— Виктор ЧЕРНЯК

ЖУЛЬЕ Сумеречный мужчина неопределенного возраста со шрамом над левойбровью уставился на двузначный номер квартиры, увидев горизонтальновытянутую стальную полосу шириной в ладонь на входной двери. А ниже, параллельно первой, на расстоянии три ладони еще одну такуюже полосу. А ниже еще одну и еще, и еще… Точно такие же полосы пущены вертикально — не дверь, а лист школьнойтетради в клетку, только клетки из стальных полос. Оправлен лист стальнымже коробом, выкрашенным масляной краской. Из него в стены дверного проемавгрызаются штыри толщиной в два пальца. Апраксин потер шрам, замер в недоумении: спускаетесь с верхнегоэтажа, шаркая по ступеням и хаотично перебрасывая мысли-мыслишки о вашейжизни, и вдруг замечаете, что неизвестный вам сосед по дому укрепляетдверь: вскоре стальные полосы скроются под обивкой, на пустую площадкуперед листом воззрится глазок, и никто не догадается, что взломать, пустьсо сноровкой и подходящим инструментарием мягкую, почти игрушечную на виддверь, не проще, чем вспороть несгораемый шкаф шилом. Апраксин машинально поправил шарф: задержался, не зная зачем, унарождающейся, пока еще открытой постороннему взгляду неприступности.Мастеровой — мосластый, сероликий — укладывал полосы уже по низу, ближе кпорогу квартиры. Из ведра для пищевых отходов тянуло гнилью. Мастеровой врубил дрель:въедливые, царапающие звуки сдули любопытствующего с места. Апраксин поспешил к выходу. На улице мороз, из-под крышки коллектора била струя пара,стремительно клубясь, распухала на глазах и близрастущие деревья,окутанные теплой влагой, превращались в марлевые поделки, поражаятеатральным неправдоподобием. Машины бесшумно скользили в трескучей прозрачности, будто привязанныек дымкам выхлопов, небо синело не по зимнему и становилось ясно: давлениепадает, к вечеру мороз наддаст круче. Апраксин поднял воротник. Убого одетые старики и старухи тенямивыскальзывали из подъездов и устремлялись за продуктами в окрестныеторгточки. Истерзанные годами тягот ноги неуверенно несли выжатых досуха,покрытых сеткой морщин людей в жестокие битвы подле прилавков. Кому могла понадобиться непробиваемая дверь? Что это: желание надежносохранить нажитое имущество, или страх потерять неправедно заработанное?Или?.. Апраксин шел на собрание: предстояла встреча с заместителемпредседателя исполкома, курирующим торговлю района. Апраксин знавалполководцев районного разлива, и мнение о них складывалось нелестное.Какой он из себя, зампред? Полноватый, с гладкой кожей, лицо скореекруглое, чем вытянутое, сохранивший молодцеватость комсомольской юности,при галстуке, при скромности, значок на лацкане, неуловимая скользкость,опытность ловкого царедворца, округлые жесты, набрякшие веки — думай, отусталости, не от выпивки же. Плод, только-только наливающийся соками: сместа зампреда можно начать стремительный подъем, а можно ходко покатитьсявниз, вернее откатиться вбок, в одну из номенклатурных ниш-отстойников,где тихонько пересидеть, переждать, набирая сил для следующего рывка. Апраксин нес сумку — белье в прачечную, и мысленно пересчитывалзакрытые в их районе магазины — похоже, мор напал: за ближайшими овощамипробежка полтора километра, хлебом меньше, чем на тысячеметровой дистанциине разживешься. Житье в районе неустроенное — центр обезлюдел, по ночам нидуши, лишь шныряют кастрюльной голубизны вытрезвительные автобусики,развозящие бедолаг по казенным ночлегам. Заместитель, курирующий торговлю в районе, лишь частично походил назампреда, привидевшегося Апраксину. Человек рослый, с намечающимсябрюшком, упрятанным под пиджаком инпошива, с мелкими, незапоминающимисячертами лица и бескровными губами. Раздираемый сотнями дел, он, приэнергичной повадке поразительно ленивый мозгами, не ждал от встречи вподвальном зале с коммунистами-пенсионерами ничего хорошего. Старики,случается, неуправляемы — отбоялись всеми страхами, ощутили леденящеедуновение небытия, и сам черт им не брат. Молодость всегда склонна ксоглашательству — только для вида ерепенится, а погладь да приласкай итвоя, с потрохами. Старики — хуже. Наевшиеся обмана за всю жизнь досыта -не поддаются. Холера их дери! Дурасников не тужил особенно, знал, что нетсилы его сковырнуть, если верха не пожелают, а верха зампред промасливалтщательно, с младых ногтей поднаторев в умении стлаться. В мире, где всегонедоставало, и большая часть вожделенных вещей и предметов отсутствовалапо причинам всемирно историческим, нужные люди всегда и всем пригождались. Дурасников глянул на календарь, припомнил, что директор "двадцатки"так и не пришел, хотя обещал вывалить все свои беды Дурасникову, а такжеобговорить прикрытие. Пачкун — директор продмага (бывшего гастронома)принадлежал к ассам торговли. При слове "вор" свекольно рдел, и глаза егополыхали негодованием. Дурасников перетащил Пачкуна из другого района, гденепростые обстоятельства жизни в доставательном царстве намекнулиДурасникову, что Пачкун — кадр надежный, хотя излишне липкий и неуразумевший, что узы вроде тех, что связывали Дурасникова и Пачкуна надомаскировать, а никак ими не похваляться. Ратиновое пальто скакануло на широкие плечи, упаковало Дурасникова,шарф обмотал толстую шею, распирающую залохматившийся ворот рубахи — пустьзрят, и у зампреда трудности с бюджетом — Дурасников, кивая техработникам,поплыл по широкой лестнице особняка — бывшей собственности утонувшего вбезвестности богатея и вышел к черной машине — берложной лежке шофера КолиШоколадова. Шоколадов разместил на руле книгу и лениво скользил по сто пятьдесятвторой странице уже третий час, читал Шоколадов эту книгу не первый год, -забавная штука вина — Коля наказал себе непременно добить чтиво кближайшему красному дню календаря. Дурасников значительно уселся на мягкоесидение и демократически, то есть по-отцовски, зыркнул на Шоколадова. — Развиваешься? — сам Дурасников книгами не баловался: зряшняя потерявремени; говорливостью при необходимости природа не обделила, а глазастирать в скачках по буквам резона не усматривал. Не интересно Дурасниковупро жизнь читать, другое дело жизнь творить в пределах оговореннойкомпетенции. Дурасников терпеть не мог книжных обжор — мнят из себя — ипролетарски негодовал, видя интеллигентные лица. Классово не приемлил,оставляя за собой право толкователя воли народной, хотя мать Дурасникова ввойну торговала петрушкой по грабительским ценам, а отец командовалнаполовину разворованным складом. Дурасников к пролетарскому сословиюникак не принадлежал, разве что по косноязычию, которое приноровилсявыдавать на трибуне за муки размышлений. — Угу… — Шоколадов плавно тронул машину, бросив книгу на горбкардана. — Сгонял в двадцатый? — Дурасников выложил нетрудовые, будтолягушачьи животы, белосерые руки на папку. — Не-а! — Шоколадов лихо обогнал троллейбус — Наташка ящик на себе ажполквартала тащила. Хорошая девка Наташка, услужливая. Дурасников приложил ладонь ко лбу, будто проверял, не поднялась литемпература. — Услужливость словцо поганое, не пролетарское! — Угу, — согласился Шоколадов, потому как все в исполкоме знали, чтонет большего мастера размежевания меж пролетарским и не пролетарским, чемДурасников. — Говорят Наташка твоя с Пачкуном шуры-муры крутит? — Дурасниковдавным-давно знал об амурных отношениях со слов самого Пачкуна, дахотелось проверить предан ли Шоколадов, не прикидывается ли, не завеласьли червоточинка недонесения? Шоколадов знал многое, не то, чтоб могущеепотопить Дурасникова (секреты первой гильдии Дурасников, само собой, нерасшвыривал под ноги каждому), но гаденькое, лишнее, и от того уДурасникова иногда беспричинно портилось настроение, хотя Шоколадова емуподбирали, руководствуясь десятилетиями отработанными представлениями оверном водителе. — Наташка со всеми крутит, только помани пальцем, да в кабак свози! — Да ну? — изумился Дурасников, сладко припоминая, как ездил сПачкуном и Наташкиной подругой в чудо-баню. Пачкун прел в слепооконном подвале магазина, тиская влажной ладоньютелефонную трубку. Лицом и благородными сединами Пачкун походил наминистра иностранных дел латиноамериканской республики. Вообще, привзгляде на Пачкуна думалось, что его подлинное имя дон Идальго ди АламейдаКордобес ди Агильяр, а никак не Пал Фомич Пачкун. Пачкун проговаривал по телефону разные разности, когда влетелаНаташка и выложила, что упаковала Дурасникову все, как и велено. Директорразговора не прерывал, поманил Наташку свободной рукой, охватил бедра,прижался к теплым тугим телесам. Наташка замерла, вырываться не полагалось- стой, терпи, пока не отпустят. Пачкун прикрыл трубку ладонью. — Кольке Шоколадову пльзеньского отсыпала? — А то! — Наташка с опаской зыркнула на дверь и погладила седины донаАгильяра, в просторечьи Пачкуна. Директор стальной скобой напоследок сжалбедра и выпустил Наташку. Завсекцией упорхнула, Пачкун положил трубку,тоскливо обозрел окошки под самым потолком: белый свет нудно мутился,смешиваясь с желтоватым от вечно горящей лампы под потертым абажуром.Кузница моя, подумал Пачкун о своем магазине и припомнил, как по пьянкеего дружбан по школе, липовый, а может и подлинный, изобретатель ГенкаМаслов кручинился: "Понимаешь, Пачкуновский, им, — тычок указательнымпальцем вверх, — ничего не нужно. Притащи я завтра машину и скажи, вот онаиз воздуха делает золото, усмехнутся и пошлют на хрен, мол, не мешайдремать, дядя! Производительность растет, благосостояние аж удержу незнает как мчится. Все академики и профессора, врачи, юристы, инженеры мирау нас поселились — чего еще надобно? Пшел пока цел!" Пачкун огладил белый халат, вынул из обширного накладного кармана двачетвертных, не запомнил, кто сунул, переложил деньги в бумажник. Ученым иневдомек, что уникальная машина, делающая из воздуха золото, давноизобретена и поставлена на поток, и стоят у рычагов таких машинседоголовые доны, услада непоседливых и жадных до жизни Наташек. Цехи этихмашин работают бесперебойно под приглядом дурасниковых и гармонияпроисходящего столь велика, что только завистники и очернители могут невосхищаться слаженным ритмом, тарахтением и, в особенности, готовойпродукцией машин, переплавляющих не всегда чистый воздух и убогий продуктв чистое золото. Наталья Парфентьевна Дрын (или Наташка в устах Пачкуна) паковалазаказы для участников ВОВ. Страда заказов оборачивалась всегдаблагословенной порой: не все вовцы доползали до пункта кормораздачи, невсе востребовали кусающий ценами дефицит и всегда возникали излишки -икорные, балыковые, мало ли каковские, уходящие в сторону. Куда? Несмешите! Хоть в те же в картонные ящики к Дурасникову. Сейчас Наташка бдительно парила над взвесом кур и пачек масла. Плевоевроде б дело, но как раз на незатейливом масле да на курах набегалиприличные деньги, или бабки, как говорили в кругах, приближенных к сфере,или капуста, или… все давно догадались, не в названии дело — в принципе.И все уверовали в первоначальную важность кредитных билетов: и пожарники,и сэсники-санэпидемовцы и то сумеречные, то балагуристые, тораздражительные, то неожиданно стесняющиеся обэхээсэсники, разностью своихтемпераментов как раз сигнализирующие, что они всего лишь люди, как все, азначит… что это значило в приграничных к магазиннымподсобках-пространствах ведали давно, уяснили крепко и допразъяснений нетребовалось ни продавцам, ни водителям, доставляющим товар с баз; нисреднему звену магазинного руководства; ни уборщице Маруське Галоше,толстомясой бабище, прозванной так в честь глянцевых, красноротых изнутригалош, в коих Маруська орудовала шваброй и зимой, и летом. Все зналиправила игры: и робко наведывающиеся — предварительно отзвонив, чуткость!- представители районного контроля, и прочий разный люд, кормившийся при"двадцатке". Если б по чести, дверь с улицы следовало перекрестить двумяприколоченными наспех досками, ибо основные события отовариванияразворачивались со двора, и парадная дверь в магазин, уныло хлюпающая вгрязи, могла ввести в заблуждение лишь наивных, рассчитывающих вот так сбухты барахты заскочить с улицы и купить что-нибудь, кроме вермишели итрупной желтизны гусей, синюшностью шей напоминающих о скоротечности жизнии быстрой расправе. Наталья Парфентьевна отодвинула всегда находящуюся под рукой пачкумасла, тютелька в тютельку полукилограммовую — для контрольного взвеса, ипоправила растрепанные волосы, когда на улице показалась черная машина.Буратиновый нос Кольки Шоколада, напоминающий остро очиненный карандаш,почти упирался в лобовое стекло, а за водителем, перечеркнутый носомпополам, темнел хозяин — Дурасников. Видный мужчина руководящего засола, а на поверку робкий. Наташкаприпомнила визит в баню и хохотнула: и впрямь Дурасников в простыне, сраспаренной красной кожей и просительно вытянутыми руками по направлению коголенной подружке, смотрелся не вельможно; Пачкун шумно вздыхал -слюнтяйство да и только — дон Агильяр, мастер торгового секса, не понималпри чем тут стеснения, как можно дорасти до руководящего уровня и трухлявосникать в анонимной баньке в компании младотелых красоток. Наташка рыкнула на неразворотистых продавщиц и выплыла в коридор.Пачкун выбрался из кабинета в сей же миг, будто караулил, оглядел мазаныезеленой масляной краской стены в подтеках и выбоинах, прошел в дальнийконец коридора, поправил свиную тушу на крюке в полуоткрытой холодильнойкамере, вернулся к Наташке. Вытер руки о халат, зажал ладонями обеНаташкины щеки и любуясь, то отстраняясь на два шага, то почти прилипая кзавсекцией, шепнул: — Попаримся в субботу, апосля трудового дня? Наташкины ресницы, от природы длинные и пушистые, да еще наращенныетушью, плавно прянули вниз в знак согласия. Дон Агильяр продолжил: — Только ту, что в прошлый раз, не волоки. Дурасникову такая можетсгодиться, а тут другой клиент предвидится. Пороскошнее надыбай, послесеанса как всегда, продуктовый презент в размере кошта на отделение временВОВ, в месяц не сожрет, а может, еще что обломится. Мужика на полкуприглашаю не случайного, по меховому делу… Парфентьевна многословием не отличалась. — Будет, — только и сказала, и Пачкун знал: непременно будет, ивысший класс. — Ну вот, — выдохнул начмаг. Он снова обрел величие и скомандовал, -вели Галоше в коридоре светильники протереть, аж мохнатятся, как пыльюзаросли, черт-те что! — он повысил голос, заметив ненавистного человека,не игравшего в общезаприлавочные игры, робкую девчонку Милу из торговогоучилища, недавно присланную и уже намеченную Пачкуном к увольнению. -Распустились!! — грозно пророкотал Пачкун. Завсекцией Дрын со школьной покорностью вытянула руки по швам, беднаядевочка Мила прошмыгнула мышкой, про себя ужасаясь строгости директора. Пачкун подмигнул Наташке, завсекцией заискрилась улыбкой, неподумаешь, что изнутри злобой окатило: не любила Наталья ПарфентьевнаМилу-малолетку, не за честность, за мордашку — так и липли к ней взорымужиков с возможностями, и даже бедолаги в кроликовых шапках бросализатравленные инженерские взгляды, не забывая скоситься на стрелку весов,механически проверяя правильность приобретения трехсот граммов колбасы. Девочка ускакала по ступеням, ведущим в хлебный отдел, Дон Агильярподпер ладонью тяжелую Наташкину грудь, жиманул раз, другой и прыснулпо-мальчишечьи: — Сопля! Заигралась в честность, переросток. Дурища и только. Можетее в баньку приглусим?! — Рано, — Наташка отодвинулась, — пока рано, — погрузилась в себя, вдавние обиды, — как ни кобенится — треснет, жизнь свое возьмет. — Ой, возьмет! — Пачкун блеснул сединами в неверном отсветеполуслепых ламп.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

— Про баньку имей в виду, — и углядев, что в Наташкезаворочалось недоброе, утешил: — Я тебе кой-че припас. Злость мигом улетучилась. Завсекцией проняло дрожью долгожданного.Наташка скакнула на цыпочки и чмокнула Пачкуна в красногубый, будтопостоянно вымазанный вишней рот. Мясник Володька Ремиз как раз появился с наточенным топором в левойклешне, отсверк прыгнул по серебристому лезвию, отразился в стальныхглазах мясника, неравнодушного к Наташке. Пачкун раскладку сил оценилмгновенно и, не желая упускать возможности лишний раз показать кто естькто, напористо, хотя и не без опаски — все ж топор, да руки словно литые -наставил: — Володь, ты что-то собственной клиентурой пооброс… не слишком?..Смотри, накликаешь лихо… Ремиз переложил топор в правую клешню, надулся, собираясь возразить,но появился его напарник по рубке мяса, Мишка Шурф, умевший всех замирятьи даже видом своим недопускающий и малых ссор. Мишка Шурф, по одежке судя,явился только с приема в посольстве, на пальце крутились ключи от машины.Мишка знал, что опоздал недопустимо, но знал также, что Пачкун его любитза сметливость и неунывающий характер, и приспускает свой директорскийгнев на тормозах. — Граждане! — Мишка отвесил шутовской поклон. — Что за шум вблагородном семействе? — Чернокудрый мясник обнял за плечи Ремиза иНаташку, почтительно кивнул Пачкуну и затараторил очередной анекдот,таскал их в памяти без счета. Через минуту Наташка хохотала до слез,Пачкун довольно ухал, и даже Володька Ремиз скроил ухмылку и, оттаиваяпостепенно, упрятал топор за спину. — Миш, — Пачкун в роли отца родного не без радости оглядел своихприсных, — ты мне болса-ликера обещал и конфет на подарок, Моцарт, как ихтам? — Моцарт кугель, — с готовностью подсказал Мишка Шурф. — Так как? — Пачкун сложил лодочкой холеные кисти и все увидели, чтоу директора исчез любимый перстень с указующего пальца. О продаже не моглобыть и речи, выходило, Пачкун со всей серьезностью ринулся в борьбу заскромность в быту. — Бу сделано. — Мишка взял под козырек, уверовав, что ему прощаетсялюбое фиглярство. — И вот что, орлы. Время сложное, перестроечное, полагаю на тачкахмотаться на работу не с руки. Засветка лишняя. Если лень в метромытарится, черт с вами, ставьте в двух кварталах и шлепайте пехом. Все!Усекли? И Ремиз, и Шурф, и Наташка всегда отличали, когда перечитьтребованиям Пачкуна бессмысленно и опасно; вопрос с машинами отпал раз инавсегда. Наташка затосковала: удобно получалось после рабочего днязабросить улов на заднее сидение к Шурфу или Ремизу и попросить доброситьдо ближайшей стоянки таксомоторов. Пачкун выждал, пока не исчезли Володька Ремиз, потом Наташка, итолько тогда в лоб припер Мишку: — Тебе начало рабочего дня не интересно? Не писано? Мишка улыбался, ценил, что не устроил ему Пачкун прилюдную выволочку,с готовностью повинился, сразу учуяв, что гнев Пачкуна показной, дляпорядка, и тут же перевел разговор на иноземельные конфеты и ликеры. Сверху доносился привычный ор продавщиц, изгоняющих за пять минут дозакрытия на обед настырных покупателей. Пачкун покачал головой: и чегорваться? Хмыкнул, давая понять Мишке, что и он не лишен сострадания,прислушался к шуму, скатывающемуся по ступеням в подвал. — Подхарчиться народ желает, а тут перерыв. Непорядок… — Пачкунумолк, соображая, не выйти ли с предложением отменить перерыв и в мигпредставил, как благолепие разливается по обычно сумеречному лицуДурасникова, напряженному, настороженному, будто его обладатель за все вответе, а не печется по большей части, как бы не замели. Замели?.. Откудаи всплыло стародавнее пугало-слово. Таких, как Дурасников, редко метут,скорее пересыпят совочком бережно в другое ведро с глянцевой вывеской,оповещающей, что за невиданной важности учреждение тут притаилось. Мишка Шурф воспользовался задумчивостью вышестоящего и ускользнул,вихляя задом. Пачкун смотрел вслед Шурфу и размышлял: точь-в-точь, как ядвадцать лет назад, жадный до жизни и ощущений, это хорошо, с такимиработать одно удовольствие, вообще народец подобрался слаженный, небузотерили, вкалывали дружно, а вечером после закрытия расползались кто ссумками, набитыми доверху, кто с наличностью, в зависимости от нужд даннойперсоны. Пачкун вернулся в кабинет, полистал брошюру, густо исчерканнуюкрасным карандашом. Директорская рука старательно обводила куски текста,рекомендующие, как лучше все обустроить на современном этапе. Пачкунготовился к собранию, не исключая, что прибудут кураторы из райкома.Принимал отлаженно, гвоздь программы — сувениры, упакованные подмастерским доглядом Наташки, но и докладу следовало уделить время, правилаигры есть правила… Пачкун отодвинул стул, поднялся, приблизился к зеркалу с трещиной,нарочно не менял, пусть видят: руководящее напряжение столь велико, чтонедосуг думать об уюте. Пачкун изучал серебро волос отраженное взазеркалье: — Товарищи! Наше предприятие, — выдох, — наш магазин переживаетизвестные сложности, как впрочем торговля повсеместно. — Оглядел вамальгамной пустоте притихшие ряды. — Тем не менее, руководствуясьуказаниями вышестоящих организаций и партийных органов, — поклон, вернееучтивый безподхалимный кивок в сторону кураторов, млеющих в ожиданиидаров, — нам удалось выполнить план по всем показателям, хотя и не безнапряжения сил. Однако, не желая умалять заслуг коллектива, хочусосредоточиться на нерешенных проблемах, памятуя, что самоуспокоенность -верный путь к срыву плановых показателей! — Пачкун подмигнул себе,растянул губы в улыбке, отражение пришлось как раз на трещину,перерезавшую рот директора так, будто его хватил удар… Дурасников не любил выезды в народ, особенно пенсионные партсобрания:начнут клевать да совестить, словно перед ними мальчик для битья. КолькаШоколадов въехал во двор, подал машину к подъезду, ведущему в подвал сактовым залом. Двор привычно запущенный: снег не убран, ржавые водостоки,побитые стекла парадных, испещреное гвоздями и ножами дерево входныхдверей, на тронном месте, посреди двора мусорка в пять ящиков, смердящая иублажающая туповатых голубей, вездесущих кошек и востроглазых важныхворон. Дурасников подумал, что шепнет не злобно, а с участием зампреду,отвечающему за коммунальные нужды: что ж, брат, у тебя… А потом решил:мне-то какое дело! Высший класс управленца с пониманием в том и состоял, чтоб не лезть вчужие дела, но и к своим не допускать. Ежели кого намечено в жертвупринести, не зевай, наваливайся, припоминай и неубранные горы снега ивонючие кучи мусора по соседству с ребятней, а если сигнала — атувиноватого! — нет, помалкивай, без тебя разберутся. Колька Шоколадов выбрался из машины, протер лобовое стекло, постучалпо скатам носком мягких — не кожа, лайка — сапог, залез на привычноесидение, нежно притворив дверцу. — Коль, — шутейно поинтересовался Дурасников, — у меня физия впорядке? Шоколадов покорно повернулся, рассмотрел шефа пристально: не впорядке! видать вчера заквасил водяры от пуза, но правды никто недобивался, просили утешения, поддержки, и Шоколадов серьезно, не допускаяи намека на издевку, подтвердил: — В отличной форме, Трифон Кузьмич. Дурасников не верил Шоколадову: пройда, битый малый, а все ж приятно,когда подыгрывают в такт. Зампред отцепил ремень, огладил круглящееся подратином брюхо, вылез в чавкающее месиво. Не встречают, черти! Рано прибыл,что ли? Упаси Бог, если не все собрались, ждать его персоне не к лицу.Обычно-то всегда припозднялся на четверть часа, стремительно проходил межрядов, как человек занятый до чрезвычайности и все же урвавший минуту дляобщения с народом. Играл в демократа Дурасников не хуже других, а может илучше, поднаторел, нужное дело и пригождается умение сыпать улыбками приобщении с начальством; и растерянность искренняя, отточенная на встречах снародом, иногда лучше выручает, чем уверенность и хватка. Живу вашимизаботами, — хотелось с трибуны выкрикнуть Дурасникову, — так же, как вы,страдаю от беспорядков, так же иногда испытываю сомнения и отчаяние, имучительно думаю: когда ж это кончится? Трифон Кузьмич умел плести словесные узоры, умел и взгрустнуть изайтись праведным гневом, умел кручинно подпереть подбородок кулаками,умел метать обличительные молнии чаще без фамилий, но… вызнав шаткостьобвиняемого, уязвимость, охотно переходил на личности. Дурасников многоеумел, особенно удавалось ему игра в смертельную усталость нестарого вродечеловека; в такие минуты отечность под глазами, красные веки отнепрестанных гульбищ только выручали, убеждая простофиль в зале: воттруженик, рук не покладающий, вот избранник народный, готовый в огонь иводу за интересы людские. Водились разнокалиберные бузотеры в притихших поначалу залах,Дурасников не сейчас заприметил, что немало вывелось злобствующихневерцов, коих не проведешь на мякине. Ничего, потерпят! Перебьются! Ктому же злобствующие, повитийствовав на собрании, часто сами впадали впанику от собственной смелости и затихали; воистину не кусает та, чтолает. И это учитывал Дурасников, и ленность большинства, и более всегоопасался не гневливых, а уравновешенных, отчаянно решимых, будтопереступивших грань боязни за себя, напоминающих смертников, гибнущих заинтересы дела. Такие не орут, такие улыбаются и говорят тихо и медленно. Дурасников прошел меж рядов, забрался на сцену, уселся за стол рядомс тремя седоголовыми партийцами довоенного набора, уселся робко, будтоиспрашивая у старших разрешения сесть в президиум столь высокого собрания. Секретарь партбюро склонился к Дурасникову и притихший зал наблюдалнеслышный обмен мнениями о вещах, как видно, наиважнейших. И никто изприсутствующих не мог догадаться, что секретарь поведал Дурасникову:"Скверная погода", а зампред ответствовал: "Скоро весна, передохнем", иоба расплылись в улыбке. Апраксин сидел в первом ряду. Дурасников оказался как раз таким, илипочти таким, как представлял Апраксин, вроде инкубатора, как похожи, нуодин в один, сейчас начнет слова коверкать и тискать графин с водой.Апраксин — журналист на вольных хлебах — чинодралов не любил, и нелюбовьэта включала множество составляющих. Дурасников скользил взором по залу, иногда улыбался совершеннонезнакомым людям, и у присутствующих создавалось впечатление, будтозампред многих знает лично, что и давало его фигуре искомую доступность.Дурасников наполнил стакан водой, выпил, почавкивая, утер губы платком,снова улыбнулся в зал. …Я такой же, как вы, также маюсь в очередях, также годами ловлюмебель, также обиваю пороги в ожидании путевок. Но Дурасников лукавил, унего все было не так: и еда, и вещи, и быт, и за дачу он платил гроши,символическую безделицу, а старики, возжелавшие продуть легкие загороднымвоздухом, отваливали за сезон по три, а то и по пять сотен, и цены на дачиросли от лета к лету. …Я такой же, как вы! Дурасников опрокинул еще стакан и порадовался,что на столе боржоми, а не кипяченая безвкусная жижа. …Придуривается, усмехался про себя Апраксин, сукин сын, мнется какдевица. Старики и старухи на собрание пешком притащились по грязи, рискуяруки-ноги сломать, а ты на машине доставлен! Апраксин встретился глазами с Дурасниковым, и оба мигом поняли, чтосхватки не миновать. Чтобы отвлечься, Апраксин решил думать о двери,оббиваемой стальными полосами, и уговорил себя, что должна быть незримаясвязь между Дурасниковым и неизвестным Апраксину жильцом квартиры,превращаемой в сейф. Дзинь! Ключ от почтового ящика секретаря партбюро чиркнул по бутылкеборжоми. — Начнем?!.. Зал встрепенулся гомоном одобрения. — Товарищи! — Секретарь плавным жестом руки, будто танцовщица внеспешном кружении представил Дурасникова, — сегодня на собраниизампредисполкома, курирующий торговлю Трифон Лукич… — Кузьмич, — нежно поправил Дурасников. Секретарь притворно повинился, прижав ладонь к груди: — Трифон Кузьмич Дурасников. Трифон Кузьмич расскажет о перспективахторговли в районе. Просим, Трифон Кузьмич. Два одиночных хлопка, жалких своей жидкостью, умерли в задних рядах.Седые, лысые, укутанные в платки; лица в коричневых пятнах саркомы Капоши;двое за восемьдесят в бывших ондатровых шапках, напоминающихполуразваленные гнезда, водруженные на макушки; белая, в покровах пудры,кожа роковой женщины образца середины двадцатых годов. Отжившие телаколыхались в глазах Дурасникова и, подходя к трибуне, карающая десницаторговых точек прикидывал, что не так уж много лет ему отписано житьвсласть, не так много дней, ну тысяч шесть-семь, вся жизнь-то, говорят,двадцать пять тысяч суток в среднем. В среднем! Апраксин давно приметил, что начальственные люди — кургузые, торс уних всегда ощутимо превосходил в длину коротковатые, часто загребающиеноги. Дурасников не был исключением: в непомерной ширины пиджаке, впарусами болтающихся брюках, Дурасников — сын лишений — шел докладыватьпрожившим в лишениях о предстоящем. Апраксин не сомневался, что костюм зампреда как раз предназначалсядля встреч с массами: скромный до серости, чтобы не ярить людей, навернякапрятался в гардеробе отдельно от остальных вещей, если не покоился вкоробке на антресолях. Многие сподвижники Дурасникова возню с маскировкойодеждой давно прекратили, ходили гоголем, а он не гнушался подборомподходящего одеяния. Мелочь? Дурасников иначе рассуждал. Воспитанный влучших традициях невысовывательства, считал: хорошо одетый — не нашчеловек, а красота — вроде как буржуазность. Апраксин поддержал сползающего в дреме отставного полковника,предостерег от падения со стула. Апоплексически свекольный лик старикаосветился улыбкой, голос, вынырнувший из сна, поинтересовался виновато: — Уж конец? — Только взгромоздился на трибуну. — А… — полковник устроился поудобнее, смежил веки, не в силахбороться с позывом ко сну. Зампред развернул бумажку, с безнадежностью глянул в текст, свернуллисток вчетверо и сунул в карман, мол, с ветеранами потребна предельнаяоткровенность. И с досадой отметил, что его, пропитанный демократизмомжест, никто не оценил, наморщил лоб и вместо привычного — товарищи! -вытянул губы дудочкой: — Да-а-а… Первый ряд оживился. Дурасников пристально оглядел нехитрые средстванаглядной агитации, а попросту, наспех написанные белилами пустые призывыи, желая прогреть слушателей и особенно людей за столом президиума, наддалеще тягуче: — Да-а-а… Секретарь партбюро с опаской пробежал глазами по кумачовымполотнищам, допуская, что зависелись старые, с ушедшими в прошлое номерамисъездов, или словами, не отвечающими моменту, но ничего предосудительногоне углядел, и в портретной галерее без накладок — успокоился, понимающеулыбнулся Дурасникову. — Без магазинов жить нельзя, — мягко поделился тончайшим соображениемзампред. Активный первый ряд выдал поддержку не стройными возгласамиодобрения. — У нас в районе осуществляется программа расширенногостроительства магазинов, но в нашем микрорайоне дело обстоит тревожно. Фокус в том и состоял, что в безадресном "где-то" все осуществляется,а в каждом конкретном месте — тревожно. Старики оживились, посыпалось шамкающее и свистящее: …одна булочнаяи в той хлеб каменный… овощной вроде специализируется на гнили… творогловишь, словно жар-птицу, а для стариков творог еда номер один… Сказать бы вам, мои дорогие, как паскудно все обстоит, но…Дурасников, умея для себя замедлять течение времени, подумал: зачем онздесь и что может ответить этим людям? И почему они смотрят на него,требуя решения их проблем, будто его жизнь — помощь их бедам. Вовсе нет.