.— Ты что? — удивилась Лена.— Нас обворовали! Понимаешь, здесь кто-то был! — зловеще-спокойно сказал он.И только теперь до неё дошёл жуткий смысл происшедшего. Лена встала и принялась вместе с мужем осматривать вещи.Его и её кожаные пальто висели на месте. Мохеровая шаль и свитер — тоже. Нетронутыми остались и многочисленные платья Лены, коробки с туфлями, костюмы Глеба, его кожаный пиджак и ни разу не надёванные мужские немецкие сапоги «саламандра».— Тут все вроде цело, — мрачно констатировал Глеб. — А в комнате?— Глеб, вода! — вспомнила Лена.Со словами «ах, черт!» он побежал в ванную. И вовремя. Пенная шапка уже вываливалась из ванны. Глеб закрыл краны и вернулся к жене.— Оденься, — сказала она. — Простудишься.Он натянул на себя спортивный костюм «адидас», и оба супруга пошли ревизовать большую комнату.Первым делом занялись стенкой. Лена дотошно пересчитывала хрустальные вазы, фужеры, наборы с богемскими рюмками и бокалами. Затем осмотрела ледериновые коробки с серебряными столовыми приборами.Все было на месте. Как и прочие дорогие и недорогие безделушки: фарфоровые статуэтки, настольные зажигалки, паркер с золотым пером, китайское блюдо семнадцатого века, севрский сервиз.Радиоаппаратура — а она стоила очень дорого, все японского производства: «сони» и «джи-ви-си» — не заинтересовала вора.— Смотри, и дублёнка моя здесь, — показал на вешалку в прихожей Глеб.— Наверное, фасон не понравился, — мрачно сострил он.— Ты ещё шутишь, — вздохнула Лена.— Что же теперь — вешаться? — усмехнулся муж. — Но как они вошли? — Он осмотрел входную дверь, замки. — Вроде все цело.— Что гадать, — сказала Лена и, неожиданно для себя, решительно произнесла: — Вот что, Глеб, звони-ка Игнату Прохоровичу! Срочно!— Погоди, — отмахнулся он.— Так время!.. Понимаешь? Время дорого! Воры успеют скрыться!— Не волнуйся, — осклабился Глеб, — уже скрылись.— Ну, знаешь! — возмутилась Лена.— Ради бога! Пожалуйста! — Глеб направился в комнату, снова начиная злиться. — Сейчас примчится куча милиционеров, начнутся вопросы, допросы. — Он снял, трубку. — Только я хотел бы знать, как к этому отнесётся Антон Викентьевич?— А как? — удивлённо спросила Лена. — Я думаю, папа поступил бы именно так.— Ты уверена? — Глеб, играя трубкой, внимательно смотрел на жену.И Лена вдруг почувствовала, что твёрдой уверенности на этот счёт у неё нет.Она почему-то представила себе не отца, а бабушку. Бабу Лику, Леокадию Модестовну. Властную, надменную старуху, которая в свои восемьдесят лет ходила прямо, гордо неся красивую седую голову. И этот вензель на футлярах— Леокадия Гоголева — ассоциировался у Лены с чопорностью и загадочностью матери отца.Баба Лика занимала отдельную комнату — самую светлую в квартире. Лену приучили входить к бабушке только с её разрешения. Но Лену туда и не тянуло, хотя у Леокадии Модестовны было множество диковинных, красивых вещей. Ширма, обтянутая шёлком, разрисованная хризантемами, фарфоровый божок с монгольским лицом, который долго качался, если его тронуть; веер из чёрных пушистых перьев: негритёнок в чалме, атласных шароварах и с серебряной саблей в руке; альбом семейных дагерротипов в красном сафьяновом переплёте.Баба Лика редко выходила из своего обиталища. Она словно презирала мир настоящего, оставаясь там, в своём прошлом.В дни бабушкиных именин (не рождения, а именин!) отец с утра просил Лену одеться понаряднее и навестить Леокадию Модестовну с поздравлением. Старуха сидела у окна в кресле в торжественном тёмном платье из кастильских кружев. Она, касаясь холодными сухими губами лба девочки, говорила:— Спасибо, моя милая… — И закрывала глаза, словно засыпала.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Она, как ты, наверное, знаешь, на пенсии. Я, правда, не думаю. Да и не отпустят. Ну а Вику ты увидишь завтра.— Как? — вырвалось у Глеба.— Как говорится, не в службу, а в дружбу — сможешь встретить её? Она едет поездом.— Конечно! О чем речь! — радостно закивал Ярцев, подумав, что это, вероятно, и есть причина, зачем он понадобился бывшему председателю облисполкома. — Но как же… А Новый год?— Отпразднуем здесь. Знаешь, Глеб, как она иной раз тоскует по Средневолжску!— Понятное дело, город детства.Вербицкий встал, подошёл к бару. Фигура Николая Николаевича была довольно смешной: длинное худое тело, узкие плечи и заметно выдающийся живот, обтянутый шерстяным спортивным костюмом с белой полосой вдоль рукавов — мода пятнадцатилетней давности.Он достал бутылку минеральной воды, открыл и предложил гостю:— Будешь?— Полстаканчика, если можно, — сказал Глеб и, приняв тяжёлый хрустальный стакан, осторожно поинтересовался: — Вика замужем?Вербицкий отпил пару глотков воды, вздохнул.— Я и сам не знаю, — как-то виновато улыбнулся он. — Дочь у нас своеобразный человек. Дитя своего времени. Мы вас плохо понимаем. Короче, увидишь, поговоришь сам. Одно гарантирую — прежнюю Вику ты не узнаешь.Слова Вербицкого заинтересовали Глеба.Вика… Виктория… Они учились в одной школе, только Глеб — двумя классами старше. Была худая, угловатая, с прямыми чёрными волосами. За её большой рот кто-то назвал девочку Щелкунчиком. Прозвище пристало надолго.Это теперь Глеб понимал, сколько слез, вероятно, было пролито из-за насмешек сверстников. Но тогда…Дети жестоки. Не сознавая того, они могут причинять нестерпимую боль и обиду друг другу, которая иной раз не выветривается из души и памяти всю жизнь.Вику даже не защищало то, что она прекрасно рисовала. Старшеклассники, и те восхищались красочно оформленными стенгазетами, к которым приложила свою руку Вербицкая.У Глеба с Викой была своя тайна. Когда он учился в десятом классе (она соответственно в восьмом), то получил от дочери предисполкома записку. Невинную по форме, но значительную по смыслу (о, Глеб уже был избалован обожанием девчонок и умел расшифровывать недомолвки!): «Не взялись бы Вы достать пригласительные билеты на концерт учащихся музыкальной школы для меня и моей подруги?»Во-первых, Вика могла бы обратиться к нему с такой просьбой устно. Во-вторых, билеты не были проблемой. Но главное заключалось в другом. Это была записка к мальчику…Глеб был избалован, но циником не был. Он передал в запечатанном конверте просимые билеты через посредника, но во время концерта к двум восьмиклассницам не подошёл. А сколько было благодарности, призыва и в то же время смущения во взглядах Вербицкой, которые она бросала на него!К своей чести (а Ярцев ставил себе это в заслугу), он никому никогда не говорил об этом случае. Даже отцу, который более чем прозрачно намекал сыну, что весьма желал бы дружбы между Глебом и дочерью председателя облисполкома. Сиречь, хотел бы видеть её в своих снохах.