Он — чиновник, и доблесть его не в делах, а в верности вышестоящим, впонятливости и управляемости. Разве можно провалить дело, которого нет?Нельзя, утешал себя Дурасников, и все это понимают, да и в зале есть люди,догадывающиеся или проверившие заранее, что Дурасникова перевели и издругого района не за успешный штурм невиданных высот хозяйствования, анамозолил он там глаза — видеть невтерпеж, того, кто сидел на местеДурасникова здесь, перебросили в прежний дурасниковский район, произвелирокировку, чтоб сбить пламя недовольства, и вся недолга.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Фердуева вышла в коридор, глянула на старинные часы, доставшиеся послучаю. — Четыре, — Фердуева бросила взгляд на рябой циферблат, требующийомоложения, коим она как раз наметила заняться, как только выдастся время. — Без трех… четыре, — мастер вяло оторвался от двери. — Агатовые с почти теряющимися зрачками глаза Фердуевой беззастенчивовперлись в мастера. Фердуева баловала себя взглядами в упор, тем более,касательно людей, коим пересыпались денежки из ее кармана, да и вообщеФердуева заметила, что прямой взгляд мало кто выдерживает, разве что детида старцы, а большинство отводили глаза, будто таили грех, и не один, ибоялись, что глаза их выдадут. Мастер упрятал дрель в чехол, запаковал в плечную сумку. Фердуеву злило, что ее рапирный взор оставил мастера равнодушным.Хозяйка квартиры-сейфа туже затянула пояс на талии и выставила колено вчерном чулке, чуть разведя длинные полы халата в стороны. Большую частьжизни Фердуева посвятила изучению мужских особей, наблюдения ее, точные ипроверенные годами, никогда не подводили. Белизна нежной кожи матовопроступала сквозь умеренную черноту чулка. Фердуева отпрянула к стене,раскрыла полногубый рот, обнажив мелкие, крепкие зубы, напоминающие зернакукурузного початка, только ослепительно белые, вдохнула с присвистом,будто ощутила внезапный приступ удушья. Ничего такого она не думала, нохотелось, чтоб мужик взыграл, забил копытом, после чего Фердуеванамеревалась выставить его, впрочем не обижая, дверь-то еще не закончена. Мастер притулил сумку в угол, звякнув пучком стальных полос, и побезразличию в его лице Фердуева сразу смекнула: сейчас спросит, каквсегда: можно в ванну? Она еще чуть выставила колено вперед. — Можно в ванну? — Нельзя. — Фердуева тряхнула головой, черные волосы шало заметалисьпо плечам, заскакали кольцами по гладкому, высокому лбу. — Там мое нижнеебелье, — пояснила Фердуева, отчего-то решив, что разговор о белье изменитсоотношение сил в ее пользу. Мастер пожал плечами: обождет, белье так белье. Фердуева еще непереступила ту грань разочарования жизнью, когда мужское безразличиеперестает волновать. Медленно прошествовала в ванную, понимая, что мастерунекуда глядеть более, как на ее спину под махровым халатом жемчужнойголубизны, на тонкие щиколотки в тапках без задников, на розовеющие сквозьткань чулка пятки. В ванной она пробыла — ровно столько, сколько по ееприкидкам потребно для сокрытия предметов туалета, не предназначенных дляпосторонних взоров, еще Фердуева залезла в ящик, куда прятала мужскиебритвенные принадлежности, кремы, лосьоны и выставила их на полку подзеркалом во всю стену: пусть видит! Мастер прошел в ванную. Хозяйка терялась в догадках: раздевается ли он там до пояса, илидогола? Прислушалась к шуму воды, приложила ухо к двери с ручкой изстаринной бронзы. Фердуева любила ставить других в неловкое положение,сбивать спесь и… диктовать свои условия, и сейчас раздумывала: нераспахнуть ли настеж дверь, застав мастера обнаженным и смущеннымдонельзя. Фердуева потянула ручку на себя, дверь не шелохнулась — запертана щеколду — как же она сразу не учла. Внезапно шум воды смолк, Фердуеваотскочила от двери, будто взрывной волной отбросило, едва успев метнутся вкухню. Дверь из ванной распахнулась, и мужчина вышел, сразу заметив, чтохозяйка затаилась на кончике табуретки, ненатурально сложив руки наколенях. Фердуева сглотнула слюну. — Сегодня не фыркали. Отчего? Мастер стер капли влаги со лба. — Разве я фыркаю? — Еще как! — без улыбки подтвердила хозяйка. — Шумно! Я даже думала,не дурно ли вам? — и, не зная зачем, уточнила: — Вы давно знаете НаташкуДрын? — Сто лет. — Мастер потянул замок молнии, вытащил из кармана курткиавтомобильные перчатки. — Завтра буду в половине одиннадцатого. Фердуева хотела строго возразить — почему? Потом решила, что мастерне подчиненный, и вообще, ярить дельного человека — занятие пустое иругнула себя за то, что слишком втянулась в ненужную игру. Она поднялась,приблизилась к входной двери, тронула не знавшими трудов руками стальныеполосы. — Если человек с головой, сколько времени понадобится, чтоб прогрызтьтакую дверь? — Вся жизнь. — Мастер глянул на часы с гирями. Фердуева отметила, чтодверщик опаздывает и решила потянуть время в отместку. — Я серьезно. Дверщик властно отодвинул Фердуеву. — Мадам, я спешу. — Низкий голос пророкотал и затих под высокимипотолками. Фердуева поразилась — здорово ухнуло! Квартиры домов постройки началапятидесятых годов больше подходят для обитания мужчин с низкими голосами,и еще заметила, что мастер ни разу не обратился к ней по имени-отчеству,предпочитая обходиться безличными, повисающими в воздухе словами, неадресованными никому конкретно: …можно то-то?.. нельзя ли того-то?.. Дверь лифта захлопнулась. Фердуева стыла в дверях. Снизу тянулохолодом. Мадам! Тоскливо. Фердуева редко живала одна, и сейчас, по вечерамодолевали телефонными звонками, но все не то, не те… кавалеры неприносили успокоения, а от гульбищ Фердуева начала приуставать.Тридцатилетие встречала в расцвете сил и красоты, обеспечив себя на двежизни людские или на десяток инженерских, а счастье все плутало, не желаявстречи с обладательницей квартиры-сейфа. Лифт снова заскрипел на ее этаже, дверщик чертиком из табакеркивыскочил из кабины. — Забыл колпак! — потянулся к вязанной шапке с пунцовой кисточкой намакушке. — Я бы отдала, не стоило волноваться, — Фердуева чуть привалилась ккосяку, выражением лица напоминая деревенских баб, провожающих мужиков всолдаты. Фердуева стояла как раз напротив напольного зеркала в прихожей,отражавшего хозяйку во всей красе, получалось даже, что отражениепереигрывало оригинал, да и мастер в зеркале смотрелся лучше, чем в жизни.Фердуеву окатило неясным томлением, уйти бы в зеркало, и навсегдапритворить дверь за собой. Мастер ринулся к лифту, и Фердуева истолковалаего поспешность, как укор, как выпад, как нежелание отправиться вместе сней в зазеркалье. Злоба закипела мгновенно. — Вот еще что… Я слышала укрепители дверей сами нередко ихраспечатывают потом… или наводят спецов-дружков, — сказала и пожалела,дверщик так глянул, что ноги Фердуевой, едва не подломились, что случалосьредко и обычно только в минуты невиданных увлечений. — Шучу… — выдавилаона, а про себя ужаснулась: точно наводчик, Господи, неужто меняться? Немогла Наташка Дрын гнилого человечка порекомендовать, не могла… или… Апраксин держал себя в узде и ронял слова медленно, не отрываявзгляда от мучнистого лица Дурасникова, желтевшего подсолнухом над зеленымсукном стола. Апраксин еще в газете, до ухода на вольные хлеба, удостоилсятитула "разгребателя грязи". Потому и ушел. Не всем нравилось разгребание,и не всех утешало: особенно отвращали неподатливость и непонятливостьАпраксина по части скрытых угроз, легкость, с какой жонглировал онвесомыми фамилиями. Нельзя сказать, чтобы Апраксин не боялся, но еще болеестрашило превращение в чиновное ничтожество, угодливое, с маломощными иливовсе рассыпающимися в прах от ненужности мозгами, готовое всегдапринять-стерпеть удар и само ударить. Апраксин мог вкалывать до седьмого пота, по четырнадцать часов всутки, без выходных, перепрыгивая от ранней весны аж в позднюю осень, могпереносить лишения и безденежье, мог отказывать себе подолгу и в важном,мог видеть правящих бал дураков и не возмущаться, мог терять надежду,прикасаясь к липкому соображению, — так повелось от века, было и будетвсегда, — но одно Апраксину не давалось: унижения явного, стольнеобходимого для чиновного процветания — не переносил. Не переносилхамства, плохо замаскированного радением за судьбу дела; не переносилбрани тупых начальников, подпертых со всех сторон мощными плечами дружков,вмурованных в цементный раствор семейных связей, лакающих сладошек-ковшиков волосатых лап; не переносил виртуозной, а чаще грубой лжив сочетании с круглыми, наивными глазами, именно такими, какие сейчастаращил Дурасников, будто все, что говорил Апраксин — дурной сон, и вмагазине Пачкуна никогда не торгуют гнилой колбасой, не пускают чешскоепиво ящиками налево, не укрывают редкие товары, сплавляя их на сторону снемалым прибытком или нужным людям, будто не кипит в продмагах тайнаяжизнь. Подсолнух дурасниковского лика, то отшатывался от стола, тонадвигался, и казалось, вот-вот скатится в зал, да бутылки с минеральной,выставленные частоколом, удерживали зампреда. Апраксин только однажды уловил подобие улыбки на лице зампреда.Апраксин как раз живописал разбирательство с Пачкуном по части продажитухлой колбасы; искривленные батоны, покрытые зеленоватыми бляшкамиплесени, смердили пакостно и тревожно, вызывая спазмы в глотке. Апраксиннавис над столом Пачкуна, вывалив гниль прямо на раскрытую бухгалтерскуюкнигу и ждал. Пачкун, вначале гневный, быстро смекнул, что Апраксин вкурсе дел, особенно услыхав упоминание про СЭС; Пачкун с белохалатникамисанэпидемстанции ладил отменно, понимали друг друга с полвздоха, жилидружно, как и велел однажды Дурасников на очередном совещании подальнейшему улучшению, Пачкун уж и не помнил чего. Апраксин только уверил Пачкуна — колбаса девятой свежести, а может,даже из десяти вываливается. Пачкун имел пять-шесть отработанных уверток,отмазок, как называла версии Пачкуна Наташка Дрын, но по виду Апраксинаприкинул, что в словесных баталиях разгневанного покупателя не переиграть.Пачкун вынул из внутреннего кармана швейцарский перочинный ножик с белымкрестом на алом тельце, ногтями выдернул лезвие, на глазах Апраксинаотрезал ломтик тухлятины, мечтательно пережевал и… проглотил. Апраксин удостоверился, что Пачкун настоящий солдат, ради решающегоброска, ради успеха общей атаки готов жертвовать собой. Апраксину сталосмешно, хоть и не подал вида. Вот это да! Сожрал, гад, тухлятину и даже непоморщился! Вызывает восхищение: новый тип героя рождался на глазах. Изколбасного среза старческой гнойной слезой сочилась зеленоватая жижа. Видно, Дурасников со слов Апраксина представил, как Пачкун трескаеттухлую колбасу, отметая любые подозрения беспримерной храбростью, и губызампреда, привыкшие растягиваться в запретительную ниточку, дрогнули вусмешке. Сожрав тухлую колбасу, Пачкун, чтоб не потерять темпа ублажения, тутже предложил Апраксину чешского пива, но только завтра. Апраксин приемзнал — лишь бы сбить пламя сейчас, после разберемся, согласился заглянутьза пивом, хотя и знал, что Пачкун, прикинув, грозят ли ему реальныенеприятности по милости этого русоволосого мужика, вряд ли допуститАпраксина до пивного довольства. Пачкун любил счет услугам и впустую неублажал всяких разных. Весной, летом и осенью заявлялся Апраксин к Пачкунус тухлой колбасой, и три раза, то ли не признавая Апраксина, то лиотрабатывая прием, Пачкун сжирал ломтик гнили так бесстрашно, что Апраксини впрямь усомнился: гнилая, или мерещится? Еще Апраксин уел Дурасникова, сообщив, что в апраксинском доме, припостройке в начале пятидесятых, наметили разместить три магазина и необманули: открыли галантерею, продмаг и булочную; за три десятка лет всетри магазина исчезли, а в свободные помещения на первом этаже въехалиорганизации, названия коих состояли из стольких букв и в таких сочетаниях,что даже взрослые, вполне грамотные люди, беспомощно шевелили губами,пытаясь проникнуть в тайный смысл абракадабры. Выходит, подытожилАпраксин, никакого улучшения нет и в помине, положение с торговлей вмикрорайоне ухудшается стремительно, и непонятно, что же зампред вкладывалв понятие "расширенная программа"… Дурасников поднялся, сказанное Апраксиным, да и сам выступальщик непонравились, особенно пугали предметность и осведомленность. Пачкун дурак,торгует гнилью! Зампреду давно доносили. Дурасников знал, как сгнаиваютредкий товар, вначале припрятывая его в расчете поживиться, а после, непродав налево, начинают лихорадочно сплавлять через торговый зал.Непотребство… Дурасников вознегодовал для вида, попросил Апраксинауказать числа продажи гнилой колбасы, понимая, что никто их не запоминает,гневно обличил некоторых — бесфамильно! — работников торговли взлоупотреблениях и, отдав дань времени, признался: — Вас не могу морочить, с торговлей в районе сложно, а будет ещехуже… Слова эти дались Дурасникову нелегко, но зато снимали с плеч тяжестьи отдавали мученичеством честного человека. Апраксин попросил слова для ответа и добил Дурасникова, высказавпредположение, что такие, как Пачкун, творят дела не без ведомаДурасникова, а если без ведома, то зачем тогда Дурасников? Зампред стучал карандашом по сукну: дожили! Его, доверенное лицовластей, костерят, как хулигана! Дурасников дотронулся до депутатскогозначка, будто некто в запале обличения мог сейчас же с мясом вырватьсине-красный квадратик с лацкана. Дурасников матюгом шерстил про себясоратников, ведавших работой районных служб надзора и контроля, зная, чтоте распустили его подчиненных донельзя. Все покупалось, все продавалось, иочевидность этого грозила взрывом негодования снизу. Времена меняются… Собрание выдохлось, раз-другой вскипели ряды, зашумели и… духиспустили. Люди потянулись в темный двор, обходя мусорные баки, балансируяна скользком, бугрящемся наледью асфальте. Коля Шоколадов дремал за рулем.Дурасников плюхнулся на сидение, грубо прикрикнул: — Давай! — Потом оглянулся, зампреду казалось, что сейчас из дверейвылезет этот тип — Апраксин его фамилия, как сообщил секретарь партбюро -ринется к машине, потребует открыть багажник; под черной, блестящейкрышкой таился картонный ящик со снедью, напакованной Наташкой по указаниюПачкуна. И хотя Апраксин не мог себе позволить самовольный досмотр, и хотяна ящике не лежал адрес со словами — "Другу Дурасникову от нежно любящегоПачкуна!" — Дурасников злился неимоверно, даже цепляясь за пухлую двернуюручку: подмывало выскочить из машины, вытащить из багажника картонныйящик, расшвырять проклятую жратву по углам склизкого, запущенного двора.Времена менялись… — Не в духе? — Учтиво осведомился Шоколадов. — Давай! Мать вашу… — ругнулся от души, раз и еще раз, — полегчало. В кабинете Дурасников перво-наперво бросился к телефону. — Филипп Лукич! Твои орлы совсем мышей не ловят. Народ на собраниитарахтит: тащат, что ни попадя, прямо в форме. Учти! — тут Дурасниковпошел всеми цветами от гнева и возмущения. Незримый Филипп, тоже тертыйкалач, видно так сунул поддых, что Дурасникова, будто из ведра окатилисвекольно-морковным соком. Правоохранители! Так-растак! Дурасниковский кулак валтузил по столу,сбрасывая бумаги. Не понимают: или вместе выживем, или вместе закопают…Зампред поостыл, снова перезвонил Филиппу Лукичу. — Слушай, Филипп Лукич, у тебя там есть ребята присмотреть застроптивцем? Да пока ничего, но, сдается мне, неуправляемый субъект.Знаешь, как наш брат сгорал на таких угольках, вроде и не теплятся, авдруг, кто наддул в обе щеки, пламя порх-порх, глядишь и занялось всекругом. Фамилия? Щас! — И Дурасников продиктовал: Апраксин. Адреснайдешь… Пугни его, но не шибко, лучше разузнай, кто да что. Больносмелый, может, кто за ним стоит? Сечет все, шельма, такой один лучшенароет, чем твои нюхачи. Бывай! — Дурасников успокоился. Знал, ФилиппЛукич имеет кадры, натасканные на тушение огня. Вечером Апраксин гулял по скверу, размышляя, кому и зачем в их домеприспичило обзаводиться непробиваемой дверью? Четверть века назадвеличавые люди с имуществом и трофеями еще живали в их доме, но с течениемлет монолит царственных жильцов размывался неудачными браками отпрысков,потомством третьего поколения, разменами по тысяче причин, и теперьобретались в доме обычные люди без особых заслуг, или с заслугами, неприносящими ничего путного, так, при случае, упомянут изустно.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

.. Сквер притих и принадлежал теперь выгуливаемым собакам и сумеречнымсобачникам. Наспех одетые люди из близлежащих кварталов шагали поподтаявшему снегу аллей, и одинокие фигурки, мелькавшие то тут, то там межоголенных деревьев, окатывали тоской безвременья и вековой неустроенности. Дверь поразила Апраксина, а еще то, что он толком не знал, кто живетв квартире всего этажом ниже. В подъезде водилось в избытке пьяниц, и,если Апраксин вдруг выспрашивал лифтера, кто да откуда в квартире номерэн, чаще всего вызнавал: погибшая душа, пьет стервец, или беспутная,глушат ханку по черному… Дверь, виденная днем, походила на инженерное сооружениесамостоятельной ценности, поражала не только необъяснимой прочностью, но итщательностью работ: стальные полосы пригнаны на века, блестит крепеж,короб, уместившийся в проеме на растопыренных штырях, трактором не вырвешьс облюбованного места. За такой дверью было что таить, и Апраксиннедоумевал, какие тайны могли скрываться от чужих глаз: деньги, картины,ценности или необозримая тяга к размежеванию с внешним миром, искушениехоть за собственной дверью чувствовать неприступность, неподвластностьзлым брожениям и дурным страстям вокруг? Четверка псов — два черных, попояс хозяевам, и две малявки носились по изнывающим от плюсовойтемпературы сугробам. Под фонарем бирюзовыми вкраплениями на снегузеленели следы птичьего коллективного похода в туалет. Каток рядом сосквером, приютивший двух липовых фигуристов, окатывал музыкой серебристый,жеванный годами колокольчик, вознесенный на самый верх вымазанногоказенной масляной зеленью покосившегося столба. По пустынной улице,примыкающей к скверу, проносились троллейбусы, оповещая о своемприближении почти живым, истошным воем. Апраксин выбрался из сквера через четверть часа после девяти вечера,только что закрылся продмаг Пачкуна. Над входом в магазин тлела тусклаялампа, превращая в дьявольский глаз разбитый красный колпачок. Апраксинзамер метрах в десяти от магазина, зная, что две машины у входа дожидаютсямясников, и скоро замелькают укутанные тетки на толстых ногах или,неожиданно верткие, пригнанно одетые девицы, и все непременно с сумками.Апраксин переступал с ноги на ногу напротив магазина через улицу и, вкоторый раз, любовался одним и тем же спектаклем. Уборщица Галоша мелькалаза непротертыми стеклами, витрины перестали украшать убогими продуктами ипредпочитали разрисовывать картинками: вот окорок, вот говяжья вырезка,вот молоко и сыр, а вот колбасы не слишком разнообразные, оттого, что ихудожники выросли и повзрослели во времена, когда с многоколбасьемпокончили, и рисовать могли один толстый батон, другой тонкий, отображаяинтимность ассортимента. Мишка Шурф вышел без головного убора, скользнул к машине, за ним,увенчанная серой норковой шапкой, кралась Наташка Дрын, кралась не изопасения быть пойманой с поклажей, а боясь поскользнуться на блестящихледяных буграх и ухнуть в чавкающую грязь в нежно-розовом "дутом" пальто. Шурф театрально распахнул дверцу. Наташка юркнула на заднее сидение.Машины Пачкуна Апраксин не приметил и уже не видел недели три: возможно,директор совершал трепетный обряд смены подвижного состава, менял"пятерку" на "шестерку" или на "девятку", или производил иные манипуляциис цифрами, кодирующими достоинства или недостатки автомобилей и ихобладателей. Маруська Галоша вчера после работы полила подходы к магазину изшланга горячей водой в надежде растопить корку извести-нароста, да нерассчитала — внезапно похолодало — теперь магазин, похоже разместили прямопосреди катка. Володька Ремиз, как и Шурф, покинул пост, то бишь прилавок, безсумок: мясники, наверное, упрятали товар в багажник еще днем, или ехаливовсе налегке. Мужчины предпочитали однократные — раз в неделю -массированные затоваривания продуктами, а женщины, по слабости натуры,тащили ежедневно, выясняя каждый раз с удивлением: то забыли одно, тодругое… Машина Ремиза будто с конвейера сошла в грязевом покрывале, напротив,машина Шурфа блестела, как новенькая. Ремиза часто тормозили гаишники, ноездил Володька по одним и тем же трассам, а мясо, как известно, всемнужно, так что сложностей не возникало, к тому же, обляпанная снизудоверху, машина Ремиза отметала напрочь подозрения в пижонстве ипревращала владельца в трудягу, не покладая рук шебуршащегося на рабочемместе, не успевающего обтирать лишний раз четырехколесного друга. Ремиз видел, что Наташка Дрын села к Шурфу. К Мишке Ремиз неревновал, Мишку всерьез не принимал, и чернокудрый мясник в магазинетолько задирал девок да баб, но искал услад на стороне, чем и вызывалвосхищение менее стойких мужчин пачкуновского продмага. Ремиз взял с места резко, и обдал машину напарника струями грязи,понизу запятнав очередью серых лепешек с рубль величиной. Мишка Шурф незлопогрозил кулаком вслед удаляющейся машине. Дружная семья… Апраксин поежился, из дворов вырвался ветрило ихолодом стеганул ноги, спину, шею. Апраксин не имел друзей и подумал, чтообщий промысел объединяет людей, сближает и почему-то позавидовалпраздничным застольям торговых работников: сытно, уютно, в лучших кабаках.Апраксин-то не хотел гнить с утра до ночи в подвальных помещениях, нехотел носиться по стоптанным ступеням с карандашом за ухом, не хотелкроить улыбки при визитах санэпидемовцев и пожарных, не говоря уж остарших лейтенантах — младших инспекторах. Уют и тепло торговых застолийоплачивался непокоем, смутными видениями худшего исхода, и даже Апраксинсоглашался, справедливо: больше рискуешь, лучше жизнь. Читал и слышалАпраксин про посадки и отловы продовольственного ворья, но магазин Пачкунапредставлялся цитаделью. Пачкун правил уже десятый год, и его рать ненесла урона, а если кто и покидал строй, то по волеизъявлению самоличноПачкуна, как не соответствующий воинским требованиям в подразделениях донаАгильяра. Мимо, раскачивая пассажиров, вихляя задом, прополз автобус. Желтаягусеница на несколько мгновений перекрыла остекленье магазина, задернулаштору перед носом Апраксина, а когда автобус прополз, машины Шурфа уже небыло, лишь на перекрестке краснели огни перед светофором. Витрины погасли,жизнь продмага пресеклась, только патрульная машина пээмгэ кралась вдольбровки тротуара и замерла, как раз у входа в магазин. Неужели не видят, не знают продмаговских художеств? Апраксин не разпримечал, что "Москвич" пээмгэшников привычно парковался у продмага:розовощекие сержанты ныряли во двор и возвращались вроде без ничего, норастопыренные полушубки вольготного покроя многое могли скрывать. Впрочем,магазины караулить от самих магазинщиков не патрульных дело. Апраксин двинул домой, спектакль занял, как и всегда, считанныеминуты, и, как и всегда, чувство досады пополам с недоумением — неужели невидно тем, кому положено видеть? — растворились по дороге домой, когдаАпраксин шагал по скользкому спуску, обходя расшвырянные повсюду бетонныеплиты и панели, громоздящиеся причудливыми карточными домиками: шлостроительство шестнадцатиэтажного жилья, и переулок напоминал захламленныйкоридор стариковской квартиры. Дверь со стальными полосами! Знать, привязчивая штука. Апраксин вошелв подъезд. Отпер почтовый ящик. Та же гнетущая зелень стен, что и зеленьстолбов в сквере. Противовес лифта виднелся сквозь панцирную сетку шахты,и Апраксин пошел наверх на своих двоих, уверовав, что пешие штурмы высотыполезны на переломе между пятым и шестым десятком. На втором этаже замер устальной двери, пытаясь проникнуть сквозь покровы наспех наброшеннойматерии. Стальные полосы тонули в набивке, скрученной из желтых волокон,будто ободрали тысячи кукольных голов. Из-за двери доносилась музыка и женский голос, низкий, с хрипотцой,говорил, похоже, по телефону. Апраксин вздрогнул — неловко получится, если сейчас кто-то застукаетего на площадке в позе подслушивающей сплетницы — и потащился к себе. Дурасниковская жена отличалась редкой непривлекательностью, жалкостьее облика могла соперничать лишь с бесцветностью: безгубая, угловатая инапряженная в движениях. Сейчас она распаковывала короб со снедью отПачкуна. Муж возлежал в ванной, вросший ноготь горбился на большом пальцелевой ноги, и зампред ежился, вспоминая, что это вызывает у юных созданийотвращение. Мыльная вода подступала к подбородку, от невольных шевеленийпухлого тела захлестывала лицо, норовила просочиться в нос и рот. То ли отжара воды, то ли от воспоминаний о недавнем четвертовании в подвальномзале, дышал Дурасников тяжело, от пара в безоконной комнатке, от духоты иразомления чувство опасности терзало зампреда еще яростнее, чем по дорогедомой. Опыт, крупицами собранный Дурасниковым, опыт аппаратчика,складываемый песчинка к песчинке, подсказывал краснотелому человеку вголубой ванне, что подкрадывается пора непокоя. Непокой и считалсяосновным врагом в учрежденческих коридорах — все делалось ради сохраненияпокоя. Дурасников даже придумал закон сохранения покоя, уверяя Пачкуна вбане, что каждый, куда судьба его ни забрось, на какую полочкураспределения благ ни поставь, сознательно или по зову высшего иненазываемого, стремится к сохранению покоя. Оттирая пятки пемзой, Дурасников сожалел, что обратился к ФилиппуЛукичу с недвусмысленной просьбой пугнуть Апраксина. Филипп Лукич слылмастером "пужания", но тот же Филипп Лукич отличался хитростью иотшлифованной десятилетиями кабинетной работы изворотливостью и, так жекак сам Дурасников, свято чтил закон сохранения покоя. Могло случиться,что Апраксин не сдрейфит, окажет неожиданное сопротивление или, того хуже,перейдет в наступление, и тогда Филиппок, учтя опасность, продастДурасникова с потрохами, хотя Филиппок не мальчик и должен предвидеть, чтои его спросят, люди наделенные правом спрашивать: куда ж ты сам смотрел?Дите, что ли? Выходило, что Филиппку лучше молчать, к тому же Филипп Лукичвысоко ценил возможнось пожрать и тут зависел от Дурасникова целиком иполностью. Странная штука пемза, камень вроде, а в воде не тонет. Дурасниковсмежил веки и увидел картинку из школьного учебника: лазурный берегГреции, и дымок курится над конической вершиной вулкана, изрыгающего лаву,а у подножия остывшие куски вулканического пепла превращаются в пемзу дляпяток Дурасникова. Синева южного неба, густая зелень морских вод ещепронзительнее напоминали о человеке, покушающемся на покой зампреда, изахотелось, чтобы кратер вулкана вырос посреди зала собрания в подвале ивыбросил облако ядовитого газа, и затопил огнедышащей, ворочающейся позвериному лавой оскорбителя с русым чубом. Жена Дурасникова выставила снедь на кухонный стол, рассортировавскоропортящееся от долгосохранного; на одной из банок неизвестногосодержимого неведомыми цветами краснели иероглифы, и она стала водить позатейливым линиям пальцем, думая, что жизнь проходит пусто и лишена теплаи что, кроме Дурасникова, ни один мужчина не возжелал к ней прикоснуться.Равнодушная от природы к еде, она научилась искать радости единственно всортировке продуктов и перебирала банки, свертки и кульки с горячностьюколлекционера, роющегося в предметах собирательской страсти. Дурасников вылез из ванны, поскользнулся, ноги поползли в стороны. Онуспел с ужасом припомнить титулованного врача, приволакиваемого в банюПачкуном: "Самые жуткие травмы в ванной и на кухне!". Зампред уцепился заполку с флаконами, с трудом восстановил равновесие, но полка накренилась ифлаконы, банки, тюбики с грохотом посыпались на кафельный пол. Жена безмолвно возникла в дверях, лицо дышало пониманием, и следаупрека не виделось в невыразительных глазках. Дурасников старался на женуне смотреть — расстраивался! — и даже начал забывать, как же она выглядит.Он выбрался в коридор, слыша, как позади возится жена, шуршат газетныелисты — лучшая протирка для стекла, позвякивают собираемые в совокосколки. Дурасников ступил на порог кухни — банки и свертки исчезли,упокоившись в чреве холодильника, — воззрился на приготовленный ужин:когда успела? И от расторопности жены, от ее каждодневного желания угодитьмужу, возненавидел супругу еще более, как раз за безотказность ибезответность… Ел Дурасников некрасиво, жадно, забывая про приборы, рыночную капустухватал пальцами и, запрокидывая голову, опускал длинно нашинкованныелистья в разверстую пасть, хлеб ломал и впихивал ломтями в рот поспешно,будто опасаясь, что отнимут или, того хуже, побьют, во время еды сверлилвзглядом одну точку и мерно работал челюстями. По завершении трапезызампред замирал, как удав, проглотивший непомерную добычу и долго невыбирался из-за стола. Кадык его подергивался, и, если бы удалосьзаглянуть в глотку зампреда, то виделась бы струйка заглатываемой слюны,сбегающая в пищевод и наполненный желудок. На кухне же, после вечернего заглатывания корма, Дурасниковзнакомился с прессой, выражение лица его при этом являло среднее междузубной болью, полудремой и недоверием: пишите, пишите, то-се,пятое-десятое… пальцы послушно ворошили газетные страницы, приближаяглавное — телепрограмму и погоду; если температура падала или, наоборот,стремительно росла, Дурасников жалел, что не может поделиться с женойпоразивший его непоследовательностью природы. Опускаться до болтовни ссупругой зампред себе не позволял. Неожиданно, отшвырнув газету, Дурасников ринулся к телефону, набралномер Пачкуна, хотел отругать, пригрозить, что плохо торгует, народвыражает недовольство, но услыхав в трубке голос жены дона Агильяра,вкрадчивый, укрощающий самых строптивых, не показной, а истиннойтвердостью обладательницы больших денег, поспешил уединиться. Пачкун могрешить, что звонок — свидетельство того, что плохо напаковал картонныйкороб, мог возмечтать, что Дурасников чего-то добивается. А еще, при егопроницательности и битости, мог бы догадаться, что Дурасников норовитсгонять в баню с подругой Наташки Дрын и, зная умение Пачкуна вмигухватывать основное, Дурасников внушил себе, что тайное его желание -повторно гульнуть — для Пачкуна очевидно, а раз так, не худо дождатьсяпредложения со стороны самого Пачкуна, потому что, если обратиться спрямой просьбой, лимиты одолжений, отпущенных Пачкуну мгновенно возрастут. Дурасников ни о чем не просил прямым текстом, только в обход, неопасаясь чего-либо конкретного, а уверовав, что такая манера и есть высшийпилотаж непростых отношений давным-давно повязанных друг с другом людей; ктому же Дурасников полагал, что, если человек, работавший с ним, петриттолько в ответ на прямые просьбы, это недостаток непростительный. Зампредвзгромоздился на диван, укрылся пледом, включил японский телевизор,раздобытый Пачкуном через Мишку Шурфа, и с интересом наблюдал запередачей: прокуроры и милиция делились опытом борьбы с правонарушениями.Забавно. Дурасников изумлялся: неужели только он примечает — лепет, илидругие тож смекают? Зампред безразлично смотрел на воришек и несунов,полупьяных бабок, испитых в труху мужиков, скрученных доблестнымивоителями, мелкота чаще других попадается. Странно, вроде рыбинеускользнуть сквозь ячею сети не то, что плотвичке с ивовый лист, а наповерку иначе… Ужин плотно улегся в утробе, гулко отрыгнулся, перекрыв болтовню втелевизоре, и вслед за мощным зампредовским рыком навалилась дремота. Мишка Шурф давал бал в честь девятнадцатого марта. Любил выбрать датунаугад, обзвонить друзей и подруг и оповестить серьезно, не растолковывая,в чем дело: "Приглашаю завтра в кабак на бал в честь девятнадцатогомарта!". На расспросы не отвечал, а к полуночи или позже, оплативзастолье, в пору начала разборки — кто с кем и кому попутно, а кому нет -Мишка величаво признавался.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