— Папа, — отмахивался Ярцев-младший, — да ты посмотри на неё!— Что ты понимаешь! У Вики красивые глаза, рот…— Рот?! — смеялся Глеб. — Ой, умру, ой, держите меня!Летом, после того концерта, Вербицкие уехали в Москву. С тех пор Глеб не видел Вику. А прошло уже семь лет!Единственное, что о ней знал Глеб (из разговора отца с Николаем Николаевичем), — Вика училась в художественном институте имени Сурикова в Москве.— И все-таки в такой праздник уезжать сюда… — Глеб с сомнением покачал головой. — Провинция, она и есть провинция. Тут даже апельсинов или мандаринов не достанешь.— По мне хоть бы их и век не было, — махнул рукой Николай Николаевич.— Не понимаю, что на них так бросаются? Ну что может быть лучше хорошей антоновки или семиренки! Я всегда говорю: везём за тридевять земель, с другой, можно сказать, стороны земного шара всякие там бананы, манго, папайю! А своё добро — душистое, ароматное и полезное, да-да, в тыщу раз полезнее! — яблоки, груши и другую прелесть собрать и сохранить не можем! Частник предлагает заготовителям почти бесплатно: берите, пользуйтесь! ан нет! Для своего не хватает транспорта, тары и ещё черт знает чего! Вот, ей-богу, дай мне ананас, так я откажусь от него в пользу крыжовника! — Видя, что Глеб улыбается, Вербицкий прервал свою филиппику. — Ты не согласен?— Да нет, просто вспомнил… — сказал Ярцев. — Был когда-то такой граф Завадовский, по-моему, в начале прошлого века… Так его сын прямо-таки помешался на ананасах. Потреблял их в несметном количестве. Сырыми, варёными…— Как варёными? — удивился Вербицкий.— Более того, их для него даже квасили. В бочках, как капусту… А потом варили из них щи или борщ.— Нет, ты серьёзно? — все ещё не верил Николай Николаевич.— Исторический факт!— Это же… Это же стоило, наверное, кучу денег!— Совершенно верно. Сын Завадовского умер чуть ли не в нищете!— Да, — вздохнул Вербицкий. — Русская натура. — Не остановишь. — Он усмехнулся. — Вот что, Глеб, квашеными ананасами я тебя угостить не могу. А вот ужином…— Нет-нет, — запротестовал Ярцев. — Спасибо. Я дома…— Ох уж эта провинциальная скромность, — недовольно заметил Николай Николаевич. — Возьмём что-нибудь лёгкое, перекусим. От этого не растолстеешь. Понимаешь, не люблю я есть в одиночестве. Ну как?— Уговорили! — засмеялся Глеб.— Вот и ладненько, — потирая руки, произнёс Вербицкий. Он снял трубку, позвонил в ресторан и заказал ужин в номер. А Глеб, пока Николай Николаевич перечислял блюда, гадал, чем все-таки вызвана такая милость? Почему Вербицкий столь любезен с ним?Вербицкий, положив трубку, продолжил разговор о дочери:— Открою ещё один секрет. Вика едет поработать на пленэре. Ну, рисовать с натуры, на воздухе. Так это у них называется.— Знаю, — кивнул Ярцев.— У неё талант. Не как отец говорю… Послушай, как у тебя завтра день? — неожиданно перескочил он.— Располагайте мною сколько вам надо, — с готовностью откликнулся Ярцев.— Ну как же… Перед Новым годом… У тебя жена, — все ещё сомневался Вербицкий.— Николай Николаевич, — обиделся Глеб. — Если я говорю…— Хорошо, хорошо, — поднял вверх руки Вербицкий. — Сможешь подбросить нас с Викой в Ольховку?— Запросто! Я бы рекомендовал прямо к отцу.— Я так и хотел, — улыбнулся Николай Николаевич. — Примет?— Господи! Доставьте ему такую радость! — воскликнул Ярцев, размышляя, кокетничанье это или просто элементарная вежливость? Уж кто-кто, а Вербицкий отлично должен знать, как к нему относится Ярцев-старший, испытанный приятель и бывший подчинённый.За ужином договорились, что Глеб заедет за Николаем Николаевичем завтра к одиннадцати часам утра. Потом они встретят Вику и сразу отправятся в Ольховку.— Стряхну с себя московские заботы, поброжу с ружьишком по лесу, — мечтательно произнёс Вербицкий. Он был заядлым охотником.Глеб засиделся у Николая Николаевича до начала двенадцатого.— Не мешало бы позвонить отцу, — прощаясь, сказал Глеб. — Предупредить.— Ой, — поморщился Вербицкий, — эти пышные встречи, застолья… Я же знаю Семена Матвеевича! Мы тихо, скромненько.Он проводил Глеба до лифта.А когда Ярцев вернулся домой, Лена бросилась ему на шею, довольная поездкой к родителям, радостная от того, что хоть остаток вечера они проведут вместе, попивая холодное шампанское. По её словам, отец действительно собирался в Средневолжск накануне Нового года, но теперь не приедет. И вообще до весны не выберется. Глеб сообщил, что завтра повезёт Вербицких в Ольховку.— А как же праздник? — жалобно вырвалось у Лены.— Так в запасе целых двое суток! Успею вернуться десять раз!— Смотри, — шутливо погрозила мужу Лена, — положит на тебя глаз московская художница.— Вот уж чего не приходится опасаться! Ты бы видела эту страшилу!Жена встала, подошла к нему сзади и тёплыми руками обняла за шею. Её волосы, мягкие, пушистые, пахнущие шампунем, щекотали Глеба.— Боже мой, — не то прошептала, не то простонала Лена, — какая же я счастливая!Он ощутил трепет молодого, жаждущего ласки тела.— Ну? — тихо произнесла жена.— Пойдём, — так же тихо и ласково ответил Глеб.Ровно в одиннадцать Ярцев подкатил к гостинице «Волжская». Вербицкий, стоявший под большим бетонным козырьком, приветствовал его поднятием руки и солидно подошёл к машине.— По тебе можно сверять часы, — сказал он, довольный, устраиваясь рядом с Глебом и энергично пожимая ему руку.Глеб отметил про себя, что Николай Николаевич одет не по-полевому. Рассчитывает на амуницию отца?— Ну и погодка! — озираясь, сказал Вербицкий.— Все же лучше, чем гололедица, — ответил Глеб.С неба сыпался не то снег, не то дождь. Из-под колёс автомобилей веером разлетались серые брызги. Дворники едва успевали смахивать с лобового стекла грязные потёки.— Завтра обещали мороз. Так что гололёд обеспечен.— Но мы уже будем в Ольховке.Так, перебрасываясь незначащими фразами, доехали до вокзала, где пришлось протомиться в ожидании опоздавшего поезда три часа. Наконец объявили прибытие московского.Когда возле них медленно остановился мягкий вагон, Николай Николаевич радостно замахал кому-то в окне и бросился к двери.Глеб едва поспевал за ним. Пришлось ждать, пока выйдут скопившиеся в проходе пассажиры. Потом они зашли в опустевший вагон, пахнущий цитрусовыми: все пассажиры были увешаны авоськами с апельсинами и мелкими бледными мандаринами.— Привет, — спокойно сказала стоящая у входа в купе женщина в джинсах, высоких сапогах, меховой короткой курточке и огромной лисьей шапке.Вербицкий запечатлел на её полных, сочных губах нежный поцелуй, потрепал по щеке и нырнул в купе, откуда донеслось нетерпеливое радостное собачье повизгивание.— Ну, здравствуй, Глеб! — протянула ему длинную изящную кисть незнакомка, чудесные глубокие серые глаза которой смотрели с чуть насмешливым любопытством.— Вика! — Глеб задержал её ладонь в своих руках, от неожиданности растеряв все слова, которые приготовил для встречи. — Сколько лет, сколько зим!— Я тебя сразу узнала, — сказала Вика, остановив свой взгляд на его ямочке на подбородке.— А я тебя нет, — ответил Ярцев с улыбкой. — Честное слово! Ну прямо…Договорить ему не дали: дородная женщина с двумя чемоданами разделила их. Вика отступила в купе. И когда Глеб вошёл в него, то увидел трогательную картину: Николай Николаевич расположился на сиденье, а в его колени упирался лапами лохматый пёс, стараясь лизнуть хозяина в лицо. Но псу не удавалось это из-за намордника.— Познакомься, — показала на собаку Вика. — Дик.Услышав своё имя, пёс повернул голову. Был он весь какой-то круглый, с плотным лоснящимся мехом и кольцом закрученным хвостом.— Лайка, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Ярцев.— Порода! — протянул Николай Николаевич, потрепав собаку по загривку.— Носильщика, наверное, надо?— Зачем? — деловито взялся за чемодан Глеб, обозревая немногочисленный багаж Вики. — Управимся.— Конечно, — поддержала она, надевая на плечо зачехлённое ружьё и беря в руки спортивную сумку. — А ты, папа, возьми мольберт. Надеюсь, донесёшь?— усмехнулась дочь.— Мы ещё можем! — бодро ответил Николай Николаевич, подхватывая деревянный плоский ящик, и, скомандовав собаке: «Рядом!» — первый двинулся к выходу.Ярцеву помимо чемодана досталась ещё целлофановая сумка с рекламой сигарет «Кент», полная огромных, чуть ли не с голову ребёнка, грейпфрутов.В машине Вербицкий сел рядом с Глебом, а Вика расположилась с собакой на заднем сиденье.— Как мать? — поинтересовался Николай Николаевич у дочери. — Небось сердится на нас, что бросили?— По-моему, даже довольна, — ответила Вика, не отрывая глаз от окна. Первый Новый год не будет торчать у плиты. Её пригласили Колокольцевы. Ты же знаешь, зимой у них на даче — прелесть!— Ещё бы! Барвиха! — Заметив, что дочь не налюбуется родным городом, Вербицкий сказал: — Средневолжск-то, а? Не узнать! Строят не хуже, чем в матушке-Москве.— Угу, — кивнула Вика, оглядывая громаду проплывающего мимо Дворца спорта. — Но я люблю набережную, Рыбачью слободу…— Это ты сейчас увидишь, — пообещал Ярцев, сворачивая к Волге.Слова гостьи несколько задели его: намеренно показывал Вике новые современные строения в городе, чтобы поняла, каким он стал, а ей, видишь ли, подавай провинциальные прелести.Впрочем, это, наверное, и есть ностальгия по детству, с которым связаны и великая река, и тихие окраины, утопающие в садах и рощах. Совсем ещё юными они каждую весну ходили смотреть на ледоход, а в Рыбачьей слободе ботаничка проводила занятия на свежем воздухе.Правда, сейчас стояла зима, и все же Вика не смогла сдержать восторга, когда они ехали по набережной, потом — по кривым улочкам предместья.Глеб видел её лицо в зеркале заднего обзора и вдруг вспомнил замечание своего отца, когда-то сделанное в адрес Вики. Насчёт её глаз и рта.«А батя-то был прав, — подумал Ярцев. — Какие чувственные, манящие губы… Глаза тоже красивые, ничего не скажешь. Николай Николаевич не соврал: Вику не узнать. Как в сказке Андерсена — из гадкого утёнка вырос прекрасный лебедь».Всегда чувствующий себя выше женщин, с которыми ему до сих пор приходилось встречаться, Глеб ощущал — теперешняя Вика словно бы смотрит на него сверху вниз. Он старался понять — отчего? Может, столичность? Принадлежность к кругу людей, занимающих высокое положение? Вращение в художественной элите?— Глеб, сделай милость, остановись, — попросила Вика.Они уже пересекли городскую черту. Ярцев встал на обочине.— У Дика очень важные дела, — с улыбкой объяснила девушка, выходя с собакой из машины.Пёс бросился к молодым сосенкам, растущим у дороги, и бесцеремонно задрал ногу у первого же дерева.Николай Николаевич вопросительно посмотрел на Ярцева — что он скажет о Виктории? Но Глеб отвёл глаза.Он наблюдал за девушкой, которая в ребячьем восторге лепила снежки и бросала в Дика, который, покончив со своими делами, кидался за белыми кругляшами и радостно повизгивал. А мысли Глеба снова переключились на своего отца, и он не мог не признать, что Семён Матвеевич понимал толк в женщинах, в их красоте. То, что Глеб чувствовал ещё в раннем детстве, с годами открылось во всем своём точном и полном смысле: батя был увлекающимся (мягко выражаясь) мужчиной.Судя по старым фотографиям, Калерия Изотовна, мать Глеба, была красивая, очень женственная, в её облике чувствовалась какая-то светлая одухотворённость. Ярцев не помнит, чтобы она хоть раз повысила голос, сделала резкий жест, сказала грубое слово. Даже в те, прямо скажем, не редкие периоды, когда отец вдруг на некоторое время превращался в сверхзанятого человека, заявлялся домой под утро, а то и вовсе не ночевал. Детям — старшему Родиону и младшему Глебу — с непонятной виноватостью Семён Матвеевич объяснял, что его замучили работа и вымотали командировки. Но они каким-то шестым чувством (особенно Родя) ощущали, что не в этом причина. По окаменелости матери, по её повышенной ласковости и нежности к сыновьям…Глеб до сих пор не знает, кто от кого ушёл: Семён Матвеевич от матери или Калерия Изотовна от него. В один прекрасный, как говорится, день Глебу сказали, что батя уехал в длительную командировку. Однако это была липа, причём шитая белыми нитками. Глеб видел отца в служебной машине в Средневолжске, а один раз столкнулся с ним чуть ли не нос к носу на улице.Открыл глаза младшему брату старший. Вызвал его пройтись по городу и, остановившись на набережной, глядя на вечернюю холодную Волгу, хриплым срывающимся голосом произнёс:— Ты уже не сосунок. И должен знать, что этот… Этот бабник нас бросил.Словно кипятком ошпарили душу Глеба эти слова. Он знал, о ком речь. Но его поразила ненависть брата к отцу. А ещё больше, что тот ушёл от него, младшего сына, своего любимца!— Врёшь, — тихо сказал Глеб.— Спроси у него самого, — презрительно ответил Родион и пошёл прочь, в ярости стуча сжатым кулаком по парапету.Ему тогда был двадцать один (недавно вернулся из армии), а Глебу — пятнадцать.Глеб не знает, почему он тут же бросился в учреждение Семена Матвеевича. Привычка всегда слышать, что отец работает допоздна?Батя действительно находился ещё там, хотя время было около девяти.Увидев полные слез глаза сына, его перекосившееся лицо, Семён Матвеевич ласково сказал:— Здравствуй, Глеб… Садись.