.. Не день рождения! Не дата памяти! Непраздник семейный, а просто девятнадцатое марта, ничем не примечательныйдень. Просто девятнадцатое марта. Каждый день — дар божий, уверял Мишка, иего превозносили за щедрость: крали многие, а отмечать девятнадцатое илилюбое другое число широко, с безрассудной удалью, решался только мясник. Мишка поднялся в торце стола и толкнул речь: — За этим столом собрались самые известные жулики и проституткинашего славного города. Не покладая рук, не жалея ни времени, ни здравияэти неискренне презираемые, несправедливо осуждаемые люди работают дляукрашения своей жизни. Их вроде бы сторонятся, но… исключительно иззависти. Работа проституток сложна и опасна, работа жуликов и тогообременительнее. Я рад видеть вас, пренебрегших условностями закостеневшихслоев нашего динамичного общества, на празднике девятнадцатого марта.Сразу скажу: плачу я, чтоб не омрачить напрасным подозрением радости жратьи пить на халяву. Я люблю вас такими, какие вы есть, со всеми вашимимногочисленными недостатками и слабостями. Кто я такой, чтоб осуждать? Ктодал право одним осуждать других? Никто! Только глупость и отчетливоеосознание лентяями, что они на обочине жизни, заставляют их кривить губы впрезрении, но это от слабости. Мы — больные дети общества, а калеченых иущербных, как исстари водилось на Руси, любят истовее… Дальше Мишка Шурф понес про быстротекущие годы: про седину непременновплетающуюся в волосы бывших жриц любви; про то, что перед могилой всеравны, а из ветренниц — вот несообразность — вылупляются лучшие жены, абывшие жулики способны на сострадание, а вот праведники и мрачны и желчны,и копейки из них не выжмешь; непонятностью натуры человека закруглил изавершил пассажем про важность миссии участников застолья. — Мы, — Мишка устремил перст указующий к лепнине потолка, — санитарыобщества, как волки, обманываем только слабо соображающих и ленивых.Способствуем отбору живо и здраво кумекающих. Теперь, в век экологическойсправедливости, властям нужно сто раз подумать, прежде чем взяться за нас.Кого ругать без ворья и фарцовки? Как отвлечь усталых, пришедших сопостылевшей работы трудяг-грошевиков? На кого излить ярость стопудовойМатроне, которой по паспорту едва-едва тридцать, если не на хрупкуюпричесанную девочку в заморских одеяниях? Выходит, общество не понимаетсвоей выгоды, поднимая руку на обслугу теневой экономики! И вот что я вамскажу: способы производства менялись, формы правления тож, но жуликисуществовали всегда, как солнце, как луна, как рождение и смерть; они, какболь в организме, сигнализируют о беспорядке. Разве мы болезнь? Мысимптомы! Ни один, уважающий себя эскулап, не вознамерится лечитьсимптомы, упуская из виду самое недуг! Мишка устал, отер лоб салфеткой, приподнял бокал, черные насмешливыеглаза заплясали в бликах света, преломляющегося в шампанском. — Оп-ля! — Мишка опрокинул бокал, рухнул на стул, прижал ближайшуюдаму, с лицом невинным, изумленным, будто всегда свидетельствующим: "Фи!Я?.. Не такая! Упаси бог! Меня с кем-то перепутали". — Шурфик, — пропели красиво очерченные губы, — купи мне шарфик! Мишка запустил пятерню в густые волосы соседки, потрепал женщину, какпуделя или пса редкой, вожделенной породы: — Симптомчик ты мой! А молвят шептуны, теперь вас греют издалеча, сбританских островов? Девица потянулась к бананам, Мишка поспешил с помощью, в секундуточными резкими движениями очистил спелый плод. Застолье шумело, умел Мишка раскачать самых сумеречных: двое изавтосервиса с противоположного конца стола, оповестившие о неприятностях свластями и весь вечер пившие мрачно и отринуто от общего веселья,растаяли; вокруг изумлялись: чего печалиться? Кого не заметали? У кого невозникали неприятности? Но отсидки избегали почти все и всегда, а изприсутствующих никто не разу не привлекался. Мишка Шурф поднялся, обошелстол, обнял за плечи красавцев, жестянщика и маляра, слегка стукнулголовами. — Братья во Христе! Гоните печали! Не то измочалят! Покажите мненеберущего, и я удалюся в монастырь, упрячусь в келье до смертного часа. -Мишка мгновенно посерьезнел, шепнул на ухо жестянщику. — У вас какой район? — услыхав ответ, полыхнул довольством, будтовыиграл в лотерею "Волгу" или срубил на ипподроме самый сладкий заезд. -Хо! Известный райончик!! Автосервисники впрямь расцвели на глазах: все знали, Мишка Шурфтолько прикидывался балаболом, но концы имел будь-будь и при добротехарактера и неплохой обеспеченности, нередко выручал за так илиприцеливаясь в далекое будущее. По дороге к своему месту, Мишка навестил оркестр, отслюнил зеленуюбумажку, приказал три раза сбацать "Ах, Одесса, ты знала много горя!".Оседлав стул, Мишка Шурф по-хозяйски оглядел стол, пальцем поманилофицианта, нашептал про свечи, про десерт для избранных: арбуз с коньяком,чернослив в подлинных, ручного сбивания, сливках и запихнул в халдейскийкармашек расчетную сумму, зная точно, что отблагодарил по-царски. Стол вскипел свежим шампанским, взрывами смеха, зашуршал наклонамител в струящихся, переливающихся платьях. Соседка Шурфа положила рукуМишке на колено: — Может, отзвонить Фердуевой? Затаилась?! — Дверь обустраивает! Фердуха баба мозговитая, жадная, ей безкрепостного вала нельзя. Боится, выпотрошат, и то сказать, есть чегоумыкнуть. — Мишка Шурф похоже сообразил, что ляпнул лишнее исосредоточенно принялся за чернослив. Соседка уточнила: — А правда упакована? — Брехня! — отрезал Шурф и обдал холодом глуповатую соседку с яркимисиними глазами. Оркестр закончил отработку Мишкиных воздаяний, певец-руководительоглядел зал и взмахом руки, тпрукая по-детски пухлыми губами, продуделотбой и сборы. Мишка Шурф выскользнул в холл, набрал номер Фердуевой, и потому, как он молчал, без тени ухмылки кивал, сосредоточенно постукивая подиску костяшкой указательного, можно было решить, что загулявшийдопризывник докладывается грозному отцу. Дурасников заглянул в кабинет Филиппа Лукича, толстопузого карлика снепомерно большой головой, янтарными глазенками под клочковатыми бровями ишироким носом-башмаком; вообще Филипп Лукич напоминал более всего разомпобелевшего негра, и волосы его рыжие курчавились над проплешинами мелкимбесом. Дурасников зашел покалякать про меры воздействия на Апраксина,вернее обсудить, какие есть в арсенале, а также обговорить: может рано ещестращать? Филипп знал толк в сроках, имел опыт укрощения строптивых ишумных, и карательный нюх. Филипп сыпал необязательными откровениями, и Дурасников, не слушая,поддакивал. Филипп иногда мог потрясти осведомленностью в делахсобеседника, и тогда зампред подогревал себя в уверенности: "Гнать взашейКольку Шоколадова! Стучит, гаденыш!" Но Филипп, будто читая мыслиДурасникова, давал задний ход, приоткрывал секреты утечки компромата, изампред убеждался: зря взъярился на Шоколадова, водитель не виновен. — Ты насчет вчерашнего звонка? — Филипп молитвенно сложил руки наживоте и крутил большими пальцами, напоминающими краснофиолетовыесардельки. Дурасников кивнул, говорить не хотел, лишнее: черт его знает, что унего в кабинете за чудеса упрятаны? Филиппа боялись, знали его умениенаносить удары редкие, но смертельные. Филипп, в отличие от Дурасникова,озабоченного важностью многотрудных дел, играл роль весельчака. Он свел сардельки больших пальцев вместе и уткнул оба пальца внеобъятный нос. Кормился Филипп в дурасниковских продмагах, но умудрялсядержать дистанцию и давал понять Дурасникову, что это он, Филипп, делаетзампреду одолжение, отовариваясь у его дворовых и присных, но, еслизахочет, найдет себе другого благодетеля вмиг, а вот Дурасникову Филиппаникто не заменит. Филипп источал запах власти, безумия, жестокости, притомчто ничего такого явно за ним не водилось. — Разные имеются меры… — янтарные глазки сыпанули искрами восторга,будто хозяин мысленно перебирал меры и охвачен приятным возбуждением от ихобилия и действенности. — Попасут объект мои ребята, в вытрезвительпригласят… — А если не пьет? — Дурасников оглянулся на дверь, окатило дрожью,укорил себя в трусости: чего-чего, но приложить ухо к двери Филиппа никтоне посмеет. Филипп масляно улыбнулся, глянул на Дурасникова, как на несмышленыша: — Раззи важно пьет-не пьет? Важно, что забрали. — Бить станете? — испуг Дурасникова был неподдельным. — Упаси Бог! — Филипп даже огорчился. — Ни-ни, заберем, составимчинно-мирно документики и выпустим в лучшем виде. — И что? — не утерпел Дурасников. — А через пару месяцев еще раз заберем и еще раз составим, а черезмесяц или два третий раз подоспеем, а там, глядишь, по совокупностипопаданий в вытрезвитель, отправим в лечебно-трудовой профилакторий. Нагод… если случай тяжелый — на два. Дурасников присмирел: страшно получалось, без битья, без насилияможно человека, к тому же непьющего, упрятать на годы. — А врачи? Врачи-то при обследовании увидят — непьющий. Филипп аж привскочил от неосведомленности Дурасникова. — Алкаши, брат, разные водятся, и белолицые, и кровь с молоком. Отбогатыря не отличишь. Врачам, что главное? Бумаги! Кто станет ковырять, даи зачем. Своих по горло. Факты, брат, упрямая вещь, за год три раза ввытрезвителе побывать не шутка. Возьмем к примеру тебя, человека, пьющегов меру, — Филипп ласково рассматривал Дурасникова, — если мои орлы тебяраза три сопроводят почивать на белых да казенных простынях, любой врач неусомнится — вот он, клиент. Ты что ж думаешь, только красноносые, да ссинюшными мешками, аж до колен отвисающими, освежаются? — Филипп замолчал,дотронулся до календаря, будто советовался с канцелярской штуковиной, -разные меры в наличии, но… до поры, не вижу оснований. Подумаешь,трепанул на сборище полумертвых. Старики любят погундеть, да ленивы, даслабы, да недвижны, им ли тебя корчевать? Тут бульдог нужен, чтоб хватанул- ножом зубы не разожмешь. Если твой правдивец таковский, другое дело.Словом, побачимо, — Филипп откинулся на спинку стула. — У моей снохи матьслегла, уважает красную икорку, пособи. — Не вопрос, — выдавил из себя Дурасников и покинул кабинет. И опять просьба об икре предстала поощрением Дурасникову из устФилиппа. Церковным перезвоном ожил звонок. Фердуева открыла мастеру-попечителюстальных полос им же обласканную входную дверь и прошествовала в спальнюзавершать туалет. Заботы громоздились, как торосы при таянии льдов.Хозяйство Фердуевой требовало неустанных хлопот и твердости, умениянравиться, умения подмазывать и умения вызывать страх, и все эти умениянадлежало использовать ко времени, быстро сменяя одно другим. Сомнений, водежды коих часто рядится боязнь, Фердуева не испытывала, носомнения-прикидки, сомнения выбора пути посещали хозяйку квартиры снепроницаемой дверью, роились под жесткогривыми волосами вороной масти; вмиг принятия окончательного решения Фердуева обыкновенно раскрывалапудренницу и вглядывалась в отражение, будто зазеркальный двойникподсказывал ей единственно верный ход, приносящий скорый результат принезначительном риске. Каждый день приносил вопросы, каждый день подопечные украшаливыкрутасами своеволия, зная, что хозяйка без хлопот чахнет, безпрепятствий скучает, не сокрушая, сникает и впадает в меланхолию, непредвещающую ничего хорошего. Подопечные повиновались Фердуевойбеспрекословно: усвоили накрепко — она прошла весь путь и ведомы ей любыезакоулки ремесла, в лоции ее помечены самые неприметные камни, обозначеныневидимые течения, опасные скалы, неожиданные повороты русла. Подчиненныене забывали о незавидной участи непокорных: чаще Фердуева била рублем,реже… о реже и думать не хотелось. Все под черноволосой властелиншейжили сладко, жрали обильно, ублажали нутро безотказно, радуясь каждыйсвоими именно ему дорогими радостями, и прослеживать, хоть и мысленно,пути-дороги неудачников, неугодных Фердуевой, что самому заталкивать ложкудегтя в собственный бочонок меда. Фердуева завершила обработку глаз, и зеркало трюмо услужливоподтвердило, что зрачки на эмалевой голубизне яблок таинственно сияют илучатся непонятным блеском, привлекающим мужчин, будто лампа в ночимотыльков. После ресниц и век черед румянам, а уж потом Фердуева совершилапрозвонку — утреннюю поверку. Отчеты поступали деловые и краткие, как онаи любила, как и требовала от говорливых. Непосвященный, доведись емуподслушать разговор, не понял бы ни слова, даже заподозрил бы, чтопереговариваются на чужом языке. Перед Фердуевой лежал список ожидающих ее звонка: Наташка Дрын,Почуваев, непонятный стороннему взгляду Эф Эл, Пачкун и Акулетта. Взвыла дрель в коридоре, и Фердуева выползла из спальни, любила сдетства наблюдать, как железная стружка бьет из-под бешенно вертящегосясверла. Дыра, все расширяющаяся в железе, рождающаяся из неприметнойточки, напоминала Фердуевой о собственных незряшных усилиях: не отступай идобьешься! Если и железо сдается под натиском другого железа, проявившегоупорство и способность бить в одну точку… Запах горячего металл достигалноздрей хозяйки и радовал непривычным, оттенял обилие дорогих заморскихзапахов. Решетка стальных полос поднялась от пола до потолка, Фердуева глянуласквозь квадраты стальных переплетов на площадку, из детства выпорхнулосмешное и тревожное воспоминание о небе в крупную клетку. Фердуеваусмехнулась, и мастер с опаской вперился в плоды своих железнодельныхтрудов, убоясь, что одна из полос отошла или вылезло на свет божий иноеневидимое мастеру несовершенство, быстро обнаруженное цепкой заказчицей. Фердуева предложила мастеру кофе, тот кивнул, пили молча, и Фердуевавидела, что сегодня мужчина менее самоуверен, и эта неприметная трещина вмонолите достоинства чужого человека сообщила ей: никуда не денется… каки все, если заметна щербинка не больше зерна, то раскачать-растолкать доразмеров ущелья, труда не составит. Мастер неосторожно бросил кусок сахара в чашку, и капли кофе брызнулина теперь уже кремовый халат хозяйки. Фердуева сразу узрела неловкость вмутноватых блеклых глазах мужчины и, не улыбаясь, как многие стремящиесянамекнуть — мелочь, не стоит волноваться, напротив, склонила подбородок кгруди и ногтем ковырнула пятнышки на махровой ткани. Смущается, ликовала потерпевшая, виноват, мой золотой. Халат дорогой,и неосторожность твоя, не моя. Фердуева давно овладела тактикойпервоначального окатывания ледяной водой с расчетом на последующийобогрев: если человек добр всегда, то вроде так и полагается, другое делодоброта злобного существа, такая вызывает у большинства желаниеповизгивать от восторга при поглаживании. Холопские наклонности, а никудане денешься, накрепко вбиты в каждого. Хозяйка видела, что мастернервничает, еще раз тронула пятна и, наконец, милостиво улыбнулась, неулыбнуться в ответ сподобился бы разве что камень. Кофе допили быстро, имастер снова прилип к двери, заползал на коленях вдоль обитого стальным желистом порога, высматривая только ему ведомое. Фердуева вернулась к списку. В доме, хоть переверни все вверх дном,не нашлось бы ни одной записной книжки, ни новой, ни ветхозаветной,хранящей забытые имена; нужные телефоны Фердуева запоминала, случайныеномера записывала на клочках и после использования уничтожала, накрепкоусвоив, что многие неприятности начинаются с записных книжек, и каждыйвечер составляла перечень первоочередных звонков на следующий день, апосле утреннего прочесывания списка и его разрыва на клочки спускала или вунитаз, или порхающими с ладони мотыльками в мусоропровод. СегодняФердуева начала со звонка Эф Элу, лицо ее приняло глуповатое выражение,как много лет назад, когда она только вознамерилась покорить город-гигант,прибыв из глубинки. Услыхав голос мужчины, поперхнулась смешком, хотя ейвовсе не было смешно, и выпалила — здрасьте!1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

дон Агильяр и впрямь немало сделал и делал для Шурфа и,разрываясь между директором и Фердуевой, стремясь понять, чем угодитьПачкуну, как сбить пламя, желая самому себе дать ответ кто ж из двоих -Фердуха или дон? — важнее, судьбоноснее, Шурф вздохнул, виновато помоталголовой, покаялся. — Пал Фомич, я?.. против вас?.. Никогда! Чтобы… кто бы… но тутмоя частная жизнь… — У нас, Миш, частная жизнь и производственная одна, склеены — неотдерешь! Думаешь, ваши художества: Наташки, Вовки Ремиза, твои, другихорлов да орлиц, — так припрятаны, что никому глаза не режут. Ой ли? Миш,все решает прикрытие! Кто прикрыт, тот и умен, а будь ты хоть о семипядей, без защитников — хана. А прикрытие, Миш, мой товар, больше я ничемуне научился за жизнь, да видно и не надо большего; но… если доброхоты издомов с антрацитовыми табличками у подъездов или алыми да с золотомбуквами от нас отвернуться, ни изворотливость, Миш, ни догляд за каждым,ни щедрость умасливания не уберегут. Не видит только тот, кто не хочетзреть, а если шоры-то с зенок долой, пропали мы, Миша. Шурф молчал: так оно и есть, он и Володька, и Дрыниха — мелюзга,будто барахтаются в манежике под присмотром Пачкуна, отгороженные отколючего, враждебного мира плетеной сеткой, а сплел спасительноепрепятствие дон Агильяр, вязал узлы до умопомрачения, недосыпая, пил игулял в ущерб здоровью и карману, лишь бы укрепить ограждение, углядетьвовремя гнилое вервие в плетенке, и теперь, когда Шурф занес ножку, чтобвыбраться из манежа, дон ухватил мальца за щиколотку, швырнул на середину,к любимым игрушкам — вырезкам, свиным отбивным на косточке, отменнойбаранинке для плова — знай свое место, малыш, иначе беда! Апраксин все думал про квартиру, упрятанную в броню. Свободный впередвижении, не связанный служебным креслом, не утративший интерес кокружающим, не терпевший хамства, а таковым числил не только бранныеслова, да страсть распускать руки, но более всего любого оттенканесправедливость, Апраксин баловал себя влезанием в чужие дела. Хамдействовал на Апраксина, как знаменитая примером красная тряпица наразъяренную бычину. Одно смущало: чаще бык кончал плохо, а тряпицаоставалась целехонькой, или мулету заменяли, но бык-то погибал, отослепления страстью; ежели б не давал себя раскачать нервно, не впал вбуйство, а плавно обошел верткого врага с клинком, раздумывая над каждымсвоим шагом и тычком рогов, не сдобровать тореро; и пуще всего наказывалсебе Апраксин: не взрывайся! Пошел пузырить слюной, размахался руками -проиграл! Держи себя в узде, держи до кровавой пены в углах губ ивыиграешь. Сорвался на крик, заметался, вознамерился страшить даприпугивать — каюк. Стальные полосы мучали и нашептывали разное. Кто ж персонально далкоманду зарешетить дверь, вложив щедро денег в бездельную, на взглядАпраксина, предусмотрительность? Среди знакомых Апраксина водились слесари, водопроводчики,домуправские канцеляристки, жэковские дивы, фениксами сгорающие послетрех-пяти месяцев липовых трудов по мнимому уходу за территорией ирасчистке снега, которого только прибывало, а если и убывало с улиц идворов то, единственно, заботами солнца, на окладе жэка не числившимся.Апраксин без труда вызнал, что в квартире этажом ниже обретается нектоФердуева, осчастливившая столицу своей персоной не то шесть, не то десятоклет назад. Переселенка из дальних далей вначале урвала комнату в квартиреи делила житье-бытье с пьянчужкой-одиночкой, подрабатывающей увядшимипрелестями на Киевском вокзале, а после выселения пьянчужки за поножовщинукавалеров, Фердуева прибрала к рукам вторую комнату и воцарилась в центрестолицы, под высокими потолками, любуясь из окна белыми пароходами итрудягами-баржами, вяло плывущими взад-вперед с излюбленными грузамидесятилетий — деревом и песком. Апраксин понимал, что при всей краткости пересказа эпопеи Фердуевой,опытному человеку виделось многое, один перескок от владения комнаты квоцарению в квартире вмещал бездну — пропасть необъятной ширины, и этупропасть Фердуева умудрилась залить бетоном и перебраться на другуюсторону посуху, завладев двухкомнатной мечтой. Апраксин жил один, и Фердуева кукушкой куковала, и разница лет межними вырисовывалась, как раз подходящая, по складу, по хищной крепости, похваткости и напору обладательница квартиры-сейфа привлекала Апраксина.Фердуевский тип как раз враждебностью миру Апраксина и притягивал, и давноАпраксин прознал за собой эту слабость: самому, будто кто тянул заверевочку, поспешать навстречу своей же погибели. Как тут не вспомнитьромантические отношения богомолов: после разрыва страстей ухажерууготовлена еще и роль ужина для возлюбленной. На следующее утро, как раз, когда Фердуева шагала к "двадцатке" свизитом к Наташке Дрын, Апраксин пристроился метрах в пятнадцати позади,решив прошагать соглядатаем за женщиной несомненных статей и редкойяркости весь ее обычный день. Апраксин не знал, что люди Филиппа рыжего по наущению Дурасникова ужеприглядывали за ним и появление русоволосого, едкого на язык мужика -возмутителя зампредовского покоя — у "двадцатки", подведомственной Пачкунуне прошло незамеченным. Особенно неторопливое разглядывание витрин, будтопост наблюдательный себе оборудовал. Во время визита Фердуевой в магазине,Апраксин крутился через дорогу, напротив входной двери, и так получилось,что три легковушки затарили картонными ящиками на его глазах. Хотелосьперебежать улицу, тронуть за рукав владельца машины и прошептать: "Что увас в ящике?" — испуг ли, наглая ухмылка, равнодушие? "А вы кто?" -процеживается сквозь золото зубов. "Я ж не спрашиваю, кто вы? Я спрашиваю,что в ящике?" Что, что?.. Апраксин не хуже других знал, что, но… О наблюдении за ним изсинекастрюльного "москвича" с оранжевой полосой по бокам не подозревал. Фердуева покинула магазин, вмиг отловила такси и укатила.Преследование на машине не входило в планы Апраксина, поводить вокрестностях дома — другое дело. Постоял у магазина, давая пищу дляразмышлений наружникам рыжего дружка Дурасникова. Апраксин носил с собойзаписную книжку-памятку, где расписывал события дней недели, сейчаснекстати раскрыл страницу и сделал несколько пометок. Хуже не придумаешь! Люди рыжего Филиппа решили, что Апраксин полез в игру по-крупному изаписывает номера машин, чьи владельцы отоваривались благодаря участиюдона Агильяра. Прикрытию Пачкуна возникла угроза, и тайные силы ринулисьна его защиту. Апраксин зашагал к рынку, патрульная машина поплыла рядом в неявномпочетном эскорте. На рынке кипела ярмарка. Больше суетились, чем торговали, гремеламузыка, танцевали и, хоть с покупками выходило туго, зрелище для привычныхк сумеречным рынкам последнего полувека выпадало незабываемое. Особеннораздольно рдели по прилавкам рублевые гвоздики, и Апраксин определил, что,как и он, многие сожалели, что цветы не подашь к столу, красота она,конечно, сила не малая, но не на пустой желудок. Апраксин бродил меж рядов: пробовал изюм, квашеную капусту,подбрасывал на ладони зеленоголовый редис — или редьку? кто как величал.Рынок походил на портретную галерею удивительных типажей: бабки,отряженные за покупками, и служивые женщины, высадившиеся десантом вобеденный перерыв, замечали только товар; напротив, Апраксин -исключительно лица торговцев, поражающие различием: тонами загорелости,разнообразием густоты морщин, оттенками розоволикости. Тут же сплавлялиюбчонки и сумки с ликами кинозвезд. Кустики укропа, петрушки, кинзывозлежали на щеках Марчелло Мастрояни и Джейн Фонды, алые рты звезд можнобыло спутать с почти вишневыми редисными шариками с прическами-хохолкамиизумрудной ботвы. Очереди поругивались и вертели змеиными хвостами. Намясных госприлавках поражало обилие жирных кусков, будто любая забитаяживность сплошь состояла из сала с тонюсенькими прослойками мясного цвета.Лица рубщиков, значительные и спокойные, белели над горками выкладкинеаппетитных кусков. Женщины, охая, крутили желтожирные ошметья, каквидно, пытаясь уяснить, куда девается остальное, но задача эта неразрешалась десятилетиями и сотнями мудрых голов; наивно, если не глупо,вознамериться обычной домашней хозяйке вот сейчас решить-разрешить всюмноготрудность задачи. Рынок, если б сюда под конвоем приволокли Пачкуна и взгромоздили натрибуну, рынок, пояснил бы он, та же машина для делания денег, что имагазин. Тут бы Пачкун сыпанул ледененящими подробностями, да зачем? Комунужно, те в курсе, а надели рыночным или магазинным многознанием всех дакаждого, дак что сотворится, люди добрые? Апраксин подслушал невольно, как покупательница семян укропа, мамашас коляской, вещает: "Высажу на лоджию… каждый год и петрушку, и укропимею. Утром встанешь, нарвешь к яичнице или еще там куда, своя, свежая,прямо с грядки, опять же экономия". Апраксин подумал: времена! Можноприкинуть сколько пучков петрушки заработает за день трудов инженер, нетак уж и много, а есть края, где за день работы не на травку пересчетидет. Обидно становилось, и вину Апраксин возлагал даже не на Пачкуна, нена Фердуеву, хотя о ней ничего изобличительного покуда не знал, не наворье-жулье, а на Дурасникова, который крал не мясо, не банки с балыком, акрал власть и употреблял ее единственно к собственной выгоде. Под сводырынка вошли двое, милиционеры, оглядели хозяйски прилавки, двинулись поцентральному проходу, остановились возле Апраксина, посмотрели на него, онна них, обошли Апраксина, похоже, налетев на диво, будто стоял он вкарнавальном наряде или вовсе голый, и удалились. Дурасников обдумывал звонок Филиппа — правоохранителя: так и есть,бузотер с собрания ринулся в бой, вынюхивает у магазина. Сечет! Дурасниковпро себя, не исказив ни буквы, повторил въедливое из уст рыжего Филиппа:"Стоит понимаешь, вперившись в витрину, и карандашиком в книжечкечирк-чирк номера пачкуновской шатии братии!" Филипп сомнительно утешил:"Не таких обламывали, да и вообще… может, погоношится день-другой илопнет, времечка на многонедельные труды не у всех в достатке". Пачкун по случайному совпадению отзвонил сразу после филипповскоготреньканья. Начмаг, напротив, нашептал приятное: в субботу сборище в банепод водительством Наташки Дрын, плюс ее подруга, изъявившая желаниевторично погудеть с Дурасниковым. Зампред оперся о стол и поражался мыслям пакостным и будоражащим,зависшим одна над другой, будто слои дыма или водка и сок в "КровавойМэри", слои не смешивались: думы о субботе заставляли ослабить узелгалстука и ухарски расправить плечи; думы о мужике с записной книжкой,набросившем удавку на Пачкуна, холодили спину и липко вымазывалиДурасникова потом. Зампред не впервой натыкался на сопротивление, а то иоткрытую враждебность, но не слишком волновался: выковырнуть их брата изкресла не каждому по зубам, хоть всю жизнь тряси записной книжечкой сподсмотренными гадостями; но в этом случае бога районной торговли окатилозвериной тоской, уверенностью загнанного существа, неизвестно отчего, новраз пронзенного — вот мой охотник! От сверлящего ствола не увернуться, несигануть в чащу, все предопределено, и ноги, только что несущие встремительном беге, сами подгибаются. Втек виноватым школяром водитель Шоколадов — отпроситься на паручасов. Дурасников разъезжать не собирался, но отпускать Кольку не любил.Шоколадов плел неубедительное про кончину теткиного мужа, про вязкиепоминальные хлопоты и не сомневался, что Дурасникову вранье очевидно.Дурасников обычно сразу решал: отпустить или нет, а потом тянул жилы дляпорядка: сейчас решил — отпустить, но молчал, пусть взопреет, сукин кот!Не одному ж Дурасникову шарахаться от великолепных юных объятий кфилипповским иезуитским рассуждениям. Хрюкнул телефон, Дурасников цапнул трубку, порадовался, что уж времяэтого разговора Шоколадову понадобиться переждать в трепетном неведении. Шоколадов приткнулся на краешке стула, нахохлился по-птичьи. Распустились, мелькнуло у Дурасникова, без спроса валятся на стул, охи времена всеобщего прозрения, однако спасительная мысль подоспела ковремени, не дала нырнуть в брюзжание: сидит ли Шоколадов или стоит, боитсясмертельно зампреда или хихикает почти в лицо — неважно, важно, что властьв руках Дурасникова, право издавать приказы и отзывать, украшать бланкиподписью и резолюциями, право вызывать на ковер у него, пусть по-доброму,пусть и совсем по-отечески, лишь бы не ломалась структура, оставалсянетронутым каркас, вроде как дом при капитальном ремонте — несущиеперекрытия и балки сохранены или заменены точь-в-точь подобными,планировка без изменений, только лестничные марши переложили да обоипереклеили, подновили потолки, подкрасили перила, и старый дом зажил новойжизнью, всем своим нутром оставаясь старым домом, откуда лишь выкурилистарые запахи, сменили ковровые дорожки и зелень в горшках наподоконниках. Против косметических ухищрений не возражал. Дурасников мысленно усадил себя на полку в парилке, подсунув под заддеревянную круглую доску, чтоб не сжечься, напялил фетровый колпак, смежилвеки и, как в яви, ощутил прикосновение тела давешней подруги. Эх, ма! Недумал не гадал, что еще обломится плотского греха. Благость снизошла назампреда, умягчила шейные позвонки, что с хрустом все чаще и чащенапоминали о своем наличии, благость отогрела Дурасникова, омолодила,разгладила морщины, отутюжила мешки синюшные, почти согнав их сначальственного лика, благость же приподняла руку зампреда и оживилаленивым взмахом — иди, Коля, иди! Шоколадова будто смерчем вымело. Дурасников опустил давно безмолвнуютрубку, переворошил бумаги, зачинил красный карандаш, а подумав, и синий,вытянул последовательно ящики из левой тумбы, сначала верхний, затемсредний и, наконец, нижний. Ничего определенного не искал, привычкасрабатывала — отдалял мучительное прочтение бумаг, налюбовавшисьвыдвинутыми ящиками, резко загнал их в ячеи, с грохотом и болью, так, чтополучалось, будто ящики виноваты, что суббота далеко, по улицам шныряет скнижечкой опасный тип и вообще все чего-то добиваются от Дурасникова,прекрасно сознавая, что мало он может, а хочет и того меньшего: покоя,покоя и… еще раз покоя. После обязательного посещения мыслей о покое, рука привычно прянула кселектору и вытребовала подчиненных из тех, что особенно раздражализампреда. Рать его управлялась не просто, за каждым чернела теньвельможного столоначальника, и лавирование без лоции требовало умения икаждодневного напряга. Сосредоточиться Дурасникову не удавалось; перед глазами мельтешилАпраксин, переписывающий номера, невозмутимый, достойный человек, как разиз тех, коих Дурасников не понимал — всю жизнь без выгоды?! — боялся иненавидел, зная, что ни при каких обстоятельствах не стать ему равнымАпраксину; видно это всем и особенно самому зампреду, и сосущее, рвущее ипятнающее внутренности кровью ощущение второсортности ярило Дурасниковалюто, до головных болей и задышливой злобы. Внешне он держался — неподкопаешься. Мог изобразить широту взглядов, мог терзаться сомнениямиприлюдно, мог изменить точку зрения, вообще мог все, лишь бы ничего неменялось в сущностном порядке вещей: он правит, а другие подчиняются, онизрекает, прочие внемлят… После посещения "двадцатки" Пачкуна, Фердуева с полной сумкойпонеслась по делам. Каждый день распухал делами неимоверно. Почуваевпросил закупить простыней, и хотя постельное белье — раздобывание, стиркаи прочие — числилось за Почуваевым и Помрежем, хозяйка, контролируя ихпоследнюю убогую закупку, решила обеспечивать предприятие бельемсамолично. Единственно потребовала, чтоб почуваевская жена нашила меткидля прачечной, работа противная, но обязательная, особенно шиковать сбельем Фердуева не намеревалась, вон в гостиницах, случается:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

ветошьюзастилают да рядном прикрываются. Фердуева понимала, что затраты на бельевычитаются из прихода, уменьшение денежных поступлений переживалосьболезненно; нешибко привередливых клиентов Фердуева советовала размещать,по возможности, без белья, пусть притулятся на диванчике — все лучше, чемвокзальный зал полусидя или в сквере под газетным листом. Подвалы института требовали неослабного внимания. Их грубо вымазанныестены скрывали возможности резкого скачка предприятия. Подвалы подкупалинеприступностью, скрытостью от посторонних и пространством. Дело могловыгореть крупное, само производство Фердуева мыслила вести по ночам,начиная, скажем, за час до полуночи и завершая к первым петухам. За вывозпродукции не волновалась — не исключено, что клиентура вознамеритсяразбирать без остатка — еще хотела заказать умельцам-кулибинымоборудование несложное, вмиг разбирающееся на примитивные трубки иневинные бачки. Торопиться не стоило, но и пробуксовка в обещающем деленедопустима. Пока Филипп благоволил, опасаться не приходилось. Филипп заднего ходане даст, жаден и крут, и Фердуева пожалела, что Филипп не молод, ему ещегодков с десяток отслужить бы. Заскочила в кооперативное кафе меж Остоженкой и Арбатом; переговоритьо торжестве. Раз в год Фердуева задавала бал пайщикам и сотрудникампредприятия за свой счет. Фердуевские балы гремели в кругах посвященных.Скрывать? Нечего. Раз в год и церковные мыши в состоянии побаловать себя.Хозяйка оплачивала по счету смехотворную сумму, но стол пиршественныйломился, однажды, кажется Помреж вытянул из кофра фотоаппарат, намереваясьщелкнуть загроможденный невиданным жором стол и гулящих, Фердуева осадила:"А вот этого как раз не нужно! Лица снимай отдельно от стола или… столно без лиц!" Через час-другой после застолья, только скромный счетудостоверял какой пир гремел милостью Фердуевой и, если любопытствующийразделил стоимость вписанной в бумажку снеди на число гостей, да кумекал вкооперативных ценах, получалось — стол наисиротский. Фердуева зашла в вылизанную подсобку, тут же притащили кофе — и, незаметила кто — рюмку коньяка, вслед появился владелец, всегдазавораживающий Фердуеву фамилией — Чорк. Чорк — лицо отставного боксера, ручищи, как экскаваторные гребала,улыбка младенца — внимательно выслушивал, не перебивая и кивая самомусебе. В заведении Чорка пить не полагалось, но не пить на балу скучно, иЧорк, как и многие, для проверенных лиц освоил незатейливое разливаниеконьяка в пузатые графины, ничем не отличающиеся от вместилищ подслащенныхнапитков. — Разлить старлеев или капитанский? Фердуева поморщилась: трехзвездочный коньяк для ее рати не починунизок, да и капитанский, четыре звезды — отдает скаредностью. — Заправь генеральским, — уронила заказчица и обиделась, не увидев вглазах Чорка и тени уважения, только готовность все устроить, кактребуется. Чорк попутно предложил Фердуевой швейцарские часики. Миляги. Купилане торгуясь, лето намеревалась отзагорать в неприступном пансионате и ужесейчас вкладывала деньги в ублажение доставальщице путевок. Часы ЧоркаФердуева оставит себе, а поднадоевшие свои, на коих ловила не развосторженный взор путевочницы, снимет царским жестом с запястья и замкнетна веснушчатой, мучнистой коже пожизненной уродки. Чорк проводил до входа, предупредительно распахнув мореного деревадверь с витражами и, перехватив оценивающий взгляд Фердуевой, пояснил: — Дверь ладили четверо, все с высшим… художественным, теперь годгуляют на заработанное. — Чорк огладил хрустально промытые витражи и дажепотянулся к разноцветным плоскостям, вспыхнувшим внезапно сиганувшим межкрыш солнечным лучом, будто желая поцеловать. Фердуева такси не отпускала, уселась на заднее сидение, скользнулавзглядом по счетчику, не из скупости, а желая знать стоимость поездки изчистого любопытства: ремонт ее машины затянули сверх оговоренных сроков,и, не дав таксисту тронуться, Фердуева выскочила, притормозив движениемужчин на тротуарах, замедливших пеший ход при виде такого восточноговеликолепия форм и красок, ринулась в ближайшую телефонную будку. Чорк наблюдал за гостьей сквозь цветные стекла: нет, чтоб от меняпозвонить — все секреты! Крутая бабенка, наделенная свыше особым даром -решимостью, как раз в таких проявлениях, что окружающим ясно — эта ниперед чем не остановится. Если и числилось нечто притушающеепривлекательность Фердуевой, наносящее ущерб ее женским чарам, то как размужская твердость и очевидная всем хватка. Фердуева набрала номеравтосервисников, рекомендованных Мишкой Шурфом, объяснилась резко,завершив излюбленным — я деньги плачу! И швырнула трубку. Чорк не лишил себя удовольствия оглядеть с ног до головы стремительнопересекающую проезжую часть цыганской яркости женщину, облаченную вневиданные одеяния. Фердуева шваркнула дверцей такси так, что водительзатосковал: как бы колеса не отскочили! Другому пассажиру ни в жизнь неспустил бы, а тут только краем глаза зыркнул в зеркальце заднего вида наподтянутую, с подчеркнутыми свинцовой серостью глазами женщину и смолчал,даже удивился себе, обычно склочному и не склонному извинять всякие-разныепридури ненавистникам общественного транспорта. Такси взметнуло пыль из-под задних колес, облачко поплыло к входнойдвери коопкафе и медленно легло на витражи. Чорк извлек из карманазамшевый лоскут и, не торопясь, протер цветные стекла. Почуваев, после доклада Фердуевой о подвалах, уловив в хозяйскомголосе больше, чем заинтересованность, решил обследовать подземныепространства лично. Почуваев-отставник, решительный, коротконогий мужчинас бритой головой, с виду весьма консервативный, любил новации и даже к"тяжелому металлу" и прочим придурям молодняка относился вполне терпимо.Вообще в Почуваеве поражал контраст между сумеречной внешностью и веселымнравом. Почуваев никогда и нигде не терялся, обожал балагурить, могпосквернословить с понимающими толк в ругательствах и вообще, умелнаходить подходящее обращение с типами самыми капризными. Ходил Почуваев три сезона под защитного цвета плащ-палаткой, ачетвертый, летний сезон, таская десятирублевые сандалеты непременно сяркими пестрыми носками, брюки пузырем и тенниски образца пятидесятыхгодов — неизвестно где и раздобывал такую редкость, может, донашивалстарые запасы. Под плащ-палаткой Почуваев носил обычно затертые досального блеска костюмы неопределенной масти и клетчатые рубашки,застегнутые на все пуговицы, а в особенно торжественные дни еще и галстукнацеплял. Людей почуваевской складки обычно боготворят кадровики,неизвестно отчего решив раз и навсегда, что именно на таких стоит-держитсяземля родная. Почуваев готовился к спуску в подвалы обстоятельно. Из дома захватилфонарь, запасную лампочку к нему упрятал в нагрудный карман рубахи, наделботинки поплоше, не забыл прихватить одежную щетку — вдруг пылью обсыпетили еще какая оказия? Одним словом, к экспедиции отставник снарядилсяпродуманно и без спешки. Сдав дежурство Ваське Помрежу, Почуваев домой неспешил: чего там делать? Газеты читать? Он и так перечитывал на службеворох под потолок, телевизора тоже насмотрелся под завязку, что и делатьтягучими вечерами, если клиенты нешебутные, не орут в мат-перемат, небезобразят и ведут себя пристойно, лишь изредка нарушая покой Почуваеваобщепринятыми вопросами про кипятильники, сахар или чаек, желательнозеленый. Итак, отдежурив, Почуваев спустился на лифте и, кивая отражениямв зеркальных дверях, двинулся к подвальному лазу, как именовал про себязабытый, заставленный отслужившим свое сейфом, вход. После окончания работы и в выходные дни институт преображался ввымершую планету: тишина, пустота, ни души. Лишь шальной прусак наискосьскользнет по стене. Владения свои Почуваев знал досконально, всевосемнадцать этажей, все холлы и переходы, все каморки, темныеантресольные комнатенки, начинку чердаков и котельных. Субботы ивоскресенья в институте Почуваев особенно любил, медленно при дневномосвещении бродил по коридорам, заглядывая в лаборатории, в пристанищабумагоперекладывательных инженеров, в жизни не завернувших гайки, незнающих с какого конца ухватить паяльник. На столах оставляли забытыебумажки, раскрытые записные книжки, в неплотно задвинутых ящиках -раскрытые фолианты, кое-где торчали вязальные спицы, запасная обувьпряталась в низах шкафов, разная разность завораживала Почуваева; иногдаэкс-воитель усаживался за стол, перелистывал чужие записи, шептал номераневедомых абонентов, гладил недовязанные шарфы, иногда замирал передширокими окнами и сквозь муть немытых стекол смотрел на раскинувшийсявнизу город. Почуваев любил представить назначение тех или иных предметов,упрятанных в ящиках, представить их обладателей или обладательниц, ихрасчеты, прикидки, тронуть думы другого о выгодах, попытаться представить,благодаря бессловесным вещам, чем жив неизвестный, никогда не попадающийтебе на глаза. Но сейчас Почуваев шагал по маршам бетонной, уже не такой чистой, какосновные, лестницы, чуя обостренным нюхом приближение затхлого подвала,замечая нетщательность работы уборщиц, которые, чем ниже, тем поспешнеепромывали стены, протирали ручки дверей, а на щитах электроприборов, наветвящихся тут и там кабелях нагло серела многомесячная пыль,свидетельствуя, что сюда взгляды начальства не проникают годами, здесьничья земля, ничейная территория, неподвластная никому и всего-то вдвух-трех метрах вниз от вскипающего по утрам обширного холлаинститута-гиганта. Почуваев рассмотрел похабное словцо выведенное пальцемна слое пыли, хохотнул: небось водопроводчики или слесаря оставилиотметину, и попытался представить лицо утренних уборщиц, читающихпослание. В лабиринтах коридоров Почуваев ориентировался свободно, анеприученный к полутемным, гулким переходам с извивами бесчисленныхповоротов заплутал бы враз, внутренне возопив: неужто потеряюсь посредишумного града под потолком, по верху коего бродят сотни людей, а ты тут водиночестве чахнешь, не ведая, как выбраться? А подашь глас, кто жуслышит? Только хлам, снесенный с разных этажей, рубильники да кнопкинеизвестного назначения промолчат безучастно, а может полупридушенное эхометнется из-под низких потолков утопленных в землю помещений. Почуваев тронул бухту пожарного шланга, притулившуюся в углу,попробовал приподнять — тяжеленная, дьявол! Бросил шероховатую скатку идвинул по узкой, почти трапной, лесенке, сбегающей круто и страхующейспускающегося высокими перилами. Разумнее всего, если Фердуева примет его прожект: дело ладить посубботам и воскресеньям — за двое суток работы, если все поставлено наширокую ногу, наклепают дай Бог. Начинать, скажем, с пятницы в полночь идо раннего утра в понедельник. Если же каждую ночь начинать, дасворачивать дело к рассвету — наломаешься; без точных прикидок и расчетовсейчас трудно решить, какой режим себя оправдывает, имело значение нетолько собственно производство, сколько его скрытность — пусть меньше, даспокойнее. Почуваев передохнул, попытался примирить себя с кражей идеиВаськи Помрежа; уже и впрямь не отличал, кто первым подал идею, в концеконцов, не перегрызутся же они за первенство — патентовать, поди непонадобится: а когда производство даст денежный выплеск, поди разделятнавар. Нравилось Почуваеву это молодежное — навар! Лучше не скажешь, емкополучается и каждому ясна суть. Навар обещал поразить размерами. Духзахватывало, когда представлял последствия; хорошо, что во главе делаФердуева. Сам Почуваев понимал: ему не потянуть, тут потребна башка сшестиподъездный дом, все учесть да взвесить, все связи проследить,наладить сбыт и учет, да что еще там понадобится. Почуваев догадывался,что самое основное ему неведомо — изюминка сокрыта, производством никогдане занимался; ему командуют, он командует; его оборут, он обрявкает; егоприголубят, и он младшему личному составу отец родной. Почуваев жизньпрожил проводником, ну вроде медной проволоки, какой сигнал запустят,такой и с другого конца и снимут; проводником Почуваев служил идеальным,по врожденной веселости нрава зла подолгу не держал, его любили, и никтоне задавался вопросом, за что громада государства содержит, и сытно, этогомужика, в общем не делающего ничего дурного, но и ничего путного тоже;Почуваев не мешал, но и не помогал, не способствовал и не вредил, вроде,как жил и не жил одновременно, а сколько таковских ходило-бродило вокруг -табуны. Почуваев приблизился к маскирующему вход в подвал сейфу. На вид сместа не стронешь, но Почуваев — мужик при крепких лапищах — уже не разпробовал волоком тащить, раскручивая махину на углах. Когда делообустроится, надо б дверь припереть шкафом дээспэ, грузным на вид, а наделе для хлипкого канцеляриста пушинка, не рвать же сердце, каждый раз,спускаясь в подвал. Почуваев привык к полумраку, пригляделся, передсхваткой с сейфом глубоко вдохнул затхлый, с примесью машинного запаха,воздух и рванул сейф на себя. Лестница-трап скрипнула позади, жалобнозастонали металлические перила. Почуваев почувствовал чужого, взгляд сзадиуперся меж лопаток. Ладони взмокли, а шея напряглась так, что Почуваеврешил: более шее не вертеться… Апраксин любил разгуливать по рынку: жизнь не расписана, не втиснутав привычные рамки каждой мелочи, то и дело вспыхивают ссоры, взвихряютсяперебранки, раздаются выкрики, сталкиваются интересы, торгуются продавцы ипокупатели с лукавым прищуром, кто зло, а кто себе в радость — не изжадности, а скорее из жажды общения. Фургоны-алки, развернув алюминиевыезады, переломленными гусеницами, опоясывали рынок. Торговля шла не бойкая,но оживляющая обычно мертвые прирыночные пространства. Апраксин выбралсяиз-под сводов рынка. Увидел оливколиких, коренастых мужчин в темныхкостюмах, со щеками под двухдневной щетиной и непременно в меховых шапках,хотя солнце шпарило по-летнему. Меж низкорослых высился Дурасников, чутьподале, у бровки тротуара, чернела "волга", а в машине Колька Шоколадовтерзал все ту же книженцию. Зампред величаво слушал гортанную воркотню торговых людей, прибывшихиз южного подбрюшья державы: их хлопотами, мольбами, нажимами,недоспанными ночами сюда перебрались фургоны-алки, дабы скрасить невеселыестолы жителей стольного града. Люди с оливковыми лицами взирали на Дурасникова, как ученики напатриарха; Дурасников кивал, морщил лоб, вращал глазами, заинтересованнопереспрашивал, поворачиваясь то к одному, то к другому, но свет глаззампреда свидетельствовал, что их обладатель парит вдалеке от рынка, отфургонов, от грязных халатов и допотопных весов с гирями музейнойдревности, истертыми до блеска тысячами пальцев. Коренастые негоцианты вились вокруг Дурасникова роем. Зампред норовилразвернуться к солнцу так, чтобы лучи лизнули меловой белизны с серымотливом кожу. Рой густел, и тогда только голова Дурасникова виделасьповерх поляны меховых шапок, то растекался в стороны, тогда скальногоцвета ратиновое пальто зампреда, увенчаное начальственной главой,напоминало памятник, воспаривший на рыночных подступах волей не слишкомодухотворенного скульптора. Апраксин замер меж торговок яйцами: Дурасников как раз в броскеяйцом. Хулиганские помыслы! Апраксин припомнил, как прошлым, нет, болеедавним летом — учинил бомбардировку яйцами лобовых стекол грузовиков -шоферы-дальнобойщики устроили под окнами дома Апраксина ночное лежбище.Грузовики по утрам ревели надсаживающимися моторами и будили весь дом:яичную войну Апраксин выиграл — попробуй отмой лобовое стекло от разбитогояйца — хотя не без схватки; сцепился в рукопашной с шофером-драчуном. Апраксин вспоминал, и зампред споткнулся о чужие зрачки, вернулся нарыночную площадь из бани или грядущего однокомнатного рая подруги НаташкиДрын, мигом опознал Апраксина, тут же всплыл звонокФилиппа-правоохранителя.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Помрачнел, насторожив рой оливковоликих, гудениеголосов вмиг спало, приученные отличать оттенки начальственных чувств людиопешили: что прогневало могущественного чина? Кто? Люди в шапках,примолкнув, принялись подозрительно вглядываться друг в друга. Дурасников больше на Апраксина не таращился: и так ясно — следит, неошибся Филипп, тип посадил под колпак и "двадцатку" Пачкуна, и самогоДурасникова, переписал номера машин пачкуновских дружков, упаси Бог теперьШоколада оставить черную "волгу" с номером — тут сомнений нет — известнымкаждою цифрою Апраксину, вблизи "двадцатки". Дурасникову, как и любому, ненравилось оказываться под слежкой-объектом, хохотнул бы Филипп. Зампредраздвинул плечом рой смуглых сограждан и задумчиво двинул по площади,задерживаясь у распахнутых торцов фургонов, успевая удивляться, чтопродавцы даров юга не обращают не него ни малейшего внимания, не ведая,что на рынке и прилегающих асфальтовых площадках могущественнееДурасникова нет: ход рыночного механизма целиком регулируется им:возжелает-выключит, возжелает-наддаст парку. Определенно враг, размышлял Дурасников, вырабатывая линию поведения,прикидывая разные-разности. Такого запросто не пуганешь. Если человек совсей серьезностью днями пасет объект — ишь как изъясняюсь! — от такого ждихудшего. Как Филипп намекнул? Три привода в вытрезвитель и… напринудиловку. Да так ли все гладко сладится? На словах все кругло да спорокатится, а только приступи практически, враз вылезают случайности,непродуманности, глупости первостатейные… Радовало одно: пугать данажимать выпадает Филиппу, его людям, а Дурасников вроде над схваткой,если прижмут, он-то команд не давал, мало ли что Филиппу взбрело в голову.Филипп не тюха, свою выгоду не пропустит, может, потому пошел навстречуДурасникову, чтоб компру заиметь? Дурасников взмок — не дышало тело подратином, да и страх гайки закручивал. Меж Филиппом и Апраксиным, как междвух огней. А тут еще Пачкун пару бунтов местного значения отчебучил. Узлыстягивались, все туже сдавливали голову зампреда, и боль, пульсируявначале на висках, начинала долбежку повсеместно. Дурасников еще раз окинул взглядом подведомственный ему рынок: музыканадрывалась, девицы плясали с поддельным восторгом, очереди прокалялисьпод солнцем, старушки стыдливо считали гроши в сухоньких ладошках,выходные мужья набивали ротастые сумки всячиной, дети лизали мороженое,ликующие, не подозревающие, что это Дурасников накормил их лакомством. Апраксин сбежал с плавного спуска от рыночных дверей, и Дурасниковупоказалось, что этот человек сейчас бросится за ним, вцепится в глотку ипримется душить на глазах у молодых мам с колясками, домохозяек, увешанныхгроздьями пакетов и авосек, усталых цветочников, скучающих у разваловгвоздичных головок. Апраксин опасений Дурасникова не ведал, не знал, чтоопрометчиво вел себя у витрины "двадцатки", не знал, что люди Филиппавышколены на славу, и случилось худшее — Апраксин, будто камешек застрялмеж зубцов слаженно вертящихся шестерен, смазанных и не допускающихпоявления постороннего предмета, инородного тела, меж снующими деталямисложного деньгоглотательного механизма. Дурасников ринулся к машине. Шоколад врубил движок загодя и рванул сместа сразу же, как только зад начальника упокоился на мягкой подушкесидения. Апраксин случайно выскочил на проезжую часть, как раз под капот резкосворачивающего автомобиля. Шоколад, едва успел вывернуть руль,лакированный бок крыла скользнул по брючине Апраксина, оставив пылевойслед на светлой ткани. — Сдурел, что ли? — Дурасников, не поворачиваясь, прикрикнул нашофера: если б что случилось здесь, задави они этого следопыта и тогда…Дурасников не утерпел, обернулся, глянул сквозь заднее стекло наудаляющуюся фигурку, поостыл и невольно мелькнуло: что б произошло,ухайдакай Колька докучливого соглядатая? Вышло б лучше не придумаешь, подсуд выпадало Шоколаду, а Дурасникову — воля; но это если б сразу же подколесами и конец, а если б только побился-поломался пострадавший, тогдапришлось бы туго, прознал бы он, больничный пленник, чья машина и начал быкатить бочку, припомнив собрание, их перепалку и получилось бы, из местиДурасников сбил обидчика. — Теллэгэнт! — прошипел Шоколад. В его устах страшнейшееругательство. — Спят на ходу. Дурасников промолчал: и то сказать, от этих умников одни беды, спачкунами всегда сторгуешься, а умники больно принципами нашпигованы, самиподталкивают к порке да расправе. По разумению зампреда, все складывалосьв жизни недурно, если б не бузотеры, все им в жизни не так, всего мало, даплохо, расшатывают лодку, мать их так, невдомек, что враждебные силытолько ручки потирают. Что за враждебные силы Дурасников не представлял,не обременял себя распутыванием клубков, а только знал, что все, ктопротив него, — силы враждебные и спорить нечего, а еще знал, что проводитьчерту меж правыми и виноватыми, размежевывать агнцев и козлищ на родунаписано именно Дурасникову и таким, как он; вроде пастырской миссии,когда носителю вероучения всегда больно зреть как плутают несмышленыши ввере, в лабиринтах псевдоправдивых истин, напетых чужаками. Дурасников ввере преуспел, у него на лице каждый прочтет — не сомневаюсь! Готовподдержать каждого, кто выше, и всех вместе. Получалось, что Дурасниковувера дана, как абсолютный слух, никогда не сфальшивит, не кукарекнет счужого голоса, хор не портит, а хор всегда прав: это солист распаляетсамомнение зряшним, что хор для него обрамление, но хор-то знает, что всеобстоит как раз наоборот. Апраксин щурился, смотрел на вихрь пыли, вырывающийся из-под колесавто, и мышиного цвета шлейф нагонял тоску. Теперь Апраксин припоминал, будто во взгляде Дурасникова скользилисмущение и опаска, по лицу зампреда можно бы предположить, что с южныминегоциантами он сговаривался о вознаграждении за отцовское отношение кторгам. Апраксин понимал, что дурные дела не обговаривают прилюдно, атолько с глазу на глаз, и одергивая себя, укорял, отвращал от пустыхпридирок к зампреду — одно дело бесхозяйственные муки, другое -вымогатель; тут Апраксин мог пережать в нелюбви, если человек тебе не понраву, зря не навешивай на него грехи мыслимые и немыслимые. Погрязли всев подозрениях, дурная пора, подозрения множат зависть, побуждают к лихиммерам, жестоким, очевидно бессмысленным, а чаще вредоносным. Тепло еще не привычное — весна только нарождалась — размягчило, образДурасникова заплясал в прогретой дымке, вытеснился ветвями деревьев совзбухшими почками. Ярмарка гомонила, околдовывала. У бабки, напоминающейсморщенный гриб в низко повязанном платке, Апраксин купил полкиломалосольных огурцов в пластиковом пакете и, разгрызая пупырчатый овощ,двинул к дому, оглядывая просыпающиеся деревья и только изредка подумываяо Фердуевой и квартире, обращенной в крепость. Почуваев так и прилип к сейфу. Намертво, будто приварили пряжкуармейского пояса к поверхности несгораемого шкафа. Человек налестнице-трапе замер, подвал смолк, и только напряжение двоих, неожиданновстретившихся, могло вот-вот с треском разрядиться голубыми искрами. Почуваев не робкого десятка, к тому же успел переворошить в мозгунемало в эту липко тягучую минуту: ему ничего вроде не грозило. Страхнавалился неведомо откуда — обстановка затхлого подземелья способствовала,а если вдуматься?.. Почуваев не крадет сейчас, не зарится на чужое, непойман с казенным добром в обнимку или за пазухой. Разве недопустимо послеслужбы рачительному человеку проверить, что да как в его владениях?Хорошо, что не успел еще сейф оттащить и обнажить потайную дверь -отставник сильно надеялся, что его секрет никому не известен, значит онподнесет его Фердуевой на блюдечке, потупив смиренно взор и точно зная,что добрые дела, попахивающие прибытком, Фердуева без воздаяния неоставляет. Почуваев прижал кулаки к груди, резко обернулся. На лестнице карикатурным фитилем высился Васька Помреж и скалил вухмылке лошадиные зубы. Почуваев стряхнул страх, вытер платком опасения, проступившие на лбупотом, вперился в Помрежа. Васька выписывал пальцем кренделя на запыленных перильцах, ненамериваясь нарушать тишину. — В молчанку играем? — не вытерпел отставник. Васька спустился с лестницы, вплотную притиснулся к Почуваеву,дотронулся до сейфа. Знает ирод, ужаснулся Почуваев, знает мой секрет липовый, ишь какоглаживает сейф, будто шепелявит смешливо: что ж ты, дядя, от собрата потрудам утайку имеешь? Нехорошо! Не по-христиански! Делиться надобно ирадостями, и печалями… последними не обязательно, а первенькими, ох, какжелательно… Почуваев онемел. Васька Помреж гладил сейф проникновенно, как матьдавно утерянного и вновь обретенного сына, как юное создание любимого, какумирающий руку провожающего в последний путь. Стервец! Мысли Почуваева метались потревоженной вороньей стаей,разрывали на части, то придавали решимости, то обескураживали, лишаливоли. — Ты, дед, аж побелел, — лошадиная морда Васьки прянула к отставнику,зубы желтые, криво растущие в розовых деснах, показались неправдоподобнодлинными, как у вурдалака, виденного Почуваевым недавно по видео. — Какаянадобность тебя спустила в эту ж… Знает ай нет? Почуваев по опыту ратных учений усвоил: слабину невыказывать, пока не припрут вчистую. — Вась, — Почуваев привалился к сейфу, расправил плечи, будто собойхотел защитить, укрыть от посторонних взглядов потайной ход, — Вась, вхолодильнике на восьмом банка красной икры, стеклянная, я ее залилоливковым маслом, объедение — угощайся! Помреж уловки Почуваева давно изучил: уводит с курса, старикан, усек,что пожрать Васька охоч и при едальных размышлениях напрочь забываетостальное. — Что к шкафу прилип? — Васька щелкнул зубами, да так натурально, стаким костяным пристуком, что Почуваев оторопел: вдруг и впрямь вурдалак?Местечко для расправы наиподходящее — не души, а шкаф несгораемый пуст иключ от стальных створок торчит, засунет его туда после кровепития ВаськаПомреж, ищи-свищи, век пролежишь, никто не торкнется. Васька на приманку Почуваева не клюнул. — Михал Мифодич, какая нужда сюда пригнала? Не отвяжется, тоскливо полыхнуло у Эм Эм Почуваева, жаль, не мастакон придумывать. Втюхать, что бутылек припрятал? Глупо. Васька знает, чтопринимает на грудь Эм Эм умеренно и уж никак не скрывая от Помрежа.Набрехать, что отложил пару железяк для дачи? Не поверит, гад, тут жепотребует показать, а как назло под боком подходящего лома не видно.Получится, Эм Эм крутит, а значит, тайная цель его прихода не прояснена, иВаська примется по новой напирать. Можно б рявкнуть, как подобает старшемуофицеру: "Ты че! Допрос тут учиняешь? Пошел бы на …", да отношения сПомрежем добрые, на равных; если честно, то отставник обгладывал идейкуПомрежа и в глубине души мучался угрызениями. Васька-то про подвал удумал,потому так и напирает с подковыркой, не поддаваясь на обман. Помреж по-своему жалел Почуваева: экс-вояка прозрачен для Васьки,весь, как на ладони, со всеми его немудреными хитростями, ловушечнымиходами, потаенными расчетами. — А хочешь скажу, зачем ты здесь? — тут Васька допустил промашку. — А скажи! — нахохлился Эм Эм, и опять липко потекло, особенно позатылку; радость первым сопроводить сюда Фердуеву тускнела на глазах, иФердуевская доброта в грядущем распределялась уже не на одного, а надвоих. — А скажи! — задышливо повторил Почуваев, и сердце напомнило о себерезким прострелом. Душно здесь, хватит пыль глотать… И в этот мигПочуваев прозрел, как пронзило: не знает Васька про дверь ни черта, напушку берет, и облегчение тут же вышло, и сердце-мотор треклятый -отпустило, и даже воздух посвежел. — Молчишь! — торжествующе укорил Эм Эм. — То-то и оно. Проверяю,Вась, наши владения, — и уж совсем по-деловому, — в директорском холе однадурья башка запачкала непотребно диван, не шибко, но видно, возьми у меняголландский баллон, обработай обивку, все же общегосударственнаясобственность, требует уважительного отношения. Э-э, ма! Жмут, валтузятзадами кому не лень! — Почуваев поскреб за ухом. — Двинули, Вась, мнедомой пора. — Значит не скажешь? — Помреж положил руки на плечи Почуваеву, иотставник ощутил немалую силу этих, на вид не устрашающих, даже цыплячьихрук. Жилистый, черт, шваркнет башкой о сейф и… Тьфу! Почуваев сбросилчужие лапы с плеч. Чего задергался. Помреж малый смирный и ладят они напять с плюсом. По лестнице-трапу первым взбирался Помреж, за ним тащился Почуваев.