Тот послушно сел, не заметив, однако, особого смущения отца. Скорее уж в Семёне Матвеевиче ощущалась решимость. Видимо, поставить последнюю точку.— Для твоего ума это пока очень сложно, — продолжал Ярцев-старший. — Дай господи, чтобы понял потом. Поверь только, бросать я никого не собирался. Так получилось.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Словом… — Он махнул рукой.— А Родион говорит… — с клёкотом вырвалось у Глеба.— Эх, Родька, Родька, — вздохнул отец и неожиданно жалобно спросил: — Ты-то хоть будешь со мной?— Конечно, папа, конечно! — бросился к отцу Глеб.— Ну и слава богу, — с облегчением произнёс тот, прижимая к себе сына.Отец расспросил о школе, поинтересовался, есть ли в чем нужда — в деньгах, вещах. Прощаясь, он сказал:— Не переживай шибко, скоро все утрясётся…Смысл «утрясётся» прояснился только через полгода. А в тот день Глеб вернулся домой за полночь: бродил по городу с потрясённой, переворошённой душой и разумом. На вопрос встревоженной матери, где он пропадал, Глеб сказал, что был у отца.— Ну и хорошо, — почему-то спокойно произнесла она. Была с Глебом ровна, нежна, но ничего не объясняла.Полгода отец не жил на своей квартире по улице Свободы. За это время Родион женился на женщине старше себя на четыре года, с ребёнком. Они работали на одном заводе. Вскоре старший брат со своей супругой получили трехкомнатную квартиру от предприятия. Глеб потом узнал, что в этом помог Родиону отец. Через Николая Николаевича Вербицкого. Мать переехала жить к старшему сыну. Вот тогда-то и вернулся Семён Матвеевич в свой дом. С двадцатисемилетней Златой Леонидовной. Она была красавица. И очень соответствовала внешностью своему имени — золотые кудри, персиковый цвет лица и светло-янтарные глаза.Глеб остался с ними. Единственным чадом, так как Ярцев-старший с новой женой детей не заимели.Вопрос же, кто кого оставил, так и остался для Глеба открытым, потому что Родион как-то сказал брату, что Калерия Изотовна сама, мол, указала отцу на дверь, не в силах дольше терпеть его измены.Первое время после разъезда семьи Глеб метался, считая, что совершил предательство по отношению к матери. Развалилась и его дружба с братом, который не скрывал своего неудовольствия, когда Глеб приходил к ним. Как всегда, мать оказалась мудрее всех.— Не принимай слова Роди близко к сердцу, — сказала она сыну однажды.— Брат есть брат.И то, что младший сын остался с отцом, она не осуждала. С Глеба словно сняли непосильную ношу. Вскоре у Родиона в семье произошло прибавление. И какое — сразу двойня!Никогда Глеб не забудет того дня, когда он, выходя из школы, попал в объятия брата. И хотя стоял лютый мороз, тот был весь нараспашку, без шапки, с невероятно радостным и глупым лицом.— Поздравляю дядьку! — Он схватил Глеба поперёк тела и попытался подбросить вверх. — Слышь, дядька, у тебя два племяша! Яшка и Аркашка! Знай наших!Родион потащил брата разыскивать живые цветы (выложил кругленькую сумму улыбчивому и загадочному человеку с южной внешностью), и они вместе пошли в роддом, чтобы передать букет роженице.Глебу казалось, что теперь-то они снова будут близки с братом, как в детстве, вернётся к ним радостное единение. Но то оказалось лишь единичной, последней вспышкой братской дружбы.Родион окунулся в заботы (шутка ли, двое детей) и Глеба словно не замечал. Но былое отчуждение исчезло — и то слава богу! Осталось лишь равнодушие. Правда, отца старший сын так и не простил…— Ну, тронулись? — сказала Вика, хлопая дверцей и утихомиривая расходившегося пса.Глеб, оторвавшись от своих мыслей, включил зажигание.— Ой, Виктория, — недовольно заметил Николай Николаевич, — загубишь ты охотничью собаку! Тебе бы все играться.— Сам виноват, — парировала дочь. — Не стоило, живя в Москве, обзаводиться охотничьей собакой.— Что поделаешь, люблю, — вздохнул Вербицкий и, обращаясь к Глебу, сказал: — Охотничьи собаки — моя страсть.Пёс, словно поняв, что говорят о нем, радостно взвизгнул.Николай Николаевич стал расписывать достоинства лаек. Действительно, собаки были его коньком. Глеб сделал вид, что внимательно слушает, но его больше занимала дорога. И это не ускользнуло от Вики.— Папа, в этом деле ты профессор, но не отвлекай нашего водителя.— Молчу, молчу! — поднял руки Вербицкий.А шоссе было действительно тяжёлым для водителя. Подмораживало, и надо было быть предельно осторожным. Летом Глеб добирался до Ольховки часа за три, теперь же они прибыли в райцентр через добрых четыре. Отсюда до совхоза «Зеленые дали», где директорствовал Семён Матвеевич Ярцев, было ещё километров двадцать. Так что когда бежевая «Лада» Глеба въехала на центральную площадь совхоза, уже стемнело.— Заглянем к бате в контору или сразу домой? — спросил Глеб.— Домой, только домой! — воскликнул Вербицкий. — Не будем афишировать наш приезд.— Все равно через минуту весь посёлок узнает, — улыбнулся Глеб, сворачивая в боковую улочку. — Деревня есть деревня.Они миновали ровный ряд добротных домов с мезонинами, гаражами и аккуратными хозяйственными постройками.— Богато живут, — не удержался от замечаний Вербицкий.— Вот и приехали, — сказал Глеб, останавливаясь у ажурных металлических ворот, за которыми виднелся роскошный двухэтажный особняк с большими окнами, светившимися уютно и зазывно.Ярцев вышел из машины, нажал на кнопку звонка. Трепыхнулась занавеска на одном из окон, и чьё-то лицо прильнуло к стеклу. Через полминуты створки ворот сами раздвинулись, и Ярцев подал «Ладу» к дому, из которого уже выходила радостная хозяйка в накинутом на плечи оренбургском платке.— Господи! — всплеснула руками Злата Леонидовна, увидев, что из машины помимо пасынка выходят Вербицкий и его дочь. — Николай Николаевич, дорогой! Вот радость-то!Николай Николаевич галантно поцеловал ей руку, указал на Вику:— Узнаете?— А как же! — заключая в объятия дочь Вербицкого, проговорила с торжественными модуляциями в голосе Ярцева. — Дай-ка я на тебя посмотрю!.. Расцвела!Вика ответила просто:— Я очень рада видеть вас, тётя Злата.Дошла очередь до Глеба. Мачеха чмокнула его в щеку, прошлась пятернёй по волосам.— Забываешь нас, сынуля.— Диссертация, — начал было оправдываться Глеб.— А позвонить нет времени?Потом был представлен Дик, вызвавший у хозяйки дома совершеннейший восторг.— Ну, в дом, в дом! — провозгласила Злата Леонидовна.Не успели вынуть из машины вещи, как у ворот взвизгнул тормозами примчавшийся как бешеный «уазик».Сработал невидимый сельский телеграф.— Вот черти! — гремел баском широко шагающий к дому Ярцев-старший в расстёгнутой дублёнке. — Ну хороши, ничего не скажешь! Даже не сообщили!— Сюрприз, так сказать, — улыбнулся Вербицкий, обнимаясь с хозяином. — Но ты как узнал?— У меня разведка поставлена, будь здоров, — засмеялся Семён Матвеевич. — Батюшки, Вика! — развёл он руками. — Уважили, братцы! Ей-ей! Такой подарок к Новому году!Он поцеловал девушку в лоб.— Приглашай в свои апартаменты, — сказала мужу Злата Леонидовна, кивая на дом.— Дом твой, — хохотнул Ярцев-старший. — А я прописан в Средневолжске.— Милости просим, дорогие гости, — нараспев произнесла Злата Леонидовна.Все потянулись в особняк, радуясь, что утомительная дорога позади и их ждут уют и гостеприимство.Утром следующего дня — а это было 30 декабря — гости, в том числе и Глеб, проснулись поздно. Семён Матвеевич давно уже уехал в контору, так что потчевала приезжих завтраком одна хозяйка.За ночь убрались куда-то тучи, небо очистилось, и на дворе стоял волшебно-прозрачный солнечный день.Завтракали в просторной кухне, обшитой деревом и украшенной огромными блюдами семеновской росписи, играющими пламенными красками от яркого света, льющегося из широкого окна.— Какая у вас тут красота, тётя Злата! — восторгалась Вика, глядя через окно на голубые ёлочки у самого дома, усыпанные сверкающим снегом.— А тишина! — добавил Николай Николаевич.— И красота и тишина в наличии, — усмехнулась Злата Леонидовна, подавая всем кофе со сливками. — Особенно хорошо, если на недельку-другую.— В город тянет? — спросил Вербицкий.— Ещё бы, — со вздохом призналась хозяйка. — Я же городская до мозга костей. Дачку здесь иметь не отказалась бы, а вот жить постоянно…— И Семён Матвеевич того же мнения? — продолжал интересоваться Вербицкий.— Спросите у него, — ответила Ярцева и переменила тему. — А вам как в Москве? Небось совсем превратились в коренных столичных жителей?— Да как сказать, — неопределённо ответил Николай Николаевич. — В Москве, конечно, масштабы другие. Но, признаюсь честно, никак не привыкну к сутолоке, коловороту людскому. А транспорт! Переполненное метро, автобусы… Иной раз это просто убивает! Выбраться куда-нибудь в гости — целая проблема.— Но вас, наверное, это не касается, — перебила гостя Злата Леонидовна.— В каком смысле? — не понял Николай Николаевич.— Ну, видимо, у вас персональная машина.— Никакой персональной.— Как? — изумилась хозяйка. — Начальник главка! Член коллегии!— Ну и что, — пожал плечами Вербицкий. — Персональные только у министра и его заместителей. Я же пользуюсь одной «Волгой» на двоих. И, чтобы не ссориться, мы договорились, что каждый ездит через день.— Ну и ну! — все ещё удивлялась Ярцева. — Ведь вы вершите огромной отраслью! На всю страну! Это же выше, чем председатель облисполкома!— В принципе — да, — кивнул Николай Николаевич.— Но ведь в Средневолжске у вас была персональная! И, насколько я знаю, даже два шофёра!— Было, было, — улыбнулась Вика. — Случалось, едешь в папиной машине, регулировщики честь отдают.— Не тебе же, — усмехнулся Вербицкий.— Вот я и говорю: самой машине козыряли! — засмеялась Вика. — Здесь папа был кум-королю! Знаете, я очень стеснялась. Особенно в школе. Везде меня совали первой. Учителя помнили день моего рождения, поздравляли. Ученики добивались дружбы. А за спиной — шептались. — Она вздохнула. — Спросите у Глеба, что обо мне говорили за глаза. Так ведь, а?Все посмотрели на Ярцева. А он не знал, что ответить.— Что ты, Вика, — пробормотал Глеб, ошарашенный вопросом, и вспомнил её прозвище — Щелкунчик.— Брось, — махнула рукой Вика. — Я знаю. — Видя, что щекотливая тема не очень пришлась к столу, она улыбнулась. — Тётя Злата, в Москве другие кумиры. Вот взять хотя бы папиного министра. В своём кабинете он Зевс-громовержец! А вышел на улицу — никто! Другое дело — Вячеслав Тихонов, Иосиф Кобзон, Инна Чурикова или Алла Пугачёва. Их узнают, млеют от восторга.— Это понятно — звезды, — с почтением произнесла хозяйка.— Ну, ещё космонавты или дикторы телевидения, — добавил Вербицкий.— Так что наш папуля… — сказала Вика и замолчала, прислушиваясь к чему-то.В прихожей раздался какой-то странный шум.— Злата Леонидовна! — послышался голос.— Это ёлка, — сказала хозяйка, выходя из кухни.— Ёлка? — обрадовалась Вика и бросилась в переднюю.Глеб тоже вышел и увидел парня с высокой, под потолок, лесной красавицей.— Познакомьтесь, это Рудик, мой незаменимый помощник, — представила парня Злата Леонидовна.Тот вежливо поздоровался, с трудом удерживая в руках ёлку, густые ветви которой шуршали по стенам.Дом наполнился запахом хвои.— Куда? — спросил Рудик.— В большую комнату.Все забыли о завтраке и собрались в просторной гостиной, где «помощник» по-хозяйски освобождал место для новогодней красы. К дереву была уже прилажена деревянная крестовина. Поместили ёлку в углу, передвинув диван, журнальный столик и кресла.— Я пойду, Злата Леонидовна, — сказал парень. — Семён Матвеевич просил вас отыскать шампуры, я их прихвачу.— Сейчас, сейчас, — засуетилась хозяйка. — Кофе выпьешь?— Спасибо, — улыбнулся белозубым ртом Рудик, приглаживая русые вихры.— Я уже чаёвничал… И ещё Семён Матвеевич просил передать, что скоро будет.Получив из рук Ярцевой связку шампуров, он ушёл. Буквально минут через пятнадцать приехал на своём «уазике» хозяин дома.— Ну как, гости дорогие? — весело произнёс он, застав всех ещё в гостиной. — Выспались?— Давненько не задавал такого храпака, — признался Вербицкий.— Теперь я весь в вашем распоряжении, — провозгласил Ярцев-старший.— Так закинем ружьишки за плечи — и в лес! — обрадовался Николай Николаевич.— Э, Николай Николаевич, быстро сказка сказывается, — усмехнулся Семён Матвеевич. — И потом, ты сам виноват. Предупредил бы заранее.— За чем же остановка? — удивился Вербицкий.— Не будем же мы палить по зайчишкам на совхозных полях! — рассмеялся Ярцев. — Надо подальше, в лес. Там у меня избушка на такой случай имеется. А избушку ту трэба, как говорят хохлы, протопить, прибрать. Да и не доберёшься к ней на машине, вон сколько снега за последние дни навалило.— Сани, я думаю, найдутся? — спросила Вика. — Моя мечта — прокатиться в розвальнях. Так, кажется?— А ты что, тоже собираешься с нами? — удивился отец.— Конечно!— Охотиться? — уточнил Семён Матвеевич.— Зачем? Писать зимний лесной пейзаж… и вообще…— Сани, конечно, можно, — посмотрел на Вербицкого хозяин. — А это значит, ещё двоих кучеров.— Нет-нет! — запротестовал Николай Николаевич! — Вика, что за барство?— сделал он выговор дочери. — Отрывать людей. Да и лишние разговоры ни к чему…— Я тоже так подумал, — сказал Семён Матвеевич. — Сейчас к той избушке очищает дорогу бульдозер. И раз с нами Вика — поедем на двух машинах. Вы на Глебовой «Ладе», а я со всем снаряжением — на «уазике». Сам за рулём. Устраивает?— Во-во! — обрадовался Вербицкий. — Никого из посторонних.— Не беспокойся, — заверил его Семён Матвеевич. — Все свои. Рудик — парень проверенный.— А что Рудик? — не понял Вербицкий.— Который ёлку принёс, — объяснила Злата Леонидовна. — Это шофёр Семена… Он поехал на бульдозере в Кабанью рощу, где охотничий домик. Поверьте, Николай Николаевич, на него можно положиться, как на родного сына.— Короче, часика через два тронемся, — подытожил хозяин. — Дотемна, может быть, ещё успеем поохотиться. Переночуем в той избушке, а уж завтра, с утречка, загоним зверя поосновательней. И вернёмся. К праздничному столу и… — он указал на ёлку. — Принимается?— Отлично! — потёр руки Вербицкий.Каждый занялся своим делом. Виктория отправилась с Диком на околицу посёлка: ей не терпелось взяться за фломастер. Семён Матвеевич и Николай Николаевич принялись готовить охотничье снаряжение. Злата Леонидовна достала коробки с ёлочными украшениями. Дела не было только у Глеба. Но мачеха нашла — попросила разобраться с электрогирляндой: несколько лампочек не горели, надо было заменить их.Но сначала он позвонил в Средневолжск, на работу жене, и сказал, что вернётся завтра вечером. Та поворчала и попросила, чтобы приезжал пораньше. Не к самому застолью — ведь приглашены гости, их надо кому-то развлекать, так как на её плечах праздничная готовка. Глеб пообещал.А тем временем Семён Матвеевич у себя в кабинете на втором этаже забросал гостя вопросами: что думают и говорят в Москве о перестройке, какие ходят слухи.— А ты не можешь задать мне вопросы полегче? — усмехнулся Вербицкий.— Могу. Тогда скажи, что делается в вашем ведомстве?— Что касается нашей конторы, то в ней в основном перестраивают кабинеты, — осклабился Вербицкий. — Да ускоренным темпом плодятся новые инструкции и указания.— Это уж точно, бумаг заметно прибавилось, — согласился Ярцев. — На себе чувствую. И все же, перемены какие-нибудь будут?— Ой, Матвеевич, о чем ты говоришь! — усмехнулся Николай Николаевич. — Вспомни, сколько на нашем с тобой веку провозглашалось разных новых широковещательных программ! И что из того?— Как же так? — несколько растерялся хозяин. — А переход на хозрасчёт, самофинансирование, самоокупаемость?— Это всего лишь новая упаковка, а содержание старое, — пожал плечами Вербицкий. — Пока живы министерства, без наших инструкций, указаний, одним словом, директив, вам не обойтись.— Значит, ты считаешь… — вопросительно посмотрел на него Семён Матвеевич.— Поговорят, пошумят, а в основном все останется по-прежнему.Слова гостя удовлетворили Ярцева. И он стал нахваливать ружьё Николая Николаевича.— Ты же знаешь, — сказал тот, — я всегда предпочитал бельгийские. Именно эти — «франкотт». Штучное производство. Отделка-то, отделка, а?— Классная, — кивнул Семён Матвеевич, рассматривая рельефную художественную гравировку на металлических частях. — Пробовал?— В Белоруссии. Отличная балансировка, посадистость. Я уже не говорю о постоянстве боя! А ты что возьмёшь? — спросил Вербицкий, оглядывая солидную коллекцию оружия хозяина.— Моего «Джемса Пэрдэя», — ответил Семён Матвеевич, переламывая двустволку и глядя стволы на просвет. — Верная штука, ни разу не подводила. Между прочим, отдал за него семь с половиной тысяч.— Семь с половиной? — присвистнул Вербицкий, беря ружьё из рук хозяина.— Копейка в копейку, — подтвердил Ярцев. — Уверяю тебя.— Девятый калибр, — сказал Николай Николаевич, рассматривая ружьё.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Первым из гостей явился Федя Гриднев. Со своим «волшебным», как называла его Ярцева, чемоданчиком и трогательным букетиком распустившегося багульника. Инженер был в своём сером скромном костюме, который Лена видела на нем уже третий год.— Я специально пораньше, — сказал Федя.— И отлично, — чмокнула его в щеку хозяйка. — Одной тоскливо.Она сказала, что Глеб скорее всего не приедет. Гриднев огорчился.— А я такой сюрприз приготовил.— Какой? — загорелись глаза у Лены.— Увидишь, — загадочно улыбнулся Федор. — Прошу, не заходи, пожалуйста, некоторое время в комнату.— Ладно, — кивнула Лена.— А чтобы тебе было веселее, вот… — Федор поставил на холодильник маленький, с папиросную коробку, телевизор, который смастерил сам.Лена принялась резать закуску, овощи, заправлять салаты.Инженер возился со своим сюрпризом минут двадцать. И когда он появился на кухне, Лена спросила:— Теперь можно посмотреть?— Все равно ничего не увидишь. Он сработает неожиданно.— Ну и интриган же ты, Федор. Давай, тащи все это на стол…Они принесли готовые блюда в комнату. Как ни старалась хозяйка увидеть, что же сотворил инженер-электронщик, но так ничего и не обнаружила. А он только улыбался.Федор помог Лене расставить угощение, попутно починил кран в ванной, из которого текло, подкрутил расшатавшуюся дверную ручку в спальне.— Из тебя муж — просто клад! — нахваливала его Ярцева. — Действительно, почему не женишься?— А куда приведу жену? — усмехнулся Гриднев. — У нас на тридцать два квадратных метра пять человек. Я, мама, сестра с мужем и ребёнком.— Первое время можно снимать…Федор присвистнул:— На какие шиши? Сто тридцать в месяц — не разбежишься.— Ну, возьми с квартирой.— Как будто невесты с квартирой валяются на дороге. И потом, насмотрелся я на сестру. Все, буквально все проблема! Племяшка грудная была— пелёнок не достать. Хотели в ясли пристроить, сказали, что очередь подойдёт не раньше, чем через два года. Из-за этого у сестры прервался рабочий стаж: сидела дома. Хорошо, хоть теперь в детсад определили. Ну и другое прочее… Представляешь, ботиночки ребёнку не купишь! Поневоле задумаешься, заводить семью или нет.Вопрос о детях для Лены был больной: она очень хотела ребёнка, но Глеб считал, что это помешает его научной работе. Никакие мольбы и слезы не помогали. А ей часто снилось, особенно в последнее время, что у них дитя — светловолосый мальчишка, ужасно похожий на Ярцева.— Я тебя оставлю в одиночестве минут на десять, — сказала Лена, показывая на халат.— Пора уже, — кивнул Федор. — Наверное, вот-вот гости нагрянут.Лена пошла переодеваться. И только успела сделать причёску и нанести, так сказать, последние штрихи, в дверь позвонили.Она пошла открывать.На лестничной площадке стояли три человека. Мужчина лет шестидесяти пяти, среднего роста, в строгом драповом пальто с воротником-шалькой и нерпичьей шапке. Второй — высокий парень атлетического сложения, в кожаном пальто, щегольских сапожках и без головного убора. С ними была женщина в шубе искусственного меха и шерстяном платке. В руке у неё была какая-то нелепая кошёлка.— Если не ошибаюсь, Леночка? — спросил старший, протягивая ей огромный букет чуть распустившихся роз. — Валерий Платонович…— Да! Да! Проходите, пожалуйста. Спасибо. Очень рада. Какие чудные розы, — несколько растерялась Ярцева: она ожидала, что профессор придёт один, а тут ещё два гостя.В прихожей началась церемония раздевания и представления.Скворцов-Шанявский был в темно-синем костюме, прекрасно сшитом и ладно сидящем; на ослепительно белой рубашке выделялся галстук-бабочка.— Простите, дорогая хозяюшка, что я не один. Понимаете…— Очень хорошо, — перебила его Лена. — Мы всегда рады гостям.— Позвольте представить — Орыся, — показал он на молодую женщину, но объяснять, кто она, не стал.Орыся пожала протянутую руку и смущённо проговорила:— Вы уж извините… Меня затащили к вам…Выговор у неё был южный, с фрикативным «г». Сняв шубу, она оказалась в скромном, несколько мешковатом платье, которое, однако, не могло скрыть её ладную фигуру.Очередь дошла до парня.— Эрнст Бухарцев, — сказал профессор. — Моя жизнь в его руках…— В каком смысле? — не поняла Лена.Эрнст расплылся в улыбке и покрутил обеими руками, словно держался за баранку.— Очень приятно! — протянула ему руку Лена.— Можно просто Эрик, — гоготнул парень.На нем были фирменные джинсы и свитер. Без пальто Бухарцев выглядел ещё внушительнее: могучий торс, мощные бицепсы и, как говорится, буйволиная шея.На что обратила внимание Лена — нос у него был слегка деформирован.«Боксёр, что ли?» — подумала она и указала на дверь в комнату:— Прошу. Сядем, проводим старый год.— А Глеб? — огляделся профессор.Лена объяснила, что муж уехал к отцу в Ольховский район, где задержался по не зависящим от него причинам.— Оригинально, — усмехнулся профессор несколько растерянно. — Пригласил, а сам укатил.— Ничего, — успокоила его хозяйка. — Посидим без него.— Все-таки неудобно, — сказал Скворцов-Шанявский, заходя в комнату, где Федор уже зажёг свечи.Профессор так и застыл на пороге, восхищённо глядя на сверкающий хрусталь, фарфор и ёлочные шары.— Это наш большой приятель, — представила Лена. — Мастер на все руки.Тот назвался, пожал всем руки.— Чудно! Просто великолепно! — восторженно говорил Скворцов-Шанявский, обходя комнату.Он похвалил вкус хозяйки, сказал, что ему нравится все-все. И обстановка, и сервировка, и праздничное оформление. Когда он приблизился к бару, дверцы его неожиданно растворились. Профессор от неожиданности застыл, потом рассмеялся.Лена бросила взгляд на Федю. Тот с улыбкой кивнул и сказал, обращаясь к московскому гостю:— Возьмите, что вам нравится.Освещённые лампочкой и отражённые в зеркальной стенке, в баре стояли бутылки виски, джина, вермута — все импортное.— Благодарю, но, увы, я не пью. Тем более крепкое, — вежливо отказался профессор.— А вот «Чинзано», — подошла к бару Лена.Она взяла в руки красивую длинную бутылку, и тут же невидимый голос произнёс: «Пейте на здоровье! Но Минздрав предупреждает, что алкоголь — яд!»Сюрприз, приготовленный инженером, был принят со смехом и восторгом. И, усаживая Гриднева рядом с Орысей, Лена шепнула ему на ухо:— Здорово! Глебу очень понравится.Пришли Колчины.— А это наши соседи и добрые друзья, — представила их Лена. — Прошу любить и жаловать — Людмила и Пётр… Ну, слава богу, все в сборе. Мужчины, разливайте вино.Федя и Пётр откупорили шампанское, стали наполнять фужеры. Профессор отказался:— Рад бы в рай, да грехи не пускают.— Даже глоток шампанского? — огорчилась хозяйка.— Жёлчный пузырь… — виновато улыбнулся Валерий Платонович и показал на запотевший графин. — Это что? Сок?— Морс, — пояснила Лена. — Из черноплодной рябины.— Прекрасно! Что может быть лучше! — сказал профессор, наливая себе морс.Накрыла свой фужер рукой и Орыся, когда Гриднев собрался наполнить его.— Так нельзя, — запротестовал инженер. — Надо обязательно проводить старый год, чтобы вместе с ним ушли все беды и неприятности.— Спасибо, но, честно, не могу, — приложила руку к груди Орыся. — У меня в четыре утра поезд.— Всего один бокал! — уговаривал Федя.Орыся вздохнула:— Ладно… Но только один!Эрик тоже не пил.— За рулём, — кратко объяснил он.Настаивать никто не стал. Лена предложила сказать тост Скворцову-Шанявскому. Он отнекивался, мол, сам не пьёт, но все же поддался настойчивым просьбам.— Что же, — поднялся он, — будем считать, что в этом бокале вино… Дорогие друзья! Я впервые в этом доме, поэтому прежде всего выпьем, чтобы в нем всегда царили любовь и согласие! Я желаю Леночке и Глебу много-много счастья! Разумеется, благополучия и успехов тоже! Провожая старый год, пусть они, а заодно и мы, расстанемся с печалями и неприятностями. Пожелаем Ярцевым в новом году триста шестьдесят пять дней радости и исполнения всех желаний!Все встали, сдвинули бокалы.— И чтобы нашлись твои украшения! — добавила Люда Колчина, ещё раз чокаясь с Леной.— Дай-то бог, — вздохнула хозяйка.После тоста дружно принялись за еду. Профессор положил себе немного лобио, овощей, не притронувшись к мясу.— О каких украшениях идёт речь? — полюбопытствовал он у Лены, которая сидела рядом.— Не стоит об этом в такой вечер, — уклонилась было она от ответа.— Почему? — возразила Людмила и рассказала, что Ярцевых обокрали.— Представляете, — с жаром говорила она, — я, лично я говорила с вором!— Как?! — удивился профессор.— Понимаете, я позвонила сюда по телефону как раз в тот момент, когда их грабили! Из наших окон видно их окно в спальне. Я думала, что Лена дома. А мне ответил какой-то мужчина. Голос такой странный, глухой. Вроде как по междугородной…— Почему вы думаете, что это был вор? — спросил Валерий Платонович.— А кто же ещё? И милиционер сказал, что это был вор! — ответила Колчина, довольная тем, что завладела вниманием компании. — Я запомнила голос, честное слово! Тут же узнаю! Меня два раза расспрашивал оперуполномоченный.— Ладно, ладно, — недовольно осадил её муж. — Милиция и без тебя справится.— Ну и это… — проговорил с полным ртом Бухарцев, обращаясь к Лене. — Что милиция?— А! — махнула она рукой. — Следователь какой-то недотепанный. Представляете, все допытывался, куда я хожу, Глеб, в каких ресторанах бываем, кафе…— Зачем? — удивился Федор.— Видишь ли, его осенила гениальная идея, — усмехнулась Ярцева, — будто кто-то из гардеробщиков снял слепки с наших ключей. Двери-то открыли ключами, без отмычки.— Любопытная версия, — начал было Гриднев, но Лена его перебила:— Хватит об этом в конце концов! Давайте лучше поговорим о чем-нибудь весёлом! Кушайте, прошу!— Едим, едим, — откликнулся Пётр.— Вкуснота-а! — протянул Эрик, накладывая себе снова полную тарелку.— Изумительно! — поддакнула Людмила.— А вы, Орыся? — спросила Лена. — Отлыниваете…— Нет, что вы, я ем, — поспешно ответила гостья, беря на вилку маленький кусочек индейки, хотя Федор навалил ей всего.И вообще, Лена обратила внимание, что инженер очень внимателен к своей соседке, даже слишком. Сколько она помнит Федю, за ним такого не водилось.Приглядываясь к Орысе, Лена все больше убеждалась, что она красива. И красота её не стандартная, городская, а самобытная. Выразительные карие глаза, чувственные губы, мягкий овал чуть смуглого лица.«Ей бы модную причёску да эффектное платье…» — подумала Ярцева.Ещё она отметила, что гостья не то чем-то огорчена, не то просто устала. А это никогда не красит женщину.«Что-то не получается веселья, — с грустью подумала Лена. — Эх, Глеба нет! Уж он-то умеет завести компанию!»Мысли о муже не отпускали её. То охватывало отчаяние (не дай бог, с ним что-нибудь случилось!), то ревность (ох уж эта девица из Москвы!). Лена ждала, что вот-вот раздастся телефонный звонок от мужа. Но время шло, а Глеб не звонил.— Грустите? — Скворцов-Шанявский положил на руку Лены свою тёплую сухую ладонь.— А? — встрепенулась Лена, отрываясь от своих невесёлых размышлений. — Нет… Ничего… — На экране телевизора появилась Спасская башня, и часы стали отбивать двенадцать ударов. — Товарищи, товарищи! — спохватилась она.— Наливайте, а то провороним Новый год! Валерий Платонович, вам слово!Федя и Пётр спешно налили шампанского тем, кто пьёт. Профессор чинно поднялся и, когда прозвучал последний удар Кремлёвских курантов, прочувственно сказал:— С Новым годом! С новым счастьем!Люда чмокнула мужа в щеку, полезла целоваться с Леной, Фёдором и остальными. Лене показалось, что Петру это не очень понравилось, особенно когда его жена прикоснулась губами к щеке Эрика.— Целуйтесь, целуйтесь! — требовала Колчина. — Так принято!— Это на пасху христосуются, — буркнул её муж.Но его замечание потонуло в звуках музыки начавшегося новогоднего представления по телевизору.А профессор уже наклонился к хозяйке, чтобы запечатлеть на её щеке поцелуй. Потом к ней подошёл Гриднев, тоже с поцелуем.Концерт начался с вальса.— Потанцуем, — вдруг предложил Лене Скворцов-Шанявский.— С удовольствием! — охотно согласилась она. — Обожаю вальс!Профессор закружил её в танце. Федор немедленно пригласил Орысю, которая сначала отнекивалась, но потом сдалась, так как инженер был очень настойчив.Скворцов-Шанявский вёл партнёршу легко, изящно. В одном из пируэтов их тела прижались друг к другу, её грудь коснулась его груди, и Лена вдруг увидела странное выражение в глазах профессора. Всего на какой-то миг…Она хорошо понимала эти мужские взгляды, которые иногда ловила на себе.Лена растерялась, опустила глаза. Но в ней самой тоже что-то произошло. Она даже не осознала что. Во всяком случае, момент этот был приятен.— Валерий Платонович, — сказала она, чтобы как-то замять эту нечаянность, — все хочу спросить. Вы будущий оппонент у Глеба? Или как там называется…— Нет, — улыбнулся он. — Ваш муж не по моей епархии.— Значит, вы не историк? — округлила глаза Лена.— Сожалею, что разочаровал вас, — с иронией заметил профессор.— Вовсе нет, — смутилась Лена. — А чем вы занимаетесь, если не секрет?— Не секрет, — снова улыбнулся Скворцов-Шанявский. — Торговля. Кстати, тоже наука. Но мой профиль — ценообразование. А если ещё точнее — на овощи и фрукты. Езжу по стране, бываю за границей. Даю рекомендации, как лучше обеспечить покупателя вкусной витаминной продукцией.— Да вы патриот своего дела, — засмеялась Ярцева. — Настолько, что даже мяса не едите.— Понимаете, Леночка, люди продлевают старость, а я хочу подольше жить молодым, — полушутя-полусерьёзно пояснил профессор.Вальс кончился, и они вернулись к столу. Людмила, слышавшая их разговор, обратилась к профессору:— Вы уж извините… Я прямо… Что творится с овощами? До того дошло, что осенью, в разгар, так сказать, урожая за капустой очередь километровая стояла!— Люда! — укоризненно сказал Пётр.— Что Люда, что Люда? — оборвала его жена. — Я просто интересуюсь.— Пожалуйста, пожалуйста, — кивнул профессор.— Помидоры, перец, виноград — болгарские, яблоки — венгерские, — продолжала Колчина. — Неужели своих нет? Ведь огромные площади! Астраханская область, Ростовская, Краснодарский край, Кавказ, Средняя Азия! А Молдавия?.. Выполняют, перевыполняют, а где они, овощи и фрукты?— Больной вопрос, — вздохнул Скворцов-Шанявский. — Что вы сказали, правда. Увы, печальная. И виной тому плохая организация. Понимаете, вырастить урожай — полдела, а вот сохранить его, доставить покупателю — тут у нас ого сколько огрехов!— Но почему частник умеет сохранять? — горячилась Люда. — И доставлять? За примером далеко ходить не надо, — она показала на помидоры, огурцы и виноград на столе. — За тысячи километров привезли.— Все верно, — согласился профессор. — Верно. И все понимают: нужно что-то делать. Есть люди, мои коллеги, а также отдельные руководители, которые знают, как исправлять… Но требуется время! Коренная перестройка. Слава богу, сейчас взялись за неё серьёзно.— Я считаю, надо всем вкалывать по-настоящему, — вставил Пётр.— Что значит «вкалывать»? — чуть усмехнулся Валерий Платонович. — Вот я был в Японии, беседовал с бизнесменами… То, что японцы идут впереди всех стран капиталистического мира по производительности труда, — не секрет. Я спросил у одного менеджера, как им это удаётся? Очень просто, ответил он, необходимо, чтобы условия заставляли эффективно работать, а не управляющие.— Там конкуренция, — сказал Федор. — Железный закон: будешь делать плохо — прогоришь.— Не такой уж плохой закон, — серьёзно произнёс Скворцов-Шанявский. — При социализме тоже не годится работать некачественно.Зазвонил телефон. Лена бросилась к нему, думала, звонит Глеб. Но это был отец.— Подожди, — сказала Лена, — я возьму трубку в другой комнате.И она побежала на кухню.Антон Викентьевич поздравил дочь и зятя с праздником, пожелал всяческих благ. Потом взяла трубку мать Лены. Её интересовало, как проходит встреча Нового года, что на столе, довольны ли гости.— Все хорошо, мама! — ответила Лена. — Весело, настроение отличное!Она скрыла отсутствие Глеба и, когда разговор закончился, подумала, что этот вечер представляла себе совсем иначе: будет смех, танцы, розыгрыши, а она — королева компании, весёлой, интересной…«И что за гости? — удивлялась Ярцева. — Этот Эрик… Или глупо улыбается, или молчит. Пришибленная Орыся… Вот профессор действительно светский человек».Внимание Скворцова-Шанявского льстило ей.— Можно? — заглянул он на кухню.— Ой, извините за беспорядок! — стала оправдываться хозяйка.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12