Плоский тощий зад Помрежа обтягивали вытертые до белизны джинсы с кожанымизаплатками в промежности. И я хожу беспризорником в рванье да старье, хуже мешочника, — Эм Эмпоморщился, мало кто из приходящих в институт по утрам в будни, слепоскользя по незаметным фигурам Почуваева и Васьки Помрежа, мог бы подуматьне то, что о достатке, а о крупных деньжищах. Ваську, преображенного, ЭмЭм видел на юбилейном торжестве Фердуевой по итогам года. Граф, да итолько! Изумился тогда Почуваев, глянул на Помрежа с оторопью, не призналсменщика попервости, и только, когда граф вытянул лошадиную морду, даобнажил зубари — только тогда Почуваев признал напарника. Подошвы ботинок Помрежа, подбитые подковами, мелькали перед носом ито, что Васька по-своему экономит, не транжирит деньги попусту, объединялоего с отставником, рождало в груди Почуваева чувство сродни отцовскому,тем паче, что сыновьями Бог обделил, а единственная дочь маялась с мужемпо военным городкам, и Почуваев, хоть и скрытно от жены, не одобрял выбордочери, а при редких свиданиях с родной кровинкой намекал: "Брось его,ежели невтерпеж. Батяня прокормит, не боись!" В холле института Помреж довел Почуваева до стеклянных дверей,отомкнул щеколду, оперся об остекление: — На восьмом, говоришь, икорка? — Так точно, вашбродь! — Почуваев шутейно козырнул и промахнулся,едва не угодив пальцами в глаз. Ишь, ушел навык, подводит рука, так вотнезаметно к старости скок-поскок, дела… Уж и в метро место уступают, адавно ли Почуваев молодцевал?.. Вскакивал, подставляя плавным жестомлокоть сгорбленным старушкам. Помреж кивал, будто болванчик, из тех, что Почуваев понавез в началепятидесятых годов, работая советником в северо-восточных провинциях Китая. — Ты точь-в-точь, как болванчик из моего коллекциона, — подъелдыкнулЭм Эм. Помреж по-блатному сунул большой палец под верхнюю губу и чиркнул поней: — Век свободы не видать! Михаил Мифодич, а что ж ты, добрая душа,искал в подвале мне разлюбезном? Это ж я о нем думу имел первым! — Брось, пустое, — смешался Эм Эм, глаза воина-забияки вдруг налилиськровью от с трудом сдерживаемого гнева. Помреж давно приметил: водилось за Почуваевым полыхать негодованием ипомидорно краснеть, особенно, если не удавалось гнев выплеснуть в лицообидчику. Попал в точку, подвел итог Помреж, финтит напарник, чего бродилв подвале… Прохладный воздух с улицы продул разгоряченные чужими подозрениямимозги Почуваева, отставник собрался, ткнул Ваську в грудь, по-дружески,еще тяжелым кулаком и двинул к черной "волге"-фургону, купленномухлопотами Фердуевой почти новым у могущественной организации. Наташка Дрын озаботилась субботним посещением бани, прозванивалаподруге — ненадежной в переговорах, умеющей без смущения изменить данномуранее обещанию за час, а то и за полчаса до его исполнения. Сейчас подругаколебалась касательно субботнего похода в баню, и Наташка Дрын, какотвечающая за поставку услады для Дурасникова, напирала и долбила подругунеотразимыми резонами: квартиру пробьет, поняла?.. При деньге кабан, несомневайся!.. Вовсе не старый, толстый — другое дело, так тебе в балете сним не вальсировать, зато поддержит финансово… мужики, когда стареют,будто прозревают — надо платить, если стесняются впрямую, дарами разнымикомпенсируют перепад возрастной.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Апраксин — хоть и за сорок перевалило — обликом походил на студента,и сразу виделось, что верным служением перу, палат каменных не нажил, ивладелец частного кафе Чорк с сожалением проводил ровесника непонимающимвзглядом: не дай Бог так жить! Будто конюх в конюшне, оглядел застывшиемашины и юркнул во тьму заведения задавать корм владельцам авто. Апраксин миновал коробку многоэтажного дома с выломанными лет десятьназад перекрытиями, так и не удосужившегося дождаться капитальногоремонта. Дом торчал в переулке, будто разбомбленный прицельнымбомбометанием, уничтожившим только его внутренности и не порушившим вокругни камня, ни дерева; глазницы окон, пустые или с проглядывающимибезжизненными стенами, навевали ощущения, схожие с кладбищенскими, когдабредешь меж чужих могил, бездумно скользя по датам чужих рождений исмертей, не отдавая отчета и себе — или, напротив, зная наверное — чтоесть некто, ведающий и твои сроки, твои пределы. На улице Веснина в перегляд с итальянским посольством сверкалвитринами книжный. У посольских ворот спорили два итальянца, да тактемпераментно, будто в кино, будто Апраксин подсмотрел нечаянно сцену нанеаполитанском дворе или на улочке Кальтанисетты. В книжный Апраксин было ринулся к порогу, да вспомнил: облом! Нетвхода, тож на валюту. Апраксин помрачнел и продолжил шествие к Арбату.Зелено-желто-синий флаг Габона, напоминающий тканью газовые платки,развевался над особняком бывшего посольства Израиля. Апраксин вспомнил,как в пятьдесят шестом, по случаю тройственной агрессии, швырялчернильницы в желтые стены особняка, и испытал чувство неловкости. Что онзнал, кто прав, кто виноват? Сжевал мальчишкой газетные абзацы и сдружками, накупив флаконов фиолетовых чернил в канцелярскихпринадлежностях на Садовом, ринулся крушить. Апраксин присмотрелся к стене бокового фасада, почудилось, что видитстародавний чернильный подтек, разглядывал пятно и так, и сяк; отразмышлений оторвал голос младшего лейтенанта. Офицер милиции взял подкозырек и улыбнулся. Апраксин откровенно ожидал другого; человек приисполнении стеганет — в чем дело гражданин? — или того хуже — вашидокументы! — но однозвездный лейтенант, смущаясь, человеческим языкомвыяснил не нужно ли чего Апраксину, а услыхав про чернила и про сомненияАпраксина, пошел розовыми пятнами и веско признался: "В молодости ни чертамы не мыслим, да и потом…". Махнул рукой и отошел к алюминиевой будке,служащей укрытием все четыре времени года. Мимо мехового ателье Апраксин проскользнул на пешеходный Арбат иналетел сразу на три очереди: одна алкала залихватским чубом закрученногомороженого в вафельных фунтиках, другая рвалась в пельменную, третьяокружила кольцами фургон-пиццерию, кажется первую многоколесную гусеницу,появившуюся на улицах Москвы. — Один фургон для города под десяток миллионов, как ни крутималовато, — съязвил дядька приезжего вида в фетровой шляпе луговой зелени.- Вот два-три расставят, тоды лады, — и дядька надвинул шляпу, скрывая толи злые, то ли веселые глаза. И сразу Апраксин вспомнил Фердуеву, именно таким представлял ее отца,и объединяло жиличку со второго этажа и неизвестного в очереди за пиццей,определенно не столичное происхождение, скользившее не только в речи, но ив напоре, в любви по-деревенски ерничать, даже в причудливой манереодеваться, хотя мужчина облачен хуже некуда, а Фердуева — лучше не бывает. В грузинском центре, в подвале, Апраксин любовался кованой люстрой иневедомой ему технологией украшения стен; на синей эмали порхалижелтоватые птицы, извивались неземные цветы, на деревянном столике дымилсякругляк иммеретинского хачапури, чай в чашке чернел и призывал терпкимизапахами. В молодости Апраксина такие заведения не водились на Арбате, в чадуносились начальственные антрацитовые "волгари", ни художников, нифотографов, не профилерезов — улица купалась в чаду выхлопов, и в головуне приходило, что под колоннадой театра Вахтангова двое молодцов — гитараи саксофон — наводнят уличный коридор, зажатый разнофасадными зданиями,звуками джаза. После трапезы Апраксин отведал три стакана сиропа Лагидзе и услышал,как низкорослый мужчина, меднолобый, с плешью, обрамленной колечкамиседины, сообщил другому: — Коба их не трогал… Лагидзе, они еще до революции сталимиллионерами, и сейчас никто не раскрыл их секретов. Второй кивал, то ли удивляясь некровожадности Кобы, то ли осуждаяпримиренчество к миллионерам, беззаботно прожившим свой век, когдакрестьян-однолошадников гноили сотнями тысяч. Попробуй разберись, кто прав, попробуй уразумей, по адресу ли швыряличернильницы в пятьдесят шестом, попробуй нащупать истинное, когда всеопутано, перекручено, и если поскрести, то и выплывает нечто, напрочьперечеркивающее твою былую железобетонную уверенность. Из шашлычной "Риони", сыто жмурясь, вышли двое знакомых в лицо,Апраксин точно их знал, встречал часто, но где? И только, когда Мишка Шурфи Володька Ремиз завернули в переулок, где припарковали машину, припомнил- мясники из "двадцатки", обедали, как видно, и Апраксин придрался кпачкунятам: то-то их вечно нет за прилавком, да впрямь, чего торчать надпустыми мраморными плитами, только раздражать людей бессмысленностьювыстаивания, каждому покупателю ведомо: жалованье-то капает. Напротив "Риони", в букинистическом, Апраксин сразу прянул в глубьмагазинчика к беллетристике, вынул из нагрудного кармана театральныйбинокль — еще три года назад подсмотрел обычай у опытного библиографа иперенял — заскользил по корешкам. Рабле — тридцать восьмого года издания,опознал сразу и не поверил. Господи, с гравюрами Доре! Продавщица ленивопротянула том, Апраксин припал глазами к фантазиям маэстро гравюр,намертво запечатлевшимся еще в третьем классе, уплатил в кассу десятку и,прижимая книгу к груди, забыв обо всем, выбрался на брусчатку, в залитыйсолнцем людской водоворот, то вспенивающийся у картин в технике "сухаякисть", то опадающий к центру улицы. После Рабле Апраксин уже ничего не замечал, домчался до "Праги",свернул на бульвар, даже не глянув на Гоголя в бронзе, более напоминающегодиктатора банановой республики или конкистадора, пролившего реки крови и кстарости обласканного предусмотрительным монархом. Апраксин стремился домой и, оказавшись перед "двадцаткой", ужевползающей в абсолютную пустоту прилавков, наступающую между четырьмя ивечерним валом спешащих с работы, попытался купить молока. "Двадцатка"встретила двумя товарами: майонезом и горчицей, за мясным прилавком маячилМишка — домчались из "Риони" с ветерком, да еще овощной прилавок украшалинеподъемные трехлитровые банки маринадов, ну и рыбные консервы, ненаходившие потребителей даже среди отчаянных питух, мрачно громоздились внавсегда завоеванном углу витрины. Пачкун поднялся по лестнице, налетел на Апраксина, вспомнил утреннеестолкновение, пожал плечами, зачем-то повинился Апраксину, и не думавшемутребовать ответа. — Нечем торговать, базы пусты, — сетования Пачкуна вступили ввопиющее противоречие с гладкостью лица, с жирнопокатыми плечами, сбрюшком, круглящимся под белым халатом, с дорогущими часами — слабостьПачкуна, при всей любви к маскараду, в часах себе не отказывал, — случащимися довольством подчиненными, разъезжающими на автомобилях. Апраксин пробил чек за банку горчицы: намажет свежую черняшку,заварит чай и примется за Рабле, о чем еще мечтать?.. Перед домом Апраксин заприметил патрульную машину, при егоприближении распахнулась дверца и, выставив вперед плечо, из машинывыбрался квадратный сержант, как раз тот, что обходил Апраксина на рынке,удивляясь и причмокивая толстыми губами. — Ваша фамилия Апраксин? — сержант привалился к стойке салона. — Апраксин. А что? Сержант улыбнулся натужно, будто со стороны потянули уголки губ заниточки: — Ничего. Апраксин припомнил волнение Фердуевой при утреннем раскланивании. Ну,конечно, обладательница квартиры-сейфа озаботилась нежданной вежливостью:вдруг незнакомец приятной наружности прокладывает путь к ее богатствам?Апраксин пожал плечами, вполне мог разобидеться — принять его,интеллигентного человека, не наглого, не процветавшего ни в годы застоя,ни после, вообще давно разминувшимся с благополучием, будто и ходили всюжизнь по разным улицам — за громилу? Досадно. А если он преувеличивает,чем объяснить появление сержанта? Наверняка Фердуева в смятении отзвонилакуда следует, оттараторила на едином выдохе свои опасения и вот,пожалуйте, при входе в собственный подъезд приходится сообщать своюфамилию. Ни Пачкуна, ни "двадцатку", ни Дурасникова Апраксин никак не связывалс появлением милиционера. Сержант напоследок прошил Апраксина взглядом: еще встретимся,непременно — удостоверяли колючие, близко посаженные глазенки, и основанийне верить не оставляли. На следующий день Фердуева принимала дверь, если б не обивка, впорупривязать к кронштейну шампанское на веревке и разбить бутылку резкимброском, будто дверь, а под ее охраной и хозяйка, отправлялись в опасноеплавание. Сполна рассчиталась с мастером. Сегодня дверщик, судя покостюму, намеревался поужинать вне дома и, похоже, в обществе дамы,Фердуеву кольнуло озлобление: ее намеками принебрег! К вчерашнемуразговору не возвращались. Фердуевой прояснять ничего не хотелось, все какна ладони. Дверщик не спешил уходить, и у женщины теплилась надежда, что выпадетеще — вернуться к интересующему ее. Беседу про необязательное — про общихзнакомых (а таковых у деловых людей неизменно пруд пруди), про вновьоткрывшиеся харчевни, про опустевшие антикварные прилавки — решила неподдерживать, пусть без проволочек выруливает на сделанное предложение. Фердуева ждала не зря, не ошиблась — треснул! Куш вчера сверкнул немышиного размера, любого разбередит. — Я подумал… о предприятии, даже обсудил кое с кем, — мастеропустил ресницы. Отменно. Такой лишнего не сболтнет, перепроверять, что да с кемуточнял — зряшная трата времени. Как отнесутся Почуваев и Васька Помреж ккомпаньону-новичку? Должны понять: без главного инженера, без спеца пожелезякам им не потянуть. Фердуева придвинула мастеру лист бумаги, ручку. — Набросайте, как вам все представляется, прикинем цифры. Мужчина не удивился, быстро нарисовал в плане размещение аппаратуры,исходя из размеров подвала, описанного Фердуевой со слов Почуваева, вслухпроговаривал, как подвести электропитание, как складировать и вывозить,дельность и простота, досягаемая даже неподготовленной женщине, убедилиФердуеву, что выбор сделан верный. Мастер погрыз конец ручки: — Могу вчерне прикинуть и выгоды предприятия. Фердуева кивнула, с любопытством придвинулась к мастеру, их локтисоприкоснулись, Фердуева прильнула еще плотнее и закрыла глаза… Все произошло само собой, костюм мастеру для вечера не понадобился, акогда он покидал квартиру-сейф около полуночи, то признался: ну, мать, тыи головастая! Хотя Фердуева предпочла бы услышать нечто совершенно иное. Васька Помреж возлежал на кожаном диване в приемной директораинститута, на животе блюдо с бутербродами — красная икорка с вологодскиммаслицем, предложенная в приступе боязни Почуваевым, перед глазамителевизор. Этажом выше три пары пировали, предупрежденные, что безобразийфирма не потерпит. На предпоследнем этаже, в уютном холле с пальмами иподсветкой, шестеро крутых резались в карты, ночевать не собирались, хотяоплатили и ночлег, и утренний завтрак. Помреж косился в зеркало и в минуты затишья событий на экранетелевизора нет-нет да выдавливал угрей с подбородка, с крыльев сильнопоблескивающего носа. Сверху донесся топот, грохот музыки. Помреж железным жимом ухватилтрубку телефона; выдал гневный нагоняй и вновь вперился в экран.Картежники тише и приличнее, платят — щедрее; гулены обременительны, затоникогда не иссякают. Звонили игроки, заказали еще шампанского, непременномелкомедального абрау-дюрсо. Помреж кивнул, нагрузил сумку бутылками, отсебя, не спрашивая, желают ли, насыпал сверху дюжину апельсинов и поплелсяк лифту. На обратном пути навестил гулен. Мужики осовели, девицыдержались. Порядок. Васька Помреж подмигнул старой знакомице Лильке Нос -потрошение предстояло знатное — и величаво удалился. Помрежа побаивались, на месте расправы никогда не чинил, нооскорбления не прощал; через неделю, месяц, а случалось и через полгодапосле нанесения обиды в стенах института во время его дежурства,неосторожного бузотера постигала кара: мордобой случайный на улице,разбитая вдребезги машина, а раз, как шептались, и спаленная дотла дача.Было, не было, никто доподлинно не знал, зато Помреж усвоил, что слухиработают к его пользе и особенной свирепостью, наподобие Почуваева, свойлик не уснащал, усекая наперед, что как раз смешливый и вроде б несерьезный, о котором ползут колючие слушки, устрашает во сто крат больше. Васька снова растянулся на диване, загодя притащил из лабораториивидик, запустил фильм с пальбой. Весной в работе наступало затишье: самыйсезон — середина зимы и разгар лета, сейчас же передых выпал, хотяпредприятие работало бесперебойно, впрочем, без полной загрузки мощностей. Лилька Нос спустилась за постельным бельем. Помреж отпер шкафчик сперсональным замком, отсчитал три комплекта в мелкий цветочек, хохотнул вголос: — Переходим к маневрам? Лиль, там кобел бородатый вразнос пошел,смотри, чтоб не побил чего пес, вычту до копья… Лилька Нос чмокнула Помрежа в лоб по-свойски, сто лет назадроманились еще на студии и умчалась в горячий цех. Пальба на экране Помрежа не развлекала, выключил на половине ленты,протянул руку к ночнику, умерил реостатом свечение, повернулся на бок и,перед тем, как погрузиться в сон узрел Почуваева, крадущегося в подвалтретьего дня, отметил испуг, несвойственный разухабистому отставнику.Помреж особенно не тужил: что ни случись, он в накладе не останется, да иПочуваев, ясное дело, тож — слишком обширно оба осведомлены, Фердуева ихне выпустит из коготков, а усвоив накрепко, что разная оплата прорастаетзавистью, не допустит, чтоб подчиненных одаривали разнокалиберно; другоедело, что за особые услуги Фердуева могла единовременно, и в строгой тайнеот других, поощрить удачливого, но тут уж язык прикуси намертво, иначе невидать расположения бригадирши вовек. Сон не шел. Наверху заголосила Лилька Нос. Ишь, отрабатывает наславу, тут Помреж звонить-вразумлять не решился: распаляет сучонкаклиента, все по правилам, и Помреж в доле так, что не резон емуутихомиривать выкладывающуюся Лильку, не то утратит квалификацию,растеряет навык — фирме только урон. Помреж вжал уши в подушку, окунулся вватное тепло. Игроков сегодня притащил Леха-Четыре валета — лысый, как колено, икаждый сезон меняющий парики и их цвет, откуда и прилипло "Четыре валета".Валетам Помреж доверял, как себе, и потом, выпроваживать команду в полночьне понадобится. Леха своим ключом отомкнет дверь внизу, им же и задрает.Такая вольность считалась серьезным прегрешением, узнай Фердуева, носладкий сон Помрежу мил не менее расположения хозяйки, да и Леха никогдане подводил. Помреж метался меж сном и явью, будто обломок крушения в волнах, ивой Лильки добирался до слуха, ослабленный расстоянием, будто изпреисподней. Наконец заснул и приснилось странное — легкие шаги по лестнице, рукинежно гладят, чешут за ухом, как сытого кота, и шепот: вставай, Вась, ну,вставай. Помреж крутанул лошадиной мордой и вдруг почувствовал — подлинноеприкосновение, разлепил глаза. Ба! Лилька в простыню завернутая, будтопривидение, тормошит его за плечо. — Сдурела!! — Помреж вскочил, будто под задом пружина распрямилась.Бедой повеяло. — Чего надо? — Плохо ему стало! Корчится на полу, за сердце хватается, стонет.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

..конец, мол, пришел. Помреж включил свет, отпихнул Лильку: — Орать надо меньше, сучара! Отнеси ему валидол, — полез в тумбочку,- вот валокордин, нитроглицерин, чего еще? Хоть требуй справку о здоровье,как в бассейне. Может, влить ему стаканеро в глотку? Лучшая терапия… Белизна Лильки Нос превосходила белизну простыни. — Васюша, миленький, а вдруг умрет, тогда что?.. Что тогда? Помреж опустил ноги на пол. За окном темень, посыпанная огнями, будтополусгнивший лес светляками. Что тогда? Помреж особенно не тужил, случалось и такое, ничего живы-здоровы все.Один раз Почуваев даже искусственное дыхание организовал собственнымисилами, а когда хвастал подвигом спасения чужой жизни, Васька про себяизумлялся тяготам спасаемого: у Почуваева из пасти несло, будто у кабана,сколько раз ни укорял Помреж, не помогало. Почуваев со смешком пояснил проособенную болезнь — зубы тут не причем! — все от желудка зависело. Помрежнапирал: как же ты жену целуешь? Почуваев искренне удивлялся: да я еще сосмерти вождя народов не балую ее целованием. А других? — не утерпелВаська. Почуваев сузил глаза, замаслился, другим не до различения запахов,тут только крепость рук решают да нахрап, кто там в угаре принюхиватьсяпосмеет… Что тогда? Бледность Лильки повело в зелень. Еще эта сейчас брякнется в обморок.Васька вцепился в голое плечо девицы, отпустил, на коже красными пятнамиотпечатались следы пальцев. Неврастеничка, припомнил невесть откудаПомреж, вегетатика шалит. Что тогда? Так все складно катилось: Леха-Четыре валета одного шампусиканазаказал, поди, ящик, а в фирме таковское мелкомедальное не задармаотпускали. Нарушение привычного порядка травмировало Помрежа, суди-ряди теперьвместо сна. — Давай скорую вызовем, — прошелестела Лилька и бессильно сползла наложе Помрежа. — Жди, — отрезал Васька, хотя подумывал о том же. Хлопотно?..Ворвутся белохалатники, как им объяснить причины появления здесь пьяного враспыл, полумертвого детины да еще в одолении сердечного недуга.Белохалатники могли и промолчать, не заметить, теперь все приучились незамечать — не суй свой нос в чужой овес, свой каравай печь не забывай. Что тогда? Лилька скулила, длинные ноги, бедра рельефно проступающие сквозьпростынное полотно, расслабились в некрасивой позе. Помреж накрыл глазаладонью: Фердуева всегда повторяла, если что, тут же звони мне. Васьканабрал номер телефона хозяйки, звонок раздался через секунду после того,как неприступная дверь многих трудов дитя — захлопнулась за мастером, а ввоздухе еще не растаял звук слов — ну, мать, ты и головастая. Фердуева в истоме бурных ласк выслушала тревожный сигнал с места. Вразомлении молча жевала губами, не волновалась ничуть, парила в восходящихпотоках недавних страстей, в шорохах чужих прикосновений распознаваламысленно неведомые пока привычки, неизвестного мужчины, волей случаяоказавшегося твоим на время. Помреж изложил кратко и толково, важного не упустил, Фердуева лишнийраз похвалила Ваську за обстоятельность и умение владеть собой, но упорномолчала. Пусть покроется потом, пусть подрожит, ошпарится маетой неявногоисхода. Фердуева не тревожилась: хоть нагрянет скорая, хоть нет, хотьвыживет мужик, хоть окочурится… Почуваева, Помрежа и прочих присныхдержала в трепете неведения, нелишне страха поднагнать, окупаетсяосторожностью подчиненных, по сути все решало прикрытие. Статисты еебалагана не дурачки, догадывались о приводных ремнях, что крутились поволе Фердуевой, лишнего вызнать не стремились — зачем? На то и хозяйка -но… воспитанные в строгости приключений не искали. Фердуева жгла молчанием: пусть попреет, ее прикрытие не пощупаешь,его вроде и нет, будто паутинка на солнце, и не видно, а меж тем вся сольв людях, отпускающих грехи фирме Фердуевой не за Господи, помилуй, не заспасибо, хоть большое, хоть пребольшущее, а за бумажки профилями и башнямиразрисованные. Проглотила язык… Помреж машинально прикрыл вызывающие колени ЛилькиНос краем простыни. Никак не поверить, что это сопливое, мокроглазоесоздание с мужиками творит чудеса. Помрежа молчание Фердуевой окончательноуспокоило и в подтверждение его дум хозяйка определила: — Оклемается… не вызывай… похужает, звони… Васька трубку отпустил и вовсе весело: хозяйка не ошибается, значитоклемается, ей виднее, да и трудно не проявить проницательность — мужик всоку, в загул лезет, что козел в капусту; перебрал! Очухается… конечно,случается и бабища с косой завернет ненароком, но чаще тревога ложная,завтра защебечет соловьем. Помреж сунул лекарства в ладошку девицы, рывком поставил на ноги,шлепком по заду направил к лестнице. Уверенность Васьки вмиг передаласьдевице, нос и глаза просохли, зрак сверкнул ерным огоньком, губы томнораспухли, выворачиваясь наружу, как в замедленной съемке, и вместопричитаний — привычный полувизг, полусмех: — Завела мальца излишне, испереживался насчет успеха своего диванноговыступления. Помреж не слушал, пал коршуном на ложе, накрыл подушкой голову,постарался ухватить за хвост прежний сон, чтоб не мучаться вновь тяжкимзасыпанием. Задохнулся, отшвырнул подушку и прозрел: испоганили ночь — незаснуть, так их растак! Завыл лифт наверху, одну кабину Васька неотключал. Леха-Четыре валета спускал гостей игорного салона. На этажеПомрежа лифт замер. В коридоре ковровая дорожка глушила шаги, нонатренированное ухо Васьки не обманывало: несут причитающееся. Леха возникв директорской приемной тенью, приблизился к столу секретаря, опустил зауголок конверт, на цыпочках — старался не растревожить Помрежа — растаялво тьме. Снова ожил лифт, утаскивая компанию игроков на первый этаж. Человек!Чтит мой сон, будто балерина на пуантах вышагивал, с нежностью прокручивалв голове приход Лехи Помреж. Тишина на всех восемнадцати этажах улегласьокончательно, ночь заползла во все закоулки и обосновалась всерьез доутра. Васька хотел было подняться, пересчитать деньги в конверте, да ленькорежила; с другой стороны — заснет мертвым сном, а черт их знает когоЛилька приволокла, может, запойный ухажер с пошаливающим сердчишкомпроспится резво — сон алкоголика глубок, но краток, нагрянет, неровен час,в приемную — опочивальню Васьки, и умыкнет конверт. Да и Лилька сама нехрустальной прозрачности, хотя намекни ей, выцарапает гляделки. Помрежнехотя поднялся, доковылял, не включая свет, до стола, упокоил конверт нагруди и тут ему показалось, что сквозь толстое стекло, отделяющее приемнуюдиректора от коридора бесформенным пятном белеет чужое лицо… Мишка Шурф принимал Акулетту на дому, хоть и за полночь, а все ещевечеряли. Акулетта тарахтела, не переставая, а Мишка Шурф все пыталсясовместить графский облик центровой с распущенностью, царапающей дажеШурфа. Мясник числился у Акулетты вроде исповедника: за исповедь Акулеттарасплачивалась щедро, во всеоружии умений. Шурф кивал, улыбался, подливалликер, гладил Акулетту по плечам. Неинтересное сообщала гостья, слушанноеМишкой сотни раз, но его роль, как раз и заключалась в показедолготерпения и участия. Акулетта ринулась по третьему кругу поливатьзнакомых, выходило всюду одни мерзавцы и только она пытается облагородитьих круги. Мишка кручинился завтрашним ранним вставанием, Акулетта полагала — еенесчастьями, и благодарность вспыхивала в бирюзовых глазах, предвещаяМишке бурную ночь. Шурф вечером, перед уходом с работы, схлестнулся с Пачкуном, начмагушлея под хвост попала, дурное в характере дона Агильяра выплеснулось нанеизменно веселого мясника. Пачкун предупредил насчет опозданий,перечислил все Мишкины грехи и проколы последних месяцев — ну и память! -и настрого повелел подтянуться, чует дон Агильяр: подкрадываются сложныевремена. И все из-за мужика, что приловчился ошиваться в магазине илирядом с "двадцаткой" в последние дни. Мишка и раньше соглядатая примечал, да не обращал внимания,подумаешь, лох как лох, неудачник, глаза зоркие — голодный, да куражумало, не борец, так, поскулит на кухне, побьет кулачком со сливу в грудь,- тут Мишка оглядел свою пятерню-молотилку — и в кусты у телевизора да подторшером. Акулетта царским жестом поправила волосы, успела удивиться с чего быМишка изучает кулачище, истолковала сосредоточенность слушателя, как знаквнимания к ее бедам, и губы женщины запрыгали резкими изломами. Шурф припоминал, кому обещал на завтра оставить отбивных на ребрах,посеял бумажку — список страждущих, то ли в "Риони", когда расплачивался,то ли по дороге. Клиентов знал в лицо, но если кому обещал и не отложил,отдав ранее, но без уговору, прикатившему, возникнет неловкость, анеуютность в общении с нужными людьми Мишка недолюбливал. К тому же,Володька Ремиз дуется последнее время, куксится, может посчитал, чтоПачкун лучший привоз с баз Мишке отписывает, разрешает говорунунедоступное Ремизу; вроде все на равных, но в торговле почва для завистивсегда удобренная, и завтра Мишка порешил выяснить все с Ремизомначистоту. Акулетта водрузила ноги в тонких чулках на край стола, и Мишка отдалдолжное красоте икр, гладкости колен, тянутости упругих бедер. Акулеттаоценила мужские восторги, потрепала Мишку по щеке: — Вот я и говорю ему… — мерное бухтение низкого голоса сноваввергло Шурфа в прикидки предстоящего выяснения с Ремизом. Усталость свивала мясника в жгуты, глаза слипались, в сверкающейрадужке отражался циферблат настенных часов — без пяти два. Ночь вразгаре, а тут сиди, внемли. Акулетта передвинула ноги, скатертьзасборилась, перед носом Мишки зажелтел нестертый кусок кожаной подошвы,серо блеснула подковка тонкого каблука. Гостья опрокинула рюмку, высокозадрав голову, и Шурф изумился: кадык у Акулетты прыгал точь-в-точь, как упьянчужек — подносил в магазине. Часы пробили два, извлекли Мишку из дремы, утешитель успел ввернуть: — Все образуется, вот посмотришь, — и тут же заработал замшево мягкийвзгляд гостьи. Господи! Мишка уткнул голову в ладони, положенные одна на другую,ощутил, как пикой взворошил волосы каблук женской туфли. Акулетта недопускала, что Мишка затейливым маневром завоевывал право тайновздремнуть, полагая, что ему так удобнее слушать, и говорила без умолку.Господи! Мишка надеялся урвать хоть минутку, хоть полминуты сна, чтобперекрутиться, превозмочь себя и дослушать, неизменно приправляя исповедькивками участия. Туфель Акулетты пах новой кожей, запахи шли слоями: отокурков в пепельнице, от опьяняющих духов и от туфель, чередуясь в строгойпоследовательности. Господи! Мишка охватил пальцами лодыжку женской ноги,щепотью потер тонкую ткань чулка. Господи! Чего Пачкун взъелся?Нервотрепка в "двадцатке" выбивала из колеи, мешала обдумывать дела, а ихнакопилось невпроворот: приходилось протирать контакты с поставщиками,следить за соблюдением собственных интересов, выбивать из увертливых изабывчивых долги, сводить нос к носу без его хлопот не нашедших бы другдруга, сводить к обоюдной выгоде, и не без пользы для себя. Одно спасалоМишку при укрощении жизненных обстоятельств: не расчетливость, напротив, оего широте легенды слагали — отпразднуем семнадцатое апреля? А тринадцатоемая, слабо? А седьмое июня? — не четкость в делах, не умение хранить впамяти множество разрозненных сведений и извлекать их в любую секунду, анеукоснительное следование немудреному правилу — не ленись! Поехать? Пожалуйста! В один конец Москвы? Извольте! В другой? Что за вопрос! В пригород смотаться? Нет проблем! Случались холостые рейды, и нередко, но умение держать себя в узде,понукать к деятельности, предопределяло общий успех Мишкиных предприятий. Акулетта притихла. Время для Мишки замерло. Явь напомнила о себеструями льющейся в ванне воды. Мишка продрал глаза. Кухня пуста. Акулеттав ванной, похоже хлещет не душ, а вода из крана: наверное смывает глазаили чистит зубы. Господи! Акулетта явилась в кухню преображенная, глазами чуть навыкатенапоминала школьницу, и лик невинности странно соседствовал с уверенностьюповадки, с умопомрачительными одеяниями и неподдельными драгоценностями.Всего два-три штриха тушью, и человек вовсе иной, Мишка выпрямился,потянулся. У друзей давно установился ритуал: Акулетта неизменно, передтем, как остаться, осведомлялась: не отправиться ли ей домой? Мишка всегданатурально возражал, тем и завершалось. И сейчас Акулетта приблизилась сзади, обвила шею Мишки и прошептала: — Устал? Может поеду?.. Мишка не узнал себя, будто в нутро ворвался чужак, завладел мыслями иглавное — языком, не разжимая объятий, не оборачиваясь, Мишка выдавил,пожав плечами: — Хорошо… я провожу. — Руки Акулетты застыли на его глотке в ступоре озлобления, если бхватило сил, сжала бы смертельным жимом, ломающим позвонки. Акулетта сбросила руки, обмякла, обошла стол, на лицо, будтонабросили вуаль со стародавней бабушкиной шляпки. Почернела гостья.Унижений не прощала, и сейчас Мишка отчетливо уяснил: допущен промах,ткань отношений поползла, не залатать. Господи! Мог бы и оставить, заснулбы рядом, сразу повинившись в раздавленности суетней предшествующего дня.Мог бы! Но тот другой, что завладел его голосом на краткий миг ответа,требовал покоя, уединения, никем не потревоженного утра, нашептывал: чертс ней, ты от нее не зависишь, конечно, приятно заявиться с ослепительнойфурией в кабак к вящей зависти дружков, но, милостью Божьей, есть еще кемпоразить воображение вьющейся вокруг мошкары. Мишка распрямился, потянулся, с трудом изгнал чужака, привлекженщину: — Ну, куда ты поедешь? Позднота. Гнев обессловил Акулетту — к отвержениям не привыкла — сненамазанными глазами беззащитна, слезы вот-вот окропят веки с неожиданнокороткими редкими ресницами. Белорозовый язык облизнул губы, подобралась,нос заострился, рот прорезью залег над резко очертившимся подбородком.Глаза хоть и без защитной брони подведенных ресниц, одним тольконегодованием запали, потемнели, приобрели глубину и… осветили только чтостертое, без красок, лицо. Мишка не захотел отпускать гостью, усталостьсгинула, накатило дурманящее, кружащее голову, будто видел эту женщинувпервые. — Провожать не надо. — Акулетта подцепила сумку. Шурф не давал пройти в коридор. — Не кипятись. Ну… сморозил, прости… Ей нравилось, когда мужчины начинали пластаться — редкостноенаслаждение, горячечный огонь заворочавшихся страстей. Теперь я тяпоманежу! Акулетта резко отпихнула мясника и ринулась к выходной двери.Мишка не препятствовал — всегда славился обходительностью с дамами — находу набросил куртку и устремился по лестнице за Акулеттой. Помреж не робкого десятка, и все же замер, будто невидимой нитьюпритороченный к бледному пятну чужого лица за остекленением. Васькаотпрянул в глубь приемной, прижимая к груди конверт с деньгами. Пятноперемещалось и находилось слишком низко для человека нормального роста:либо ребенок, либо карлик. Все длилось секунды. Наконец, Помреж сообразил: после визита Лехи с конвертом, успелзащелкнуть задвижку стекляной двери, и сейчас за дверью, на коленях, поковровой дорожке ползла Лилька Нос. Все длилось секунды. Страх не успел настичь Помрежа, а когда Васька разобрался, что кчему, озноб ужаса только и прибыл, заявил о себе потом и мелкой дрожьюпальцев. Помреж бросился к двери, сбил задвижку, рванул с пола Лильку с лицом,будто намазанным мелом, выбивающую дробь крепкими зубами. Помреж еще не избавился от страха, молчал и только тормошил Лильку,пытаясь успокоить себя и выбить из девицы, что пригнало ее сюда вполуобморочном состоянии. Лилька моталась в руках Помрежа, как ватная кукла, головараскачивалась в стороны, слюна сочилась из уголков рта. Дар речи вернулся к Помрежу. Матюгнулся, зажал Лильку тискамижилистых лап, приблизил лицо девицы, будто собирался поцеловать:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

— У тебя гости? — Похоже, — скрывать глупо, ну их всех к чертям со смешками дапересудами, пусть ржут, ее не утопить, снова начнет с нуля, сноваподнимется, превзойдет себя, и тогда уж ни одна живая душа не проведает,где она обретается, ни единая, даже мать, о сестре и разговора нет. Леха понимал, что в разгар ночи без ведома хозяйки гости запросто незаваливаются и все же не утерпел: — Может, полюбовничек хмельной забрел?Не совладал со страстишкой… в разогреве? Мужество изменило Акулетте, голос прозвучал хрипло, надрывно: — Там, Леш, у меня все, понимаешь, все, два года ломовых трудов, — изпылающих злобой глаз брызнули слезы. Леха пригнулся к машине, скомандовал мужикам подъем, вооружилжелезяками из багажника, процессия двинулась к подъезду потерпевшей. Лифт решили не вызывать — еще спугнут шумом — но, чтоб кабину неугнали наверх, на первом этаже распахнули дверь, лестницу одолевали,стараясь не шуметь, более всего опасаясь, что неожиданно распахнется дверьслучайной квартиры и ополоумевший спросонья бухгалтер или старший инженерзавопит, узрев мужиков с гаечными ключами и шампурами в руках подводительством женщины невиданной красоты. Первым к квартире Акулетты приблизился Леха, ступал на цыпочках,вытащил изо рта жвачку и залепил глазок, Акулетта отметила: для грядущихроссказней о деталях ограбления подругам — находка. — Жми звонок, — прошипел Леха, балконов у тебя нет, лоджии тоже,никуда не денутся. — А если они при стволах? — осторожно осведомился жаркий соседАкулетты, и все они увидели, как Леху окатила волна удушливой бледности изаплясал кадык. Игроки враз выдохнули пары абрау-дюрсо. Четыре валета попыталсяскроить улыбку бесстрашия — жалкое зрелище. Акулетта окинула взглядом всехчетверых: не мужики! Эх ма, трусят — потеют гуще бабы, наквасили бабок ивознамерились жить бессрочно, жрать да пить, в многогодичном ублажениисебя любимого и протянуть до отмеренных пределов. За дверью послышался шорох. Все напряглись. Акулетта вспомнила прокота. Может, зверь вышагивает, выгибая спину скребет порог, уцелел кот?Изнеженный, промытый, надушенный лучшими парфюмами хозяйки, такому разткни кованным ботинком в морду, глядишь, издох. Акулетта еще раз обежалавзором защитников с шампурами и разводными ключами. Всех отдала б за кота,все их жизни загубленные и подлые за одного кота, не раздумывая. Шагнула кдвери, и мужики горохом посыпались от двери с расчетом, что если начнутпалить, оказаться вне досягаемости пуль. Акулетта от двери на отступала,жуткая усталость поразила ее сразу после нажатия кнопки, пришлоуспокоение: будь что будет, если конец, то и не понадобится горбатиться,снова карабкаться, снова гнуться, вертеться, целовать щербатые рты,гладить сальные, редкие волосенки, эх, ма, припомнилось из далекогодетства, из уст соседки, что лузгала семечки на завалинке, ухарское: эх,ма, никак не подходящее, не ожидаемое в устах женщины, обликом и повадкойнапоминающей богатую итальянскую аристократку. Дурасников проснулся от сухости во рту, включил ночник, нащупал, неглядя вниз, тапочки и побрел в туалет. Сливной бачок выплюнул воды схрипом и негодованием. Дурасников завернул в ванну, ополоснул руки,оглядел в зеркале во всю стену красную рожу с заплывшими щелями глазенок,дотронулся до набрякшего века и тут уперся взором в левую подмышку,отраженную в зеркале, а в подмышке ядреный гнойник. Фу ты, ну ты!Дурасников сызмальства заимел склонность к фурункулезу, намаялсяпо-молодости, потом соки жизни поприглохли, научился их усмирять зампредгустой смазкой йодом, и вот вдруг вылез бугор с бело-зеленой головкой, какраз накануне поездки в баню, накануне решительного штурма подруги НаташкиДрын, обещающей ласки Светки, который предопределил себе Дурасников вгрядущую субботу. Зампред вытянул ящик с лекарствами: переворошилразноцветные таблетки в целлофане, горчичники, пипетки, десяток упаковокперцового пластыря и, наконец, откопал пузырек йода. Толстые пальцынеуверенно вытянули резиновую пробку, Дурасников ваты не взял, хотелприложить горлышко пузырька к гнойнику, прижать плотно и окатить наглоевздутие прямо из стекляшки… неожиданно в спальне сорвался будильник,фальцетно и неправдоподобно громко в тишине ночной квартиры, пальцыДурасникова дрогнули, скользкое тельце пузырька вывернулось и,разбрызгивая йод по сторонам, полетело к полу. Любимые тапочки зампредапокрыли вызывающе черно-коричневые пятна, на полу растеклось напоминающеедулю озерцо, а на полах светлого халата, только что купленного надоставшиеся в подношение чеки, зачернели полосы, будто ветвящиеся рукавадельты реки, мощно впадающей в море. Дурасников не шелохнулся. Вмиг прозрел, сразу увязал появлениеАпраксина с серией мелких неприятностей, посыпавшихся в последние дни икак бы предупреждающих: это цветочки, это цветочки, цветочки это…Возможно, панически настроенный Дурасников проявил чрезмерную склонностьковыряться в мелочах и связывать события незначительные, и попроступустячные, придав весомость происходящим переменам. Супруга зампреда тенью, летучей мышью скользнула за спиной: — Ну что? — боязливо задохнулась, готовая, как и всегда, принять насебя любую вину, лишь бы отвратить крик мужа. — Ничего, — Дурасников уцепил полу халат, потянул вверх, пытаясьпоближе поднести к лицу жены и сразу не сообразив, что задачу поставилнеразрешимую, — вот халат… видишь, из-за прыща… На лице жены мелькнуло удивление и страх: спросонья никак неудавалось совместить причину стояния мужа в кухне среди ночи, упоминаниехалата и таинственного прыща. Все тяготы понимания недоступного женаДурасникова давно возложила на себя, исходя из очевидного: она всегданеправа, муж всегда прав. — Прыщ?.. — робко уточнила перепуганная на всю жизнь супруга. — Ну да, прыщ, — Дурасников пожал плечами, как обычно пожимал,поражаясь подчиненным, выказывающим чудеса тупости. — А что халат? — жена присела на край кухонного стула из новогогарнитура. — Видишь, — Дурасников ткнул подмышку, — сучье вымя! Жена поморщилась — не переносила крепких выражений, и даже этоневинное вымя заставило содрогнуться. Дурасников, давно оповещенный об отношении жены к пахучим словесам,не лишал себя удовольствия издевки: — Видишь, сучье вымя, я хотел его прижечь йодом, а тут будильник… -по глазам жены, только что блеснувшим пониманием — прыщ и йод увязывались- зампред понял, что снова ввергает спутницу жизни в пучину раздумий: причем тут будильник? Дурасников взорвался: — Дура! Таращится, корова! Неужто трудно понять?.. Вскочил гнойник, яхотел промазать его йодом, будильник, черт, взревел, будто взбесился, явздрогнул, выронил пузырек и вот обляпал пол, хрен с ним, тапки, тожепереживем, и… халат только! Вот! — Дурасников выговорился и приткнулсязадом к столу. Халату как раз отводилась не последняя роль в бане.Дурасников живо представлял себя завернутым в кремовую, махровую ткань,стоящим на краю бассейна, и припоминал книжку, однажды читанную в старшихклассах про римских патрициев, про термы, про томные развраты под палящимилучами и в тени опахал, порхающих в руках нубийских невольников, про вина,откушиваемые, не вылезая из вод, стесненных мраморными плитами. — Отстирается? — Дурасников поспешно покинул времена консулов. — Попробую. — Глаза виновато опущены, личико сплошь маска вины, цветгуб и щек един — серый. — Попробуй! — Зампред развязал пояс, повернулся к жене спиной,помогая стянуть халат. Вернулся в спальню, улегся, ворочаясь и припоминая, есть ли в домееще йод. В ванной лилась вода, Дурасников дернул ногой — пусто, повелрукой — пусто: как хорошо одному в кровати, никто не мешает, не ворочаетсярядом, не сопит, не заставляет тебя проявлять осторожность, меняя позуспанья. Вода лилась шумно, но ритмично и успокаивала: отменно, если б таквечно лил этот поток, смывающий следы йода с халата зампреда, смывающий дополного исчезновения, так, что не стыдно предстать в позе соискателязапретных наслаждений. Жена Дурасникова притулилась на краю ванны и рыдала, не от пустотыпролетающей жизни, не от точного знания, как супругу вольготно сейчасодному, не от невозможности встретить хоть единожды человека,удосужившегося приласкать ее, а только по причине пятен на халате, нежелающих смываться. Сразу определила — пятна навечно, йод не пачкает -пережигает, и нет силы свести с мужнина халата безобразные следы борьбы сгнойником под мышкой. Упорство пятен, их неколебимость означали одно — ор,топание ногами, упреки — я тебя кормлю, пою, одеваю, да как?! — И в концеконцов отбытие в баню с чувством невинно оскорбленного; супруга подслушалапереговоры мужа с Пачкуном, и малая радость, оставшаяся ей в жизни, -ревность, захватила целиком. Дурасников был любим, как сплошь и рядомслучается с ничем не заслужившими такой чести. С младых ногтей уверовал -ему положено: власть, обеспеченность, любовь и не ошибся, может потому,что не сомневался — положено! В то время как других, мозгами величиной сошкаф, ломало в корчах сомнений на собственный счет. Жена Дурасникова служила в другом исполкоме, где дружок зампредазаправлял весомым отделом; служба не тяготила, муж сразу вразумил: никудане рвись, не перечь, не груби, не возникай и тогда можно ничего не делать,дремать, вязать, почитывать, скучно это, правда, но оправдано еще ипотому, что ничего неделание исключает ошибки, страхует от волчьих ям икапканов; дружи с такими же блатными женами, обменивайся с нимисплетенками про благоверных, глядишь, и мне что из услышанного сгодится:остальное Дурасников брал на себя и часто ловил себя на мысли; хоть бызавела кого. Нет сил рассматривать постное личико мышки, дышащей на тебя,сдувающей пылинки, готовой руку отсечь, кровь выжать по капельке лишь быДурасников укатывал каждое утро на работу на ее глазах: значительный исумеречный, как и подобает носителю власти, вершителю судеб. В спальне Дурасников сражался с зашалившим будильником: пальцы неслушались, отвыкли, Дурасников много лет уж и гвоздя не пытался вбить,целиком посвятив себя мозговой деятельности и преуспев в административныхиграх. В ту минуту, когда зампред с безнадежностью крутил головку,переводящую стрелку звонка, Акулетта вставила ключ в скважину замкаосажденной квартиры. Ключ плавно поворачивался, и лица мужчин — экипажа Лехи-Четыре валетапокрывались все большей бледностью. Языки замков покинули пазы, и дверь неотворялась, ожидая лишь легкого толчка. Свежая надпись серела над дверьюАкулетты: "Покончим с девственностью, как с половой безграмотностью".Похоже, автор располагал сведениями о ремесле жилички. Акулетта оторвалаправую туфлю от пола, оттянув носок, и решительно ткнула дерматин обивки.От пинка дверь с шумом распахнулась, и кошачий вопль огласил исписаннуюмелом и карандашом площадку спящего дома. Акулетта замерла на пороге, не находя сил войти, увидеть разгром,следы потрошения заветных схоронов, а может, и лица сотворившихсвистопляску в ее обители; только кот утешал: жив, малыш! Господи! Леха-Четыре валета подтолкнул вперед массивного картежника сперебитым носом боксера, мужик упирался, ухватив угол стены цепкимипальцами. Акулетта вперилась в светлый половик, белеющий у порога уже состороны коридора, маркий — стирала его чуть ли не ежедневно — и как разперед уходом положенный после сушки; войти в квартиру и не запачкатьковрик почти невозможно, сейчас коврик поражал чистотой и нетронутостьюквадратной поверхности. Бросило в жар. Может попутали-завертели напрасныеподозрения? Все напридумывала? И заговор Мишки Шурфа, и его звонки, и егонежелание отпускать? Может, грабители разулись перед штурмом квартиры?Глупости! Акулетта повеселела. Но, если нервный срыв подтолкнул ее к истерике,к страху, то отчего же наяривает свет в гостиной, хотя в коридоре темно? Итут квартиросъемщица, как перед смертью в подробностях припоминают давноминувшее, отчетливо увидела, как убегала в спешке и не успела тронутьвыключатель хрустальной люстры — старинная бронза с массивными подвесками- заливающей гостиную и окатывающей, пусть тускнеющим, светом сопредельныепространства. Акулетта ржанула хрипло, металлически. Мужчины не видели, чтооткрывается взору хозяйки, и неживой, машинный смех, будто за бокаухватились шестерни и рычаги, напугал защитников больше, чем ожидаемыйнизкоголосый рев грабителей. Акулетта знала цену истерическому смеху и могла нырять в него ивыныривать с легкостью профессиональной пловчихи, и чем больше этакрасивая женщина тряслась в хохоте, тем гуще мелом вымазывало лица мужчин. Акулетта смело ступила в коридор, за ней жаркий сосед с шампуром,следующим Леха, озирающийся по сторонам, вобравший голову в плечи, будтоожидая удара в любой миг, удара обрушивающегося прямо из стен, илипрыгающего с потолка. В гостиной бушевала многоламповая люстра; протертаяот пыли мебель и промытые стекла горок олицетворяли порядок и чистоту. Котвозлежал посреди стола, забыв об ударе в дверь, и лениво теребил,увядающие головки цветов в напоминающей тарелку хрустальной вазе. Всесгрудились в большой комнате, оставив без присмотра коридор, а дверь наплощадку открытой… Жиличка после беглого осмотра не сомневалась — к вещам неприкасались, и все же тревога не отпускала, Акулетта обернуласьбезотчетно, по велению непонятного, и увидела тень, мелькнувшую по стенекоридора: руки затряслись, мужчины вмиг заразились ее ужасом и Леха-Четыревалета выронил оборонный ключ из безвольно разжавшейся руки… Васька Помреж пробудился от первого луча солнца, медленно отбросилодеяло, пробрался в директорский кабинет, оттуда в комнатку с душем ираковиной, почистил зубы, плеснул в лицо, отмахал-отпрыгал зарядку передстолом совещаний, снова прыгнул в душевую — через минуту фыркал подструями, смывающими заспанность и вялость. В половине шестого утра Васька сиял, будто начищенная пряжкасолдатского ремня, и никто не посмел бы предположить, что у сторожа былатревожная ночь. При дневном освещении все вокруг преображалось, исчезалатаинственность темных углов, растения на подоконниках становилисьдомашними, а не вырванными наспех из непроходимых джунглей и невесть какпопавшими в холлы и коридоры НИИ, на досках для объявлений сиротливобелели бумажки приказов, информаций и прочей служебной дребедени, спасибообходились без средств наглядной агитации — директор института, еще довоцарения прохладного отношения к безвкусным плакатам и никого нетрогающим призывам, не жаловал бессмысленную бижутерию уходящих времен. Помреж зажал двумя пальцами полный графин и двинулся этажом выше -проведать подгулявшие пары: в лучах солнца храпун на диване казалсябезобиднейшим типом со взмокшими у корней от натуженных снов волосами,мертвец прижимал Лильку Нос, будто и впрямь удостоверившись, что только ееучастие спасло от неминуемой гибели. Васька Помреж оглядывал спящих, как родных дитятей, коих предстоялобудить трепетному родителю для отправки в школу в десяти верстах пешегохода; утром гнев растворился и Помреж пережил нечто схожее с чувствомпахаря, оглядывающего кобыленку, силами которой единственно добывает себепропитание. Храпун в ответ на заботу, осветившую сторожа, выдалвосторженную руладу искристого храпа, и тут Васька не выдержал, вытащилпробку из графина и принялся поливать спящих, норовя попасть в лицо. В минуту все завершилось: похмельные гуляки с сосульками вымоченных,прилипших ко лбу волос, вскочили, кутаясь в простыни и не смея возмущатьсябезобразиями человека с лошадиной мордой и, очевидно, железными ручищами,к тому же не склонного шутить. Лилька Нос сунула Помрежу причитающееся вознаграждение, мертвец отсебя, как видно компенсируя нервотрепку, возникшую по его вине, добавил,не глядя Ваське в глаза, еще деньжат.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Даму с копиркой на груди и еекавалера поливать не понадобилось, оба явились, когда Помреж распихивалденьги по карманам, отрывисто командуя, где что убрать, подчистить,затереть, замыть… Еще до семи утра, до прихода уборщиц, в восемнадцатиэтажном зданииединолично воцарился Васька Помреж. После ухода гостей Васька тщательнообследовал игорный холл наверху и еще раз место липовой кончины Лилькиногоухажера. Удовлетворение полнейшее: хоть ищейку пускай. Васька уселся надиван, принимавший совсем недавно храпуна и его подругу и погрузился вчтение. Тонкий слух просигналил, что в приемной ожил телефон. Помреж,легко прыгая через ступеньки, сбежал вниз и успел-таки: в трубке голосФердуевой, не смотря на ранний час и любовь ко сну, хозяйка не допускалаблагодушия, если, хоть и предположительно, предприятию грозила беда. — Ну как? — трубка наполненная голосом Фердуевой и та преобразилась,возникла значительность и властность бездушного, мертвого предмета. — Порядок. — Помреж с хохотом пересказал эпопею, добавив, что сперепугу гости оплатили с щедростью безмерный кров и ночлег,предоставленные фирмой Фердуевой. Опасность, хоть и призрачная, вовсерастаяла, и голос в трубке сразу же приступил к более важному: — Почуваев в подвал спускался? — Ползал, старикан, крутил башкой… примерялся, рыщет, копает, чтоне пойму. — Пусть рыщет, — властно разрешила Фердуева и опустила трубку. Помреж опустился вниз поприветствовать уборщиц — ущипнул вислозадуюМарь Маревну, Катьку Помадницу, мазюкавшуюся неимоверно яркой и самойдешевой помадой, потрепал по щеке, всучил каждой по купюре. — С чего бы это? — Катька Помадница недоуменно воззрилась на старшуюнапарницу. — От сердца, — пояснил Помреж, — хорошие вы бабы, ко мне душевноотноситесь, беззатейные, камень за пазухой не таите, если что заметите,молчок умеете изобразить… понимающие, одним словом, жизнь люди. Вот завсе за это и за многое другое… — Васька частенько оделял уборщицтрояками, и каждый раз они деланно поражались его щедротам, будто иневдомек им о каком таком молчании балаболит развеселый сторож. Замелькали швабры, зачмокали тряпки, окунаемые в ведра. Помрежвернулся в приемную, принялся собираться; секретарь директора заявляласьбез опозданий, после ее появления Помреж считался свободным. Так и вышло, седоголовая пичуга с пучком на затылке, сухая инеулыбчивая, вошла стремительно, поздоровалась и ринулась ворошить горыбумаг в шкафу за спиной. Васька набросил наплечный ремень, секретарьокликнула: — Василий Илларионович, тут вот ваши, наверное… Помреж сглотнул. Секретарь на морщинистой ладошке протягиваладесятку, видно слетела со стола во время ночных метаний. — Моя?.. — В помреже сцепились в схватке жадность и осторожность, нопочему бы ему не выронить десятку, что он нищий? Сейчас и сотня не деньги.- Так и есть моя! — Помреж театрально обследовал бумажник, причмокивая отусердия и все более убеждаясь, что утерянный червонец — кровный. Бумажкаскрылась в зеве тусклой кожи, через секунду Помрежа и след простыл: весьдень принадлежал ему, многое надо успеть к следующему дежурству, главное -обзвонить девиц, потому как сегодня ночью спрос и предложение гуляли ведином порыве, а через ночь под крыло Ваське заявятся четверо залетных сКавказа, и негоже им скучать в крахмальных простынях без женского тепла. Васька отшагал метров сто до многоподъездного дома и там сел вмашину, ночующую на собственном, очерченном белой масляной линией пятаке,откупленном Помрежем у начальника домовой конторы. Почуваеву тоже не спалось. Ковырялся на грядках с рассвета, окучивал,подкапывал, засыпал, тащил за собой шланг, поглядывал, примеряясь, наяблони — старые подпорки подгнили, новые приворачивать толстой проволокой- лень, а пуще прочего волновала баня: все б отменно, да напрягал пол впредбаннике, уж и отциклевал, уж и стол с чайными чашками и самоваром сиялв струганной белизне, а вот пол к субботе, когда нагрянет дружокстародавний, Пачкун Пашенька, вкупе с важным должностным лицом их района,не высохнет… или успеет? Почуваев отшвырнул лопатку, сбросил шланг,исходивший ледяной водой, потопал в баню. Даже для девок простынизаготовил особенные с монограммами и веселыми петушками по углам, ильняные полотенца для лица прожарились на солнце в крепких прищепках, изакусь имелась, да и Пашенька пустым не прикатит — все путем, а вот лаквроде бы жидковат, плохо сохнет, потребуется не раз покрывать, а может,три, а то и четыре захода, и каждый раз просушивай. О бане Почуваев мечтал всю жизнь: в дальних офицерских странствиях, впыльных городах, на маршах, на громоподобных учениях, в мазаных зеленойкраской парткабинетах, на ковре перед распекающим начальством, везде ивсегда… и вот банька воспарила на его участке, а уж денег поклевалапрорву, если б не служба у Фердуевой, не поднять, а тут еще и сама дачкасыпаться начала на глазах; теперь по фундаментальности, по объемуосвоенных капитальных вложений баня превзошла дачный домик и продолжалапожирать и пожирать то облицовку для бассейна, пусть и скромного, тообстановку, то наличники резные, то коньки рубленные редкостно рукастымстоляром. Теперь выходило не баня при дачке, а дачка при бане, а Почуваевкрутись при обеих избушках, и глотают же треклятые, как птенцы гусениц,только кидай, не зевай. "Волга" Почуваева с распахнутым багажником дремала под ежевичнымикустами; зажатые запасками, громоздились березовые веники, заготовленные взагодя выбранной рощице в полутора десятках километров; веники, наделенныеособым запахом, подобающей жесткостью и хлесткостью, теряющие листья нестремительно, а как раз потребно ходу огуливания чужой спинки. И подвал не шел из головы: чудились возможности, площади-тостадионные, сотни метров квадратных, государия, прикрытая от глазпосторонних фундаментом, заглубленная под землю, числящаяся единственнопод попечением фердуевской шайки-лейки. В планы бригадирши отставник не вникал, но давно уверился: непромахнется хозяйка, нюх на деньги всепроникающий, и, если захлещетводопадом, доля Почуваева скакнет, и тогда уж стоит проявитьнастойчивость, вырвать дочь с внучкой из тьмутаракани, выписать в стольныйград и одаривать своекровных девок — что дочь, что внучку — прикидываясь,что все, мол, из армейского пенсиона капает, хватает, если с умом тратить,да и кто спросит, если и государство прикрывает ладошкой лицо, лишь бы неузреть доходы граждан, бьющие по глазам, лень расковыривать да иподступиться боязно… Внучке купить рояль, именно, не пианино, всегда вожделел к королюинструментов и восторгался поднятой крышкой, подпертой полированнойпалкой, и звуки льются и утешают Почуваева за нелегкую жизнь, за скукуупрятанных в лесах городков, за желчный мирок офицерских жен, дажескрашивают запах изо рта — прах его дери! В звуках рояля, исторгнутыхпальчиками внучки, Почуваев предполагал отмокать, вымывать соли зла изависти и благоденствовать в окружении нежно привязаных близких. Без деньжат не шибко привяжешь! Почуваев инспектировал бассейн;протер тряпицей никелированные краны, поручни ступеней, ведущих в воду,все чин чином, будто общенародный бассейн, оборудование привозное, маркакаэр — краденное — другим не разживешься. Почуваев пузом плюхнулся на раскладушку, перевернулся на спину -вокруг ростки тюльпанов — посетовал про себя, что не споро цветы прут изземли, задерживаются, будто чуют: не даст Почуваев поцвести всласть,срежет, и на рынок — из красоты дензнаки качать, а как же иначе? Чутьтормозни, и баня рассыплется, и рояль растает, и дочь продолжит гнить итратить невосполнимые года с нелюбимым и за тридевять земель. Мушки вскакивали на нос, на уши, бегали взапуски по лбу, и сну никакне удавалось крепко заарканить отставника, только дремой охаживал богГипноз разомлевшего в мечтаниях сменщика Васьки Помрежа. Тень бесспорно мелькнула в коридоре и, похоже, скрылась в кухне.Акулетта ухватила Леху за полу и потянула за собой, гвардия при шампурах иключах подустала — бессонная ночь, игра, абрау-дюрсо, скачки-ездки поМоскве из конца в конец… От усталости Четыре валета утерял страх, покорился и тараном,прикрывая собой Акулетту, распахнул дверь: кухонный стол пуст, на плитепусто, ни чайника, ни кастрюли, ни сковород, на табуретке длинноносаядевка с рыжей челкой и жабьими губами, розовато-белыми, тянущимися от ухадо уха. Акулетта признала соседку по площадке сразу. Та по глазам распозналанеобходимость объяснений и выяснилось: произошла утечка газа, трубалопнула или прохудилась — служили-то по полвека — пришлось пробраться ссоседней лоджии мужику, обвязанному по поясу страховочным канатом, иоткрыть квартиру во избежании взрыва, соседка вызвалась охранятьсобственность Акулетты, отчего-то убоявшись оставить только чтопроветренную квартиру под опекой замков. Вдруг труба где еще подведет, иснова прыгай с лоджии на лоджию. Шампуры и ключи легли на стол. Соседка шмыгнула к себе с выражениемосуждения: знала, что Акулетта не святая, но чтоб среди ночи и четырех…на широкую ногу поставлено дело. Как каждая дурнушка, утешала себяхрустальной прозрачность своей морали, вовсе не допуская, чтопрофессионально непригодна для промысла знойного и муторного. Акулетта вскипятила чайник, заварила кому что, кофе, чай, одному -признался, что слишком возбудим, и так не спит — заправила кипятоквареньем, уселась и наблюдала за мужиками, будто за диковинными зверями взоопарке, любила одна принимать огонь на себя; так уж устроен сильный пол,хоть ночь-полночь, хоть выжаты суетой досуха, хоть пережили страх ивыказали себя трусами, а все ж в обществе женщины во всей своей красеначинают — вольно ли, невольно? — хорохориться, распушать перья,примериваться, — а вдруг? — И только что дружные, вмиг ощериваются,поддевают один другого, пытаются выставить себя в самом выгодном свете, ноиногда, опомнившись, вновь играют в бескорыстных добряков, солидных и непомышляющих ни о чем таком-эдаком. После чаепития мужиков из дома изгнала, и каждый попытался тайно отдругих выспросить телефон, а налетев на стенку молчания, всучил своикоординаты — все не москвичи. Как только дверь захлопнулась, Акулеттасгребла бумажки с адресами и телефонами, хотела выбросить — интереса невидела, не ее угодья, хотя знала, с провинциалов удается лупить подзавязку, перепрофилироваться не хотелось, другое дело подруга Светка, таеще не определилась, той лишь бы с выгодой, и внутренний рынок Светка сосчетов не сбрасывала. Акулетта разгладила бумажки, придавила пепельницейиз малахита, прикинула отступное, что потребует со Светки за щедрый дар:двое приезжих обретались в Сочи, один в Кабулети и, как ясно, все трое наморе, таких знакомцев попридержать — не пустая предусмотрительность, темболее, что Леха-Четыре валета с некредитоспособным народом не водился. Акулетта натянула все цепочки, задвинула все щеколды и толькораздевшись донага, оглядев себя в зеркале из царских или княжеских покоев,приняв душ, забралась под плед и ужаснулась: теперь уж точно понадобитсясъезжать, засветка вышла, в гостиной поблескивали три видеомагнитофона,два музыкальных центра, королевский телевизор и другого добра под потолок.Думы о переезде трепали, и Акулетта затвердила — в следующий раз оборудуетжилье аскетично, распихав нажитое частично у Акулы — старшей сестры -частично у матери, а лишнее распродаст без промедления, закупив старинныепобрякушки, не исключено, картины, а может и дачку, чем черт не шутит?Знала пару девиц, принимавших за городом, на вилле, иначе не скажешь,споро ладилось, все ж на воздухе, под соснами, при камине — клиентысмекали: такой антураж предполагает доплату не малую, и не скупились. Утром позвонил Мишка Шурф повинился, посмеялись, но трещинка, похоже,пролегла — не зашпаклюешь. Мишка вызвонил уже с работы и, потягиваясь,Акулетта мысленно отбивала молебны господу, уберегшему ее от хождения вприсутствие, пусть и приносящее обильные доходы. Мишка Шурф в фартуке, напяленном на дорогущий свитер, царил вразрубочной. Бараньи туши с печатями синими и, очевидно, иностраннымигромоздились вокруг. Мишка с Ремизом рубили бараньи отбивные и наполнялиими коробки для последующей продажи кооператорам, мусор и ошметкиподнимали наверх — народу. Володька Ремиз рубил молча. Мишка трепался без устали: — Слышь, Вов, — у Чорка прибыль восемьсот процентов, побожилсясамолично… В подлунном мире не видно. Пятерик порция мяса, а еслиукропной веточкой прикроют, да помидориной с вишню украсят — шесть эр сполтинным прицепом. Надо б поприжать, из восьмисот-то можно отстегиватьщедрее. — Пачкун договаривался, — мрачно возразил Ремиз и замолчал. Обаподумали об одном; проверь, поди, какова подлинная договоренность Пачкунас кооператором, себя начмаг не обидит, не забудет. Чорк, небось, намекнул:тебе, мол, Пал Батькович один расчет, твоим рубщикам другой, все от сана,от должности-звания, от выслуги, как у порядочных. Пачкун явился театрально, вышагивая, будто по тронной зале, и пиджакс двумя шлицами, похоже, поддерживали снизу невидимые пажи. — Трудимся, мальцы? — Дон Агильяр пребывал в добром расположениидуха, только что переговорил с Дурасниковым. Суббота выгорала, и НаташкаДрын подтвердила: Светка прибудет. Выходило, Дурасников задолжает Пачкуну,если все сладится, а сладится непременно, костьми ляжет, а ублажитзампреда, купаясь в дружеских уверениях, улещивая, восторгаясьмногосторонним дурасниковским опытом под водочку да грибочки. Запах свежего мяса дон Агильяра возбуждал, как, наверное, чистильщиказапах гуталина, а продавца цветов аромат роз, для дона Агильяра запахсвежего мяса — предвестие заработка, условные рефлексы, выработанныегодами работ в разрубочных, срабатывали, подсказывая безошибочно: грядетнавар. — Новозеландская? — уточнил Мишка, хотя лучше других знал, какая. — Иес, — поддержал Пачкун, — далекая страна, небольшая, а весь мирбараниной затаривает. Работают люди! Не лодырничают… — Пачкун входил вроль руководителя-воспитателя. — Прикинем… по морю везти, через весьсвет, золотая должна образоваться баранина, ан нет, доступна даже нашимстаршим инженерам. — Если попадет наверх в торговый зал, — Володька Ремиз не то, чтобсовестил, а любил отмежеваться от откровенной алчности, процветающей встенах двадцатки. — Миш! — Пачкун затрясся от смеха. — Вовка-то у нас филозов, а ну яего поставлю на котлеты по двенадцать копеек, да на зеленую колбаску подва девяносто. Ремиз шваркнул топором, не соразмерив силы удара, кусок мясапросвистел перед носом начмага. — Убьешь так! — Пачкун оглядел туши, как преданный делу учительлюбимых учеников, и удалился. — Чего свирипеешь? — Мишка ухватил острющий клинок и ловко перерезалжелтоватое сухожилие. Ремиз отложил топор, сдвинул тушу, примостился на черном отвпитавшейся крови и грязи столе: — Обрыдло мытариться в резервации. — Ты о чем? — Мишка сразу смекнул о чем, оглядел толстые стены исводы подвала: никто не услышит? — Обо всем… — Ремиз упер локоть в баранью ляжку. Кругом серо, непромыто, воняет, купить нечего, рожи злые… водяры нахлещутся и спать, апо утрянке на работу никому не нужную, шмыг-шмыг по пыльным улицам,нырнут, как мы, в подвалы да цеха тысячелетней давности и клепают тамникому не нужное за мутными стеклами, день оттягали и к горлышкуприпали… и все сначала, из года в год, а газеты бухтят радостное илираспекают, охая, а толку… Мишка Шурф поднес палец к губам, притворно вытаращил глаза, будтоопасался чужого уха: — Нам-то что, Вов? Свое имеем, живем весело, все тряпки наши, вседевки наши, назови кабак, что не примет нас с распростертыми объятьями,все юга до самых до окраин, от Анапы до Батуми, за счастье почтут приютитьмоскалей при деньге.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Чего кручиниться? Пачкун прикрывает, риска, почитай,нет, менты и ревизоры накормлены, если строптивцы среди них взовьются,районные власти пожар притушат. Цвети и пахни! Вов, ты че? Ремиз схватился за грудь, будто от духоты, согнулся пополам ивыскочил вон. Мишка осмотрел коробки с отбивными, заготовленными для кооператоров,через час заявится разъездной от Чорка на фургоне, заберет ящики и коробкус соевым соусом. Дон Агильяр из разрубочной направился к Наташке Дрын. Завсекцией вкаморке пересчитывала, сколько банок красной икры не востребовалиотоваривающиеся по заказам, улов вырисовывался не шутейный. Дон Агильяр без слов прижал Наташку, припал к пахнущим молоком губам,руки начмага заплясали по плотным телесам, желание вспыхнуло резко,неподходяще. Глаза Наташки затуманились, тело обмякло. Пачкун напирал,притиснул Наташку к стене, ласки из нежных выродились в болезненные;размахивая руками, неловко ворочаясь в теснинах заваленной товаромкомнатки, Пачкун задел горку банок, и полные икры жестянки с грохотомобрушились на пол. Пачкун вмиг отрезвел — страсти угасли — отступил,оглядел поруху, всплеснул руками: — Разобрало! — и не желая, чтоб искренний порыв пропал зазря,пояснил, — видишь как к тебе тянет… а ты напраслину на меня возводишь,будто — брошу! Наташка Дрын еще не научилась выныривать из знойного да душного такспоро, как начмаг, губы едва шевелились, грудь вздымалась и опадала, иПачкун с сожалением подумал, что если завсекцией и слышала признание, товряд ли поняла. Пачкун нагнулся, поднял банку и поставил на стол, мог бы ипомочь Наташке подбирать с полу, но любовь любовью, а дистанцию блюстиникогда не лишне, сколько таких любовей перепробовал дон Агильяр, несосчитать, вспомнил ради чего зашел, уже в дверях уточнил: — Светка не подведет? Дурасников раскочегарился — не остановишь, есливыхода пару не будет, на нас обрушится, базы перекроет, план переуточнит.Да мало ли чего при власти отчебучить сподобится. Наташка, наконец, пришла в себя, собрала банки под умильным взоромдона Агильяра, расставила колонками на столе, бережно поправиларастрепавшиеся седины начмага, вынула расческу из нагрудного кармана,спрямила пробор, тоскливо огладила синеватую щеку, понимая, что никогдаПачкун семьи не покинет, чтоб не шептал в раскаленные минуты. — Будет Светка… непременно, заедем за ней к десяти. Начмаг ушел, по пути к себе завернул в разрубочную. Мишка принималсвалившегося до срока разъездного от Чорка, внушал кудрявому доставщику: — Не успел, как договорились… ты же на полчаса раньше заявился.Жди. Пачкун поманил Мишку, шепнул: — Миш, про ликер забыл? — знал, что Дурасников уважает к чаюсладенькое, да и Светку легче прогревать ликером, чем белой. — Господи! — непритворно взвился Шурф, — сейчас отзвоню, после обедадва болса ваши, бу сде, не сомневайтесь. Дон Агильяр потрепал Мишку по плечу: и не сомневался! Где еще такработается четко и спокойно? Со ступеней спустился Апраксин, как видно, разыскивая Пачкуна — наприлавках снова бойко торговали колбасным гнильем. Случайно Апраксинткнулся в каморку Наташки Дрын и увидел завсекции над горкой банок икры.Встретились глазами, Наташка хамски завопила: — Шляетесь по служебным комнатам! Вы не дома! Здесь люди работают,организация здесь, будьте любезны покинуть… освободите помещение! Апраксин уже покидал, улыбаясь и оглядывая жестяную горку. Пачкунподоспел на помощь, вовремя утащил Апраксина к себе, усадил, пытаясьотогреть улыбкой и мастерски разыгрываемой растерянностью. — В чем дело? — хотя уже знал в чем. Колбаса! Сам дал командусбагрить ее побыстрее, не предвидел, что этот чертяка каждый день пастивознамерился. Апраксин промолчал. Что говорить? Не мальчик, понимал, если б спочтением к закону, давно Пачкуну возлежать на нарах, а раз блистаетсединами в распухших товаром подвалах, значит зонтик над ним раскрыт. — Может, вам чего надо? — неуверенно начал мостить мостки Пачкун. — Красной икры, — сухо отозвался Апраксин, — десять банок. Брови дона Агильяра поползли вверх — шумный правдолюбец шутитьизволит или, как вас понять, милостивый государь? Пачкун одно усвоилнакрепко: пламя нужно сбивать любыми средствами и сразу, еще и потому, чтоДурасникова волновал этот мужик — возможно, опасен? Не отступится, каксплошь и рядом случается при усмирении разгневанных клиентов. — Десять банок во всем магазине не сыщешь, — попытался юлить Пачкун. — Я только, что видел сотню, по-соседству, в пяти метрах от вас. -Апраксин ткнул в направлении, где по его прикидкам размещалась каморкаНаташки Дрын. Пачкун вмиг уяснил драматизм положения, виновато поплел насчетветеранов, для коих, себе отказывая, Пачкун припас икры. — Ветеранов обслужили еще позавчера, — Апраксин играл крупно. — Есть опоздавшие, контингент большой, — Пачкун посуровел. Словцо "контингент", пропитанное бумажным привкусом и кабинетнойдухотой, отрезвило Апраксина: чего он добивается? У наглеца есть прикрытиеи этим все сказано. Визитер поднялся, улыбнулся. Пачкун оттаял: пронесло.Апраксин кинжально допек: — Кто вас прикрывает? Глаза Пачкуна сузились, пальцы сжались в кулаки, ничего не оставалосьот сладкоголосого, уставшего человека, изнывающего под бременем забот. — Не понял? — Пачкун вскочил, распрямился, Апраксин увидел крепкогомужика в соку, вовсе не хлипкого сложения, как казалось из-за белогохалата мешком и недавнего умасливающего воркования. Апраксин не воевал, не дрался ночами в закоулках и никогда до того невидел врага; встречались завистники, сплетники, злопыхатели, пакостники,но врага, жаждавшего твоей гибели, Апраксин еще не встречал. Так они истояли, цепко разглядывая друг друга, и бледность дона Агильяра наползласверху и сдвигала к подбородку привычную красноту. Апраксин вышел. Пачкун набрал номер, доложился Дурасникову, долгослушал, завершая разговор подытожил: — Конкретно у него ничего нет. Колбаса? Да ее, как ветром сдуло, неуспел он уйти из магазина. Конкретно ничего… но… мне он тоже не повкусу. Трубка улеглась на рычаги. Пачкун припоминал случаи, когда крушениеначиналось с приходом одного нюхача, на первый взгляд бессильного, вряд лиспособного на противоборство с машиной: а Пачкун и такие как он, и людиприкрывающие — в совокупности определенно машина, хорошо смазанная,сминающая на своем пути неугодных, опасных, желающих знать лишнее. Дурасников, обсудив поездку в баню, признался, что нацелился начатьследующую неделю с бюллетеня, малость прихворнуть, к тому же взбодритьначальство. Пачкун знал этот прием зампреда, всегда подыгрывал: стоилоДурасникову занедужить, в магазинах все пропадало подчистую, Пачкун идружки придерживали товар, стоило выздороветь — и наступало относительноеизобилие; как тут начальству Дурасникова не убедиться, что зампреднезаменим, на месте, только он ведет корабль районной торговли, минуярифы. Пачкун сообразил, что дело не в напоминании начальству онезаменимости, а в желании оклематься после бани и возможных околобанныххудожеств. Дурасников заранее выкраивал себе свободу действий на случай,если Светка, наконец, откликнется на его ухаживания. Итак, грядущую неделюзампред возжелал посвятить себе и даме. Фердуева принимала дверь торжественно, шумно, какгидроэлектростанцию. Для приемной комиссии в кухне накрыла стол.Мастер-дверщик держался нейтрально, будто и не случилось у них с Фердуевойгреха. Расчет состоялся сполна, без поправок на лирику и обоюдноеудовольствие. Кроме хозяйки квартиры-сейфа и мастера, цокали от восторгаНаташка Дрын — заскочила глянуть на привозные тряпки, подруга Фердуевой,дежурившая, вернее охранявшая мастера в пору, когда хозяйка еще непрониклась к нему доверием, проросшим нежной страстью, замешанной нарасчете. Фердуева предполагала, что дело, разворачиваемое в подвалеинститута, нуждается в инженерном обеспечении и крепкой мужской руке; иПачкун, сопроводивший Наташку и решивший расслабиться вблизи от магазинапосле стычки с Апраксиным. В подъезде Фердуевой, щедро политом котами и их подругами,обшарпанном, выкрашенном всемогущей ядовито-зеленой краской, Пачкунналетел на Апраксина. Фу, черт! Дон Агильяр мало кому разрешал заставать себя врасплох, атут растерялся, скукожился, губы начали мять виноватую улыбку. Пачкун,похоже, сдался на милость победителя, потерял в сановности и даже в росте. Апраксин смекнув, что гости в подъезде могли держать путь единственнок Фердуевой, не отказал себе в радости пугнуть Пачкуна: — К Фердуевой? — Апраксин не склонен был распространяться — запахподъезда душил с каждой секундой все яростнее, пребывать в подъездесчиталось опасным, его проскакивали пулей, как простреливаемую нейтральнуюполосу; только лифтерши умудрялись вечерять в подъездах, не задыхаясь, иАпраксин думал, что эти старушенции могли врываться в облако газовой атакибезо всякого для себя ущерба. — К Фердуевой? — добивал осведомленностью Апраксин. Если сейчас неответит, убегу! Нет мочи терпеть смрад. Дон Агильяр кивнул покорно и, позеленев под стать покраске стен,выпалил подобострастно: — Так точно! Пакость! То ли про встреченного, то ли про запах, то ли про окраскустен подумал Апраксин, выскочив на улицу. После столкновения в подъезде, дон Агильяр едва пришел в себя,необходимость восхищаться неприступной дверью Фердуевой выбила из колеи, ивосторги, чудодеем коих слыл Пачкун, давались начмагу не без труда и, вотличие от всегдашней лучезарности, ощутимо припахивали фальшью. Фердуева перечислила, что скрыто под обивкой двери, и присутствующиепотемнели глазами, понимая, что с бухты-барахты такую дверь не замыслишь,выходило, упакована Фердуева железобетонно — родное всем ведомое чувствозависти закурилось в квартире Фердуевой бесцветным, непахнущимблаговонием. На медный крюк витой, торчащий в верхней трети чудо-двери, изнутриФердуева прицепила бутыль шампанского к веревке, отвела руку, изо всех силшмякнула бутыль о косяк. Бутылка звякнула, но уцелела. — Может, не надо? — не утерпела Наташка Дрын. Разбиение бутылитравмировало неокрепшие в боях за выживание нервы завсекцией. Зачем? Лучшераспить. В Наташке говорило голодное детство, пока еще дающая о себе знатьредкими приступами стесненность в средствах; убоясь показаться скупой,Наташка пояснила природу своих сомнений. — Отмывай потом кожу от липкого -возня… и на коврик накапает. Если б Наташка не встряла, Фердуева могла б на первой попыткеостановиться, но прекословия себе хозяйка не выносила, еще раз сжалабутылку и запустила на косяк. Бутылка не поддалась, то ли косяк не выказалнужной твердости, то ли бутылка венчала невиданный по успехам прочноститехнологический процесс, однако пенно обляпанной двери видетьприсутствующим не удалось. — Дай я, — предложил Пачкун, успев ужаснуться. Начмаг на "вы" сФердуевой, "ты" вырвалось непроизвольно, и только глупец мог надеяться,что Фердуева не обратит внимания на недозволенный перепад обходительности. Фердуева облила дона Агильяра презрением и шваркнула бутылью о косякв третий раз. Тут случилось непредвиденное — скорость запуска, длинаверевки, ее пластические свойства, плотность воздуха, прогретого дыханиемчленов приемной комиссии, профиль косяка — все совпало таким образом, чтобутылку повело в сторону… наполненную шипучим зеленую стекляшкуотшвырнуло против всяких правил и больно ударило близко стоящего донаАгильяра в подбородок зубодробительным тычком. Происшедшее смахивало на месть, не заставившую себя ждать. Ничеготакого Фердуева не замышляла заранее, но… Наташка Дрын бросилась клюбимому, ощупывая скулы, норовя запустить руку в рот Пачкуну, чтобпригоршней выгрести отслужившие зубы. Дон Агильяр поморщился, указательнымпальцем провел вдоль десны, успокоился, даже хмыкнул не то, чтоб довольно- кто ж возрадуется, если бутылкой шампанского да по мордасам?! — нопримирительно. Не зря затеяла обмывание двери, не зря! Незабываемое впечатление!Хозяйка не скрывала довольства происшедшим. Не каждый день, не каждомудано узреть, как могущественному начальнику "двадцатки", прикрытомудоброхотами с головы до пяток врезают по зубам бутылкой шампанского,запускают с силой молодых рук женщины в соку ноль-семьдесят пять и…вроде обвинить не в чем. Случай! Все видели. Даже, если б зубы сыпанулипассажирами из автобуса на конечной остановке, то не придерешься. Случай!Наташка Дрын оглаживала Пачкуна: счастливая, не хватило ума прикинуть, чтоне след ей становиться очевидицей печального соприкосновения бутылки инижней части лица дона Агильяра. Наташка — простая душа, искреннерадовалась целости пачкуновских зубов, хихикала, крутилась вокруг начмага,норовила затащить всех поскорее в кухню, чтоб выпить и закусить заобильным рыночно-дефицитным столом. — Извините, Пал Фомич, — Фердуева приблизилась, лицо гладкое,персиково-нежное, прикоснулась к понесшей ущерб части лица сухими губами,и Пачкун ощутил, как длиннющие ресницы хозяйки квартиры щекотнули щеку.Это не Наташка, беззатейная, безотказная, это другой сорт, захватывающий,даже на деньги не клюющий. Таким не разберешь, чего подавай. Пачкунпробормотал слова прощения, и взоры всех скрестились на болтающейся наверевке бутылке. Мастер-дверщик шагнул вперед, подцепил бутылку за донце: — Попробую? — вежливо осведомился виновник торжеств. Фердуева тепло глянула на утешителя недавней ночи, величаворазрешила: — Валяйте! Мастер глянул на косяк, на бутылку, снова на косяк и сообщил, помнению Фердуевой, вовсе незначительное ускорение предмету забот: встречакосяка и бутылки на сей раз оказалась последней, горлышко отломилось,белопенная струя брызнула на дверь, на стены, окропила ботинки Пачкуна.Начмаг пришел в себя: — Сегодня все невзгоды на меня! То вздорные покупатели, то травма,то… вот… Все увидели обычного Пачкуна, уверенного, непотопляемого, добившегосянемалого. Достигшего предела мечтаний — финансовой независимости,ненужности считать каждую копейку. Фердуева сверкнула цыганскими очами. Подруга-охранница тут же слеталана кухню за веником и совком, замела осколки, протерла тряпкой дверь, дажепослюнявила, проверяя не липнет ли? — А говорила, липнет, — хозяйка ущипнула Наташку Дрын за щеку двумяпальцами. — Мало чего в жизни смыслишь! — взор Фердуевой затуманился,неопытная завсекцией припомнила вмиг о годах в колонии, где Фердуевапровела восковой мягкости годы юности, впитав в себя страшное, и навечно. За столом воцарился Пачкун: балагурил, толкал тосты, подсыпал снедьподруге Фердуевой, тощей, но искушенной, как видно, в утехах, греющейляжку Пачкуна крепким, обтянутым темным чулком ажурного рисунка бедром. Наташка Дрын атаку соперницы не проглядела и, раскрасневшись отводки, сообщила: — У меня отоваривается один дипломат, в Париже, значица, представлялдержаву, уверяет, что черные чулки в ажуре там только проституткипользуют. — Ну уж? — хохотнул Пачкун. — Естественное желание женщины…нравиться. Фердуева сжевала листик салата: — Привыкли ярлыки лепить. Тот жулик, та проститутка, от зависти все!Ты покрутись круглосуточно, покумекай, где деньгой разжиться. Вон Акулетта- наша всеобщая подруга — Мишке Шурфу выдала… мы, мол, Миша, нашегогорячего цеха то есть работницы, первые создали совместные предприятия,компактные — только ты и фирмач, мы проложили путь кораблям индустрии. Каксплела? Шляпу снимешь. — Выходит, на кровати прыгать — совместное предприятие? — НаташкаДрын задохнулась в хохоте. — Ты как думала? — Фердуева назидательно подняла палец. -Предприятие! Валюту стране приносит. — Опять же, ослабляет империалистического противника, — ввернулаподруга Фердуевой, тиская бедром Пачкуна, — любовь мужиков потрошитдочиста, при пустых семенниках уже не боец.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Пачкун захрустел корнишоном: — Простбта — второе сердце мужчины. Пока хош не покидает — живет, кактолько баб замечать перестает — провал! — И уведомляя присутствующих, чтоему до пропадания далеко, игриво приобнял тощую и неожиданно жаркуюсоседку. Наташку обдало новой волной ненависти. Гад! Молодость ее на замокзамкнул, ни погулять, ни под венец, только к властелину магазинному повызову, хоть среди бела дня, хоть среди темной ночи, в стужу и хлад, вдождь и жарищу, по первому повелению в любой конец города, а то и загородскую черту. Гад! А в больницу ездила, как на работу: жена с цветами,Наташка с бульонами в термосах, с диковинными плодами и соками, с финскимибумажными простынями — поди достань! — чтоб прокладывать кровоточащиераны, с одноразовыми иглами, чтоб гепатитом не нафаршировали или другойприлипчивой гадостью. Что говорить! Белое вино, как величали водку грузчики, прогрело Наташку Дрын,одарило смелостью, даже будто приподняло над стулом. Наташка рванулаблузку в стороны на манер морячка-анархиста, раскрывая белую тяжелуюгрудь, толкнула локтем увлекшегося соседкой Пачкуна: — Может, мне уделите внимание? Я вот тоже еще нравлюсь многим… вотМишка Шурф прикалывался… Ремиз тоже слюни роняет до колен, что жвыходит?.. — Спазм перехватил дыхание завсекцией, никто не узнал, что жвыходит? Из глаз оскорбленной брызнули слезы, голова рухнула в салат. — Когда и успела? — Фердуева резко поднялась, рванула голову Наташкииз салатницы: на золотые волосы налипли зеленые горошины, приклеилсямайонезом ломтик моркови, желток ополовиненного яйца вкрутую рассыпался,вымазав лоб густой желтизной, будто цветочной пыльцой. Пачкун веселился от души. Задело бабу! Взъярило не на шутку! Значит,крепко ее держит, прихватил, не выскользнешь… Лишь бы про дела в запалеболтать не принялась, а так… пусть бушует, сказала бы спасибо, что Богназначил ревновать не протертого до дыр мутноглазого инженеришку раз вжизни — на свадьбу! — посетившего ресторацию, а вальяжного дона Агильяра,украшенного сединами лунной яркости, блестящими влажными глазами,надушенного запахом уверенности, что только деньги без счета и придают. — Наташ! — Дон Агильяр не замечал, что Фердуева свирепеет. — Наташ!Уймись! Пошутить нельзя… на то и застолье, чтоб расслабиться, -успокаивая возлюбленную, Пачкун подцепил вилкой розово-белый кус краба сразвороченной салатной верхушки, проглотил и только тогда заметил полныегнева глаза хозяйки квартиры. Пачкун про Фердуеву много чего знал, нотакже понимал, что не знает почти ничего из главного, и даже тени людей,стоящих за Фердуевой нагоняли страх, а бояться попусту Пачкун не привык. Над столом загустела тишина, из спальни донеслось тикание старинныхнапольных часов, и бронзовые часы на мраморном столике у окна тоже вдругожили и сообщили о своем присутствии хорошо слышным ходом слаженногомеханизма. Ни уговоры-увещевания, ни, быть может, обливание ледяной водой,не привели бы Наташку Дрын в чувство так быстро, как мертвая тишина -лесная, глубинная; бузотерка провела ладонью по лицу, будто смахнула дурь,стряхнула, как лоскутья обгоревшей кожи на пляжных югах, глаза засветилисьраскаянием. — Извините, товарищи-граждане, перебор состоялся. — Наташка безпомощи других поднялась, побрела в ванну. Тишина над столом не проходила,и через минуту к ходу часов прибавились утробные звуки страдающегочеловека, разрываемого позывами рвоты. Фердуева кивнула подруге, та покорно выскочила в ванную — миг — и всеуслыхали чавканье половой тряпки, подтирающей безобразия избранницы донаАгильяра. Мастер-дверщик тяготился непонятностью отношений Фердуевой и Пачкуна:оба могущественны — ясно, но ясно также, что Пачкун пасует перед хозяйкой,хотя при его комплекции, должности, хватке, сквозившей в каждом движении -повороте головы, причмокивании губ — ожидалась противоположная раскладкасил. Мастер снизу вверх посмотрел на возвышающуюся над столом Фердуеву,еще раз поразился ее совершенством: тайная власть таких женщин надмужчинами неоспорима. Фердуева бесстрастно, как не любящий животных посетитель зоопарка,оглядела гостей противоположного пола: "Не то, не то. Всю жизнь не то! Акогда же будет то? Или вовсе не случится никогда, нечего и ждать?" Фердуева пила редко и мало, сейчас даже не пригубила, очистилаапельсин, сжевала дольку. Испортили обмывание двери. Вроде взрослые люди,серьезные, а в дом пустить сто раз подумаешь. Наташка облевала ванну,небось любимыми полотенцами — махра однотонная, итальянские — рожуутирает? Жалкая Наташка, мельтешит, все надеется при мужике — дай Богтолько отхватить — налипнув ракушкой на дно корабля, жизнь проплыть.Глупая! Не выйдет, нужно свою цену иметь, собственный номинал, постельтолько первый взнос, потребности всей жизни таким не погасишь, мужики, каксобаки, крепкого хозяина всегда чуют. Фердуева решила не церемониться: — Ну… все, гости дорогие, забирайте Наташку, мне дела делать пора. Пачкун с вилкой, недавно наколовшей кус краба, поднялся, наморщилнос, припоминая ему одному ведомое, так и застыл и только через минутудогадался положить вилку на стол. Его выставляют? Гонят взашей? Кулакидона Агильяра сжались. Фердуева заметила гнев начмага, заметила, как подобрался мастер.Стравить бы их сейчас в добротном мордобое, потеха вышла б, Пачкуну непоздоровилось бы. Фердуева оглядела горки с фарфором, нежные статуэтки повсем углам. Драка здесь обременительна, большим расходом завершится;сменив хлад тона на извинительность, хозяйка проворковала: — Нет, правда, дела, не рассчитала время. Пачкун смекнул — дуться глупо, лебезить никто не станет,удовлетворился смягчением Фердуевой, вкрапил в прощание анекдот, уцепилсяза спасительный хохоток прибирающей в ванной тощей соседки по столу: тутвыплыла промытая, облегченная слезами и непереваренной пищей Наташка Дрын,и прохладное прощание переродилось в дружеское с похлопываниями,прикидками совместных обедов и ужинов: точек едальных расплодилось тьма,всюду дружки, всюду гульба и сладкая житуха. Шумно вышли трое — НаташкаДрын, дон Агильяр и подруга Фердуевой; обиженная и совратительница Пачкунашли в обнимку, склонив головы на плечи друг друга, Пачкун шествовал, чутьприотстав, пастырским взглядом взирая на птах. Мастер остался. Фердуева обняла его, как только закрылась дверь,прильнула, после долгого поцелуя кивнула на дверь, закрывшуюся за гостями. — Поганцы. Мать их так! — Ругань Фердуевой вкупе с холодной красотойозадачивала. Мастер испытывал необъяснимое смущение малоопытногомужчины-первогодка в присутствии этой женщины. Робость заявляла о себедрожью пальцев, глазами опущенными в пол. Телок или прикидывается? Фердуева снова прильнула к мужчине иобоюдный жар вымел пустые вопросы из голов двоих. После лежали тихо, говорить не хотелось, снова власть в квартиревзяли часы, прикрывая мерными звуками едва слышимое дыхание людей. Мастеробследовал потолок уже по четвертому разу, привычно узнавая едваразличимые трещинки, вздутия, сколы побелки. Скоро посыплется, без марлиолифили, не чувствуется многослойности, глубины грунтовки и прочихзамаскированных ухищрений, от коих след один и остается — неправдоподобнаяи долгая гладкость потолка. Фердуева думала о деле. Надо расширяться. Очереди в винные магазиныне давали покоя, бередил и подвал, обнаруженный Почуваевым в институте. Вподвале Фердуева предполагала подпольный цех. Сахар — не вопрос, таких какНаташка Дрын сотни на поводке. Инженерная часть тоже продвигалась, судя понаметкам мастера. — Коля, — Фердуева впервые произнесла вслух имя нового друга иудивилась непривычности его звучания. — Аппараты разборные? В случае чегогора трубок и все? Коля не отрывался от потолка. Жене мастер изменял редко, и сейчасоправдывал себя соображениями выгоды: страсти Фердуевой — одно, дело еюпредложенное — совсем другое. Дело обещало рывок в жизнеобеспечении, иКоля не сомневался: узнай жена про флирт, узнай, что из флирта тогопроизросло невиданное благополучие, смолчит. Коля понищенствовал всласть,познал все извивы и причуды бедняцкого бытия и дал зарок свое не упускать,оставаясь на вид человеком степенным, выдержанным, ведущим себя достойно ине вызывающе. С потолка свисала люстра, не иначе дворцовая, Коля ужаснулся: невстреться ему Фердуева, никогда б даже не мечтать о такой люстре.Изменится ли его жизнь, появись люстра? Нет. Но пусть будет, детямдостанется. Люстра — символ, лучше сдохнуть, чем барахтаться в вечномбезденежье. Штука заключалась в детях. Себе Коля многого не желал, но дажезадыхался, представляя, что молодость, когда всего хочется, его детипроживут скудно, в обрез, подобно его годам с двадцати до тридцати схвостом. Сумерки поглотили спальню Фердуевой, укрыли от взора мастера изъяныпотолка, утяжелили шторы, замутили хрустальные подвески. Свет не включали,ветер на улице стих, движение спало — редкая машина проезжала почтибесшумно — часы набирали мощь, глаза Фердуевой слипались, теплообволакивало, сознание все чаще ухало в глубины дремы и, однаждыпровалившись в сон, замерло во мраке вылизанной спальни. Мастер поднялся, призрачного света, сочившегося из окна, едвахватало, чтобы отыскать вещи. Коля оделся, прикрыл белеющую на кроватиФердуеву, поправил женщине подушку, дотронувшись до конского хвостаиссиня-черных волос. В коридор вышел в носках, рассчитывая обуться уже удвери, чтобы не громыхать. Осколок стекла разбитой бутылки шампанскоговпился в пятку внезапно, и мастер сдавленно вскрикнул; непроизвольноподанный голос застигнутого врасплох человека, вплелся в сон Фердуевойстрашным напоминанием о страшном человеке… …Шестнадцатилетняя Фердуева шагала по квадратному двору, стиснутомутрехметровым забором, спиралью заверченная колючая проволока оторачивалазабор по верху, по углам территории сквозь густо валящий снег угадывалисьсторожевые вышки, за стеклами напряжением глаз удавалось различить теничасовых. Пальцы на ногах девушки смерзлись, руки в цыпках цветом походилина вареную морковь. На густые волосы, такие же смоляные и почти пятнадцатьлет назад, налип ледяной нарост. Ноги поднимались и опускались… После двенадцати часов работы в цехе меж зубов застревали волоконцаваты, сгибаясь над машинкой, Фердуева застрачивала ватные брюки дляЗаполярья. Ноги поднимались и опускались. Каждый шаг отдавал болью, морковные руки нелепо пятналинепривычностью цвета унылое серо-белое вокруг. Ноги поднимались и опускались. Но даже боль в теле, даже холод, выморозивший страх и способностьужасаться своей судьбе, не могли сравниться с ожиданием встречи. Фердуевазнала: сегодня вызовет Родин. Синеглазый подполковник — начальникисправительно-трудовой женской колонии. Ноги поднимались и опускались… Фердуева ненавидела этого человека и ждала встречи с ним, жаждалатепла живого человеческого тела и еды вдоволь. Родину судьба назначиластать первым мужчиной Фердуевой. Подполковник не тянул ухаживания, вызвал,налил с холода полстакана водки, усмехнулся, хлестанул надтреснутым низкимголосом: — Ну? Шестнадцатилетняя Фердуева, рослая и развитая не по годам,прошелестела: — Да, — и придвинула пустой стакан. Синеглазый налил еще на два пальца — сам не пил, давно приохотился неразменивать остроту ощущений — пил и закусывал потом. Фердуева сразу вошлаво вкус разнополых игр, и подполковник опасливо зажимал почти детский ротсожительницы шероховатой ладонью. Напрасно. Вой сирен, и тот глох вулюлюканье и вое ветров, не то что женский крик. Родин протиралсяодеколоном "Шипр", и Фердуева много лет боялась и начинала дрожать отэтого запаха, подполковник любил самолично раздевать девушку,приговаривая: — Повезло тебе мать, даже не представляешь как… — Угу, — кивала Фердуева, безразлично наблюдая, как с белых ногсползают коричневые чулки в резинку. Родин, неуемный в похоти, искал все новых ощущений, вытворяянепотребное, но опасаясь, что чужие глаза заподозрят недоброе, послабок врежиме не давал. Родин предпочитал девушку в веселье и тогда впадал вмечтания: "Отсидишь свое, уедем, выйду в отставку, поселимся в Крыму вдомике на берегу моря и, чтоб непременно мальвы повсюду, а еще насадимподсолнух, семечки будем сушить и лузгать, сидя вечерами на урезе воды,так, чтоб волна подкатывала под зад…!" В мечтаниях Родин прикрывалглаза, и тогда Фердуева тайком подворовывала жратву для товарок по бараку.Родин делал вид, что не замечает, или впрямь не замечал. Фердуева вырезала аккуратный квадратик черного хлеба, клала поверхломтик синеспинной с желтоватым брюшком селедки, уминала за обе щеки:Крым, домик на берегу, мальвы… Как ни юна была Фердуева, а ложь отправды отличала враз. Родин лгал: жена, трое детей, партбилет… не позубам ему мальвы, волны, облизывающие ноги, подсолнухи… Фердуевашевелила подмороженными пальцами в тазу с горячей водой, надеясь впитатьтепло впрок, на ту пору, когда многоградусные морозы примутся терзатьступни в ветхой обувке. Родин, грубый и жестокий, бил девушку, истязал, но вспыхивалпостельным жаром как сухая соломка, и в будущем у Фердуевой такие мужчиныне случались. Женская природа ее разрывала на две равные части: одна -ненависть, другая — животная привязанность. Родин при девушке чистил пистолет, щелкал затвором, и сейчас Фердуеваявственно уловила звук лязгающего металла — мастер Коля прикрылсобственноручного исполнения дверь и сработал язычок замка. Фердуева брелапо двору в оторочке колючей проволоки и вожделела к селедке, мягкомухлебу, водке, к жестким, негнущимся, как толстые гвозди, пальцам,рыскающим по телу в попытке отыскать ранее никому не ведомое. В последний раз Родин наотмашь бил девушку за черную косынку и чернуюробу. Фердуева знала, на что шла, черный — цвет несогласия, отрицаловка,ношение черного не прощалось. Фердуевой наплели, что Родин охоч сменятьутешительниц, и осужденная ревновала не к ласкам, жарким шепотам,сплетениям обезумевших тел, а к немудреному столу — водка, соль, капуста,сало. На восьмое марта Родин припас подарок: буханку черняшки, пятьголовок репчатого, кусок зельца в полкило. Фердуева знала, что Родинхороводится с капитаном Мылиной — начальником производства. Нюхачи донеслиМылиной, что Родин глаз положил на Фердуеву. Начались тяжкие времена.Мылина науськивала контролеров против Фердуевой. Рапорты сыпались горохом:выход из казармы без платка, перебранка в цехе из-за разлетевшихся швов наштанах, ор с сокамерницами в недозволенное время, самовольный выход иззоны производства в жилую зону, крем для рук, найденный на нарах, помада втайнике у изголовья… Мылина дожимала Фердуеву по всем правилам лагернойнауки. Однажды Мылина переступила дорогу Фердуевой, ухватила за волосы -тоже нарушение, длиннее чем положено — намотала на пальцы, больно рванула: — Оставь его, мразь! Глаза Фердуевой в ту пору могли испепелить любого, дыхание Мылинойпресеклось. — Оставь, — передернув плечами, менее уверенно повторила капитан. — Он сам… сам требует, — зэчка сверлила мглистое, промороженноенебо, будто в клубящейся серости мог отыскаться совет, как обойтись сМылиной. — Маленькая что ль, — гнула свое Мылина, — скажись больной. Фердуева оторвала глаза от ватных облаков, уперлась в переносицуМылиной: — Весь месяц не болеют, — стиснула зубы, — ему все равно больна я илинет, ему подай… В тот год Фердуева еще цеплялась за человеческое, уговаривала себя,что Родин, хоть и груб, в душе добр, работа у него такая, жестокая. Первыйдень рождения в наложницах у начальника колонии отпраздновали небывало. — Что сразу не доложилась? — Родин развалился на кровати в крохотнойполугостинице для супругов, разлученных неволей. — Сколько ж тебешибануло? Уже семнадцать, — посерьезнев, Родин резанул, — старуха, мать.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Видала, позавчера малолеток подвезли, одна в одну, грудастые, зады, какмельничные жернова. Фердуева хихикнула, хотелось реветь. Сдержалась, и не зря. Родиноделся, дождался темноты, сам выкатил газик, набросал Фердуевой цивильныхтряпок, ношенных-переношенных и все ж царских в сравнении с уродующейодеждой колонисток, повез в пристанционный ресторан — гулять дату. Сиделиу стены, Родин в штатском, гремел оркестр. Родин хлестал коньяк. — Рожу-то в тарелку упри, не то опознают по нечаянности. Пошли танцевать, Фердуева спрятала лицо на груди подполковника,обеспечивая его полное спокойствие. Разомлев от коньяка, и будто нерешаясь, в паузе отдыха для оркестра Родин подал голос: — Видишь, Нин, просьба к тебе имеется. Впервые семнадцатилетняя Нинка Фердуева узрела растерянность вРодине, начальник запил нерешительность коньяком, обтер губы, посуровев,продолжал: — Приезжает важный чин меня проверять. Надо человека обласкать. Лучшетебя никто не справится. Я-то знаю, — Родин подмигнул, глаза его задернулослезой то ли от дыма в ресторане, то ли от выпитого, то ли от сделанногопредложения. — Я устрою, чтоб ты убирала его комнату, а дальше…сообразишь… Не удержится, мужик как-никак… — А если удержится? — уточнила Фердуева. Обласкал бритвою! Вот этоподарок! К семнадцатилетию. — Если удержится? — не заметил злобы девушки Родин. — Помоги ласковойулыбкой, кивком или, как вы умеете, над ведром с половой тряпкой так задзадрать, чтоб у слепого из глаз искры сыпанули. Фердуева съела первый в ее жизни ресторанный салат, разрезала первуюкотлету по-киевски, обмакнула хлеб в вытекшее масло, прожевала, откинуласьна спинку стула: — Годится! — Вот и сладили, — вмиг повеселел Родин, теперь пить-гулять будем, асмерть придет помирать… — скроил кукиш, тесно обнял Фердуеву, жаркозашептал, обдавая перегаром, запахом табака и шипра. — Мылина тебя вродезаедает? Не боись — усмирю, усмирялка еще не подводила! — Родин хвастливохлопнул себя пониже пупа, кивнул официанту. Фердуева захмелела, от худобы, от недоедания, от тяжелых работ передглазами поплыло, запрыгали столы и бутылки меж блюд, запрыгали окна, а вокнах чернота и снежинки, падающие так медленно, будто висели неподвижномеж небесами и землей, запрыгало лицо подполковника: синие очи раскатилисьв стороны, скрылись за ушами, рот, расширяясь, превратился в пасть, адалее в пропасть, в ущелье, зажатое розовыми скальными стенами… Внезапнокруговерть в голове остановилась, сущее вокруг Фердуевой встало на места,замерло неколебимо, будто гвоздями поприбивали… в этот миг Фердуевапотеряла жалость к себе, к другим, открылась враз, что больше тайком нестанет красть сало для товарок и что высокий чин поможет ей выбратьсяотсюда, а с Родиным, даст Бог, сквитается, если захочет, а может, простит:что сделал такого этот синеглазый в мире, переполненном злом? Ничегосверхлютого, сам и верит в ее везение, привалившее с его любострастием кдевочке Нинке. Адская выпала езда, газик швырял утлым челном в бурю. Неверные рукиРодина, едва управлялись с рулем. Вернулись заполночь. Фердуева переоделась, хотела брести к казармам,греть пустующие нары, Родин не пустил, в опьянении и вовсе сдурел отжелания, скакал по комнате в исподнем, матерился, а меж матерногомелькало: Крым… дом с мальвами… берег моря… подсолнухи… любовь догроба… Высокий чин Фердуевой не помог, зато просветил по части пустыхнадежд, Нинка уверилась: только на себя надейся. А дальше пошло-поехало.Проверяли Родина нередко, высокие чины и чины пониже все проходили черезобъятия Фердуевой; Родин раболепствовал перед начальниками, а с Фердуевойобращался, как с любимым псом отменной выучки. Срок тянулся, и жизнь шла, весны, осени и зимы мелькали одна задругой. Беременность Фердуеву не напугала, пугаться она отвыкла. — Чей? — побледнел Родин. — Твой, — Фердуева скользнула по меловому от волнения лицу, решиладать послабку, отпустила греховоднику поводья, — твой, наверное… а тамчерт его знает?.. Родин уговаривал от ребенка избавиться: зачем, мол, молодая, ещеуспеешь… Фердуева чужим уговорам внимать разучилась, только свои помыслыв расчет принимала. Начальник колонии увещевал напористо, Фердуева курила,пускала клубы дыма к потолку. Родин вдруг воззрился дико на сизые пласты,вскочил из-за стола, загромыхали облупленные ножки: — Дитя хоть не трави! — Че ему сделается? — Фердуева пожала плечами, но папиросу затерла окрай пепельницы. Родился мальчик с синими глазами. — Не мой! — рассматривая потолок, определил Родин. — Не твой, не твой, — согласилась новоявленная мать. Родин не успокоился: — Правда, болтают, баба всегда знает чей? Фердуева закурила новую папиросу. Родин смолчал, гнев приходилосьпридерживать до поры. Шут ее знает, что выкинет? Еще настрочит куда,подружек подобьет подписи поначиркать — морока! — Правда-правда, — утешила Фердуева, — конечно, каждая знает. Нетвой… — А чей? — допекает Родин. — Чей? Скажи, Христа ради, любопытствогрызет… — Государственный, — Фердуева смачно затянулась, — от государства японесла, никто не виноват, обстоятельства… Через год Фердуева покинула колонию, с тех пор мальчика не видела,иногда припоминала, что где-то расписывалась, ставила закорючки, кропалазаявления и… мальчик пропал из ее жизни, растворился, пересталсуществовать. Однажды — минуло лет пять — Фердуева встретила Родина на костыляхвблизи вокзального туалета. Оттяпали ногу. Эндерте… она ни выговорить,ни запомнить не могла, узнали друг друга, перебросились словцом иразошлись навек. Постарел рукосуй, сник, будто кожу содрали и новой,серой, нездоровой обтянули, только глаза сияли синевой по-прежнему. Тогдаи мальчик вспомнился, но ненадолго, обстоятельства завертели, Фердуева ужеделами ворочала, на сопли времени не хватало. Воздавала себе запогубленную юность шальной, развеселой младостью. После колонии стандарт отношений Фердуевой к людям изменился навечно:улыбалась, сколько хочешь, могла проявить участие, дружила, но… толькопо расчету, помятуя о первом взрослом дне рождения своей жизни, о котлетепо-киевски, как теперь представлялось жалкой, скверно прожаренной, о чужихруках, жабами прыгающих по телу, и особенно, о синеглазом мальчике,канувшем в безвестность… Дурасников жил единственно предстоящим посещением загородной дачи.Колька Шоколад сумеречно крутил баранку; за час до выезда с Дурасниковымсхлестнулся шофер со вторым совладельцем парной персоналки — машинупользовали два зампреда по мере надобности, изредка возникали глухиеконфликты, жертвой раздора чаще всего становился Колька Шоколадов. Нагорбу кардана прыгала пачка американских сигарет. Дурасников поморщился:Колька умудряется раздобыть редкое курево, даже не прибегая к помощихозяина, показывая Дурасникову, что у самого Шоколада схвачено, гдеполагается. Неприветливая рожа Шоколада омрачала радужные обмысливанияпредстоящей парки. Шоколад сегодня не заискивал, и Дурасников искал поводаотлаять шофера, выместить зло, рожденное неуверенностью в исходеухаживаний за Светкой. Шоколад отоваривался сигаретами у ребят Филиппа, патрулирующих повечерам интуристовский отель. Розовощекие сержанты потрошили девиц, небегая суетно за жрицами любви, а посиживая в комнатке первого этажа безтабличек и зная, что сигареты им доставят оброчные девки в каморку, откудапо всему зданию отеля распространялся запах закона и строгости. Сюда жезаглядывали швейцары, чаще всего отставники известного рода войск, тожразжиться куревом или поболтать после отправления важных обязанностей поохране стеклянной двери, отделяющей лифтовый холл отеля от ресторанногохолла. Ребята Филиппа нашептали Шоколаду, что к дурасниковскому задуприлипла пиявка — шофер про Апраксина забыл; а что зампред задергалсяизлишне — зря, потому как Филипп-правоохранитель не даст пропастьДурасникову, покуда оба в одной упряжке. Дурасников направлялся в бассейн, расположенный на территории района,любил массаж в разгар рабочего дня. Зампред себя не корил, считая чтомассаж держит его в форме, а форма главного устроителя и опекуна массовогопитания небезразлична почти пятистам тысячам жителей района. Пачкун вкорчах лести, бывало, говаривал, "Кормишь две Исландии, Трифон Кузьмич!"Зампред довольно молчал в добром расположении духа, в дурном же гневался,про себя подкалывал дона Агильяра: "А ты, выходит: разворовываешь целикомСан-Марино!" Про Сан-Марино Дурасникову нашептал предшественник, емудружок Пачкуна пел те же песни про Исландию. В бассейн Дурасников проник, пользуясь особым входом, оснащеннымустрашающим предупреждением "Посторонним вход воспрещен!" Дурасниковпосторонним не был, бассейновое начальство тож три раза в день ело,приглашало гостей, отмечало памятные даты в жизни страны и в собственнойтоже — без продуктов не обойдешься; на территории района вообще с трудомсыскалась бы дверь, не открывающаяся перед зампредом. Через минуту-другуюДурасников разделся донага, упрятал вещи в ящик с цифровым замком, кивнулсмотрительнице, чтоб доглядела: еще распотрошат, а там часы аховые, хотьпо виду наискромнейшие, да и наличность образовалась с утра внепредвиденных суммах. Дурасников оглядел себя в зеркале — зрелище не утешало: грудь бабья,в ложбинке жалкий клок волос, ноги кривые, пупок, похоже, не посредине ибудто залеплен картофелиной с детский кулачок. Под струями воды Дурасниковуспокоился, все ладилось… пока! Так вся жизнь — пока, чего кручинитьсябудущими неприятностями? Глупость, и только. Зеркало внушило Дурасникову страх, подсказало поголодать, чтобсбросить к субботе, сколько удастся, для украшения фигуры. Массаждоставлял приятность, слов нет, но фигуру не улучшал, как надеялсяДурасников и как обещал бассейновый бог, обжористый и потому зависящийцеликом от Дурасникова директор по фамилии Чорк, брат того самого Чорка,что держал частную харчевню в арбатских переулках, имелся и третий Чорк,младший заправлял районным вторсырьем. Семейка! Дурасников скривился, каккаждый честный человек, мысленно узревший людей нечистых на руку. Внезапно теплая вода прекратилась, распаренные телеса ожгло льдом.Фу, черт! Дурасников вертанул вентиль горячей и попал под кипяток, завопил- поросячий визг! — выскочил из-под клубящихся паром струй.Неотрегулированность подачи воды в душевых кабинах стоила директорубассейна двухнедельного снятия с довольства. Зампред при встречи вескоуронил — безобразие! — и проследовал в массажную. Трифон Кузьмич возлежал на скамье, покрытой простыней и думал оработе, о просителях, о бумагах, о начальственных взглядах, укорахподчиненных, ковыряниях проверяющих. Руки массажных дел мастера заплясали по вялой коже зампреда, дрожьпробежала вдоль позвоночного столба, цепкие пальцы впились в затылок,клиент расслабился, хоть до того по незнанию напрягался и снижал тем самымполезность процедур: кровоток после разминки улучшился, с закрытымиглазами Дурасников представил себя молодым, поджарым, приятным на ощупьженским рукам. Массажист насвистывал, трели раздражали зампреда: бабкасызмальства пугала: "Свист деньги в доме выметает!". Дурасников вежливопопросил не свистеть. Массажист прекратил, а через секунду зло, будто вотместку, бухнул: — У вас угри на спине, тьма! — Что? — Дурасников в блаженстве потревоженных хрящей издевки неразличил. — Давить надо! — напирал массажист. — Давить! — Дурасников вскипел, не по вкусу пришлось. Давить! Это какже? Его давить? Гневно вопросил: — А кто давить будет? Ты? Пауза. — Я не давлю, — массажист ребрами ладоней замолотил по спиненачальника. Хорошо молотит! Дурасников безвольно свесил руки: а кто же давит?Неужели такая узкая специализация? Один давит, другой мнет, третий веникидает?.. В этот миг массажист двумя пальцами, как крючьями защемил кожу, ипохоже по резкости рывков принялся свежевать тушу зампреда. Дурасников хотел защитить себя выкриком, пролаять — больно! — Ноприпомнил, что боль эта в его собственных интересах: не раз убеждался, чембольнее, тем голосистее поет тело после массажа, взвивается соловьем,будто выбили из Дурасникова всю гадость, скопившуюся за годы и годы,выбили, как пыль из ковра, и теперь, промытый кровью изнутри, он начинаетновую гонку за счастьем, причем душа парит. — Давит Мокрецова, — неожиданно сообщил массажист. Дурасников в неге и думать забыл об угрях. — Не понял? — с оттенком угрозы буркнул клиент. — Ну… угри со спины… и вот с затылка, и вообще. Вот оно что. Дурасников фамилии запоминал намертво, его работа исостояла из тасования фамилий и точного знания, что под каждой скрывается,не кто, а именно что — какие возможности. — Мокрецова, — мечтательно повторил и затянул нараспев, -Мо-о-окрецо-о-ва! Массажист оставил в покое тело клиента, а Дурасников сжался вожидании, зная, что сейчас последует овевание полотенцем — потоки воздухазаскользят над краснющей кожей, охлаждая нутряной жар, разогнаннойопытными пальцами, крови. Удачно вышло с угрями, не попадись ему массажист, в субботу зампредпрыгал бы по бане весь в угрях — не годится. Пачкун, друг называется, нетчтоб по-свойски предупредить, мол, угри, надо свести, так молчал…поверить, что не хочет огорчать Дурасникова невозможно, выходит умолчаниепо поводу угрей — сознательная диверсия. Глаз да глаз за всеми, иначепропадешь, подведут под монастырь. — Все? — лежать бы так и лежать всю жизнь. — Нет еще! — руки, приносящие облегчение, вновь скакнули наумягченную спину, запрыгали тревожно, щекотя ближе к ребрам. Вместо свиста массажист запустил плавную музыку, под звукинегритянских ритмов Дурасников снова уплыл в субботу, к застолью взагородной бане, к свободе и поискам расположения юной особы. Музыка смолкла, руки покинули спину зампреда, щелкнул дверной замок,пустота навалилась со всех сторон — массажист удалился, пора подниматься.Работа… Дурасников снова влез под душ уже в другую кабинку, помятуя онедавнем — едва не сварился заживо. Обтерся, вышел к номерным шкафчикамчислом не более десяти — только для почетных клиентов и… тело запело,легкость невообразимая усадила Дурасникова на стул, заласкала,зашептала… из пластмассового ящика трансляций донеслось про озимые,опять уродились, опять заколосились, как и всю жизнь на памятиДурасникова, и доблесть озимых не предвещала изобилия, а значит,понадобится мудрое распределение, значит, Дурасников — специалист десятьюхлебами народ накормить — на коне и не зря чуткая душа поет. Колька Шоколадов дремал, зависнув над той же книгой, шофер оттаял,встретил хозяина ласковым прищуром, с готовностью повернул ключ зажигания.Поехали… — Куда? — Шоколадов обдал грязью зазевавшуюся старушенцию. — Нехорошо, Коля, — по-доброму укорил Дурасников и, посерьезнев,скомандовал, — на службу, Коля! Куда ж еще? Апраксин разбирал с товарищем — следователем районной прокуратуры -старые журналы: шелестели страницы, пыль взвивалась с пожелтевшихкорешков, товарищ Апраксина совершенно лысый и абсолютно рыжий — усы,бачки и венчик вокруг биллиардно гладкой головы, крошечного роста,славился редкостной ровностью характера и необыкновенным тщанием в подбореодежды. Солнце, подсвечивая и без того яркие волосы Юлена Кордо, оживлялопятна веснушек и медный пух, выползающий из-под воротника рубахи иустремляющийся двумя рукавами по обе стороны шеи. Юлен поглаживал усы согнутым указательным пальцем, голубые, чутьнавыкате глаза лучились покоем. — Квартира-сейф?.. Выходит, есть что прятать? Представляешь, кактрясется человек? Каждый день, каждый час, каждую минуту… Нервы! Апраксин развязал узел на кривобокой пачке журналов. — Наши деньги там… хранит… не буквально, конечно, твои или мои, аденьги таких вот хлюпиков, нафаршированных духовностью, наши сиротскиеоклады и гонорары перекачиваются, крупинка к крупинке, слипаются иобразуют первоначальное накопление, а дальше деловые люди пускают деньжищив оборот.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

— Может, мы от лени и зависти злобствуем? — предположил рыжий Юлен. Апраксин развернул журнал, голубые глаза Кордо — спеца по тюркскимязыкам, оглаживали обычной приветливостью, приглашали к продолжениюнеспешной беседы. Апраксин любил Кордо. — Понимаешь, Рыжик, жулье всем во! — Апраксин чиркнул ребром ладонипо кадыку и обнаружил, что плохо выбрил шею. — Надоели упыри и покровителиих… все зло в покровителях. Мужчины расположились в кухне на угловом диванчике с украинскиморнаментом на гладкой ткани. Апраксин знал, что сейчас Кордо вопросит: чтоты предлагаешь? И знал, что в ответ пожмет плечами, а после начнетсячаепитие, и Рыжик увязнет в тюркских языках, и Апраксин будет кивать,делать вид, что ему интересно, и сказанное Юленом так тонко и точно, чтонепременно изменит ход истории; однако Кордо привычным вопросом не охладилпыл Апраксина и даже сам выступил с предложением: — Надо организовать гражданскую самооборону против жуликов. — Вроде Робин Гудов на должностях старших инженеров, карающихнечистых на руку. Кордо отщипнул от свежего бублика, огладил круглящийся живот и,досадуя на себя за слабость, принялся мерно жевать. Апраксин развеселился:мог бы представить Пачкун, что двое мужчин под сорок, не тупиц, нелодырей, трапезничают четырьмя бубликами, плавленым сырком и чаем,заваренным из пыли с чарующе восточным названием "байховый". Юлен вращалложечку, и размокшая чайная пыль всплывала со дна стакана. — Смущает даже не то, что крадут многие, а постоянная готовностьукрасть почти всех и каждого, причем крадут не только материальное, но всевообще — жен, неполагающиеся привилегии, неполагающиеся почести, уважение,должности… вакханалия краж. Апраксин грыз бублик, думать не хотелось, все передумано за эти годыпо сто раз, и, чтобы поддержать угасающую беседу, воспользовался приемомКордо. — Что ты предлагаешь? Улыбка рыжика заставляла прыгать веснушки по щекам. Кордо погрозилАпраксину. — Не воруй! Спер мой любимый вопрос. Кордо смеяться не хотелось. Видишь ли, собирался высказаться он, всеслишком зажато, закручено, парализована воля пробовать. Если б возможностьдиктовать человеку-производителю волю высшего давала толк самым удачным,оказалось бы рабовладельческое общество, там работающий не то что зависелот начальника, а попросту принадлежал ему, как вещь, но… дело не шло.Несвободный мозг не работает. Причем, рабовладелец хоть заботился о рабе;кто станет в здравом рассудке рубить топором собственный стол илиразносить в щепы финский гарнитур? Бессмыслица! Будешь холить и лелеятьраба — твое, если ты не садист, конечно. И еще, собирался предложитьКордо, известный экономист и литератор возвестил, что милосердие наиболееоправдано экономически. Только за эти слова я б ему воздвиг памятник.Соединить нравственное и производственное, увязать в один узел? Во весьголос заявить, что нищенство, бедность безнравственны? Блестяще! Выходит,нравственность влияет на производство, да еще как. Возьми японцев, отчегосыны восхода поставили на колени весь мир? Стонут народы, слезамизаливаются американцы, англичане, немцы, что у них мозги малолитражнее?Нет и нет; работать не умеют? Это немцы-то, американцы? Каждый рассмеется,так в чем же дело? А вот скажи мне, где в мире страна самой высокойкультуры? Замер! Так и есть. Япония, любой согласится. Выходит, культурастраны определяет мощь ее фабрик и заводов… а у нас, брат, заговор тупицповсюду, одно мурло другое за уши тащит, будто чем человек безграмотнее,чем хуже владеет родным языком и ремеслом, тем он вроде б патриотичнее,ближе к земле, к народу. Чушь! Всю кашу заварили, чтоб пролетария поднятьдо уровня интеллигента, а не интеллигента опустить до уровня баб,лузгающих семечки на деревенской завалинке. У нас, друг любезный, главныередакторы иные через слово запинаются. Всего этого Кордо не сказал — сумбурно — да и выхода после обличенияне видно, делать-то что? Творят новое! Тут слышу с трибуны член коллегиивещает: "Мы эту проблему мудируем!". Спутал, понимаешь, муссируем ибудируем… Так вот и мудируем, брат… Апраксин не хуже Кордо понимал: вокруг плохо, а как сделать, чтобстало хорошо? Фердуевская дверь вырастала непреодолимой преградой на путик справедливости, число дверей таких множилось, образовывалисьизолированные форпосты, сливающиеся в неприступную стену, тянущуюся изкрая в край горизонта, нигде не начинающуюся и нигде не обрывающуюся… Кордо повертел убогую коробочку с надписью "байховый". — Гражданская самооборона против жуликов?.. Гэ эс пэ жэ! Недурно снашей-то любовью с сокращениями. Исполком Гэ эс пэ жэ постановил!Иностранная комиссия Гэ эс пэ жэ рассмотрела на очередном заседании!Пленум правления Гэ эс пэ жэ определил! Республиканские организации Гэ эспэ жэ усилили работу по контролю!.. Тоскливо, брат! Апраксин разоткровенничался: ходит уже вторую неделю за жиличкой совторого этажа, высматривает — иная жизнь, иная планета, вроде, как налугу, если ляжешь лицом вниз к траве, приглядишься и видишь в безмолвиитихом, прокаленном солнцем кипит жизнь да еще как: один тащит, другойгрызет, третий осваивает новые территории, четвертый зарывается в землю,чтоб налететь тут же на пятого, вылезающего из-под земли… Таскаюсь зажиличкой со второго, как хвост, знаю все ее контакты, знаю как деньстроится, знаю, чем промышляет… пока вчерне, если покопаться, всплывутподробности и куда с ними? Заявиться в милицию! Вот, мол, коллеги,результат многодневных бдений, а они мне: свихнулся, дядя? На доносыпотянуло? И вроде, тоже правы… Про заговор тупиц Апраксину понравилось, смахивает на правду: никтосознательно такой заговор не организует, не собираются с опаской на тайныхквартирах, не перезваниваются из автоматов, прикрывая ладошкой телефон, нешлепают листовки на ксероксах, не шагают с плакатами по улицам,самовоспроизводящийся заговор, тупица тупицу издалека примечает и начинаеттащить, ласкать — выгод много и конкуренции нет — не подсидит, и самому ненадо рвать ноздри, опять же тупица верностью хорош, никогда не взбрыкнет,куда ему тупице податься? Предан будет собачьи, если ты его к корытудопустишь… выходит, для иерарха, для чиновного воителя тупица всемхорош, одно плохо — работа стоит, так работы никто и не требует; а уж еслитупица присягнул идеалам государственного учения, тогда и вовсе, твори,что возжелаешь, ересь не прощается, а плохая работа не со зла же,способности у всех разные, а кормиться всяк хочет. Возникает вопрос, кто же предпочтительнее: слаженно, продуманновкалывающий еретик, или верноподанный тупица? При наших-то традицияхотыскать ответ легче-легкого… Горячее питье, бублики, сырок, остатки варенья, ублаготворив утробу,расслабили, делиться размышлениями Апраксину не хотелось, быть может,Кордо и сам думал схожее или тождественное, Господи, одинаково негодуютполчища разумных людей, а рати чиновных тупиц истопчат и несутся к ложнымцелям в славе и достатке, опустошая родную землю, обкрадывая грядущиепоколения без малейшей для себя опасности держать ответ. Слава Богу,человек смертен. Живи сейчас, а потом посмеивайся с небес, как-то потомкиначнут отметки за поведение выставлять. Апраксин не знал, что его преследование Фердуевой не укрылось отчужих глаз, не знал, что слежку истолковали неверно, приписали не на счетФердуевой, а на счет Пачкуна и Дурасникова, объяснили интересом не кначальнице сторожевого воинства, а злобой к начмагу дону Агильяру ижеланием уесть зампреда. Люди Филиппа в машинах с полосами по бокам и вавтомобилях вовсе неприметных, заставали Апраксина все чаще или в магазинеПачкуна или рядом, или видели, как подчиненные Пачкуна или он самотправлялись к Фердуевой — торги тряпьем и снабжение продуктом шли бойко,- получалось, если не вникнуть, что Апраксин пасет Пачкуна, а значитДурасникова, то есть берет под колпак зампреда, и выходило, что Дурасников- хвала его нюху — учуял беду загодя, проявив недюжинную сметку. Филипп-правоохранитель обожал самолично пугать сведениями. СейчасДурасников потел перед Филиппом, избегая встреч с глазенками-пуговками.Филипп жевал кончик карандаша и плел несусветное: похабные шутки,исковерканные анекдоты, перевранные до неузнаваемости сплетни…Дурасников привык: зазря Филипп не вызывает, если б соскучился сам бызаглянул. Зампред ждал терпеливо, тоскливо прикидывая, что не дотянул вбезмятежности до банной субботы. Филипп не любил Дурасникова, но был с Трифоном Кузьмичем одногопомета: одинаково гоготали над несмешным, одинаково чурались людей,выписывающих толстые журналы, не понимая, как можно всерьез читатьотличное от справок, а директивные органы, одинаково не жаловали умников,справедливо чуя в очкастых, носатых, бледных, приличных, добротнообразованных прямую угрозу. Филипп догадывался, что и он не любДурасникову, и все же судьба повязала их накрепко, симпатии тут в счет нешли; клановость правила бал — клан невежд ширился, мощнел и, не встречаяпрепятствий, наглел в ублажении гложущего своекорыстия. Большого ума ненадо, чтоб уяснить: монолит начинает разрушаться с мелких трещинок,оттого-то сколы, щербинки и царапины на поверхности аппаратного монолитаволновали всерьез. Филипп Лукич откинулся, радостно оглядел Дурасникова, будто собираясьсообщить восхитительное и неожиданное… и огорошил: — Точно, пасет тебяумник, дался ты ему, бедняга. Дурасникова прошиб пот. Сволочь, Филипп, даже не пытается скрыть, чтоему пригвоздить коллегу в радость, однако помогать обречен из страха засвою шкуру и для преподнесения урока, чтоб другие не повадились рыться внеположенном. — И что? — не утерпел зампред. — Пугнуть его? Дурасников сжался: вот оно что. Шмыгнул носом, времена опасные, есличто вылезет, не отмоешься. — Пугнуть или как? — не унимался Филипп. — Тебе решать. Дурасников мялся. Филипп мог вести двойную игру, мог даже записыватьих беседу. Свинья! — Кипел, негодуя, Дурасников. — Так как пугнуть или погодить? — Филипп определенно блаженствовал. Дурасников голоса не подал, лишь согласно кивнул. От Филиппа тактикамолчания не укрылась, блин лица дрогнул, как гладь воды, вспученнаяподымающейся со дна массой. Филипп заискрился улыбкой, жутковато обнажаядесны. — Выходит, я про пугнуть не боюсь спрашивать, а ты впрямую ответитьопасаешься? И правда, Дурасников, пристукнул кулаком по столу, не рискнул быФилипп сто раз талдычить про пугнуть, если б шла запись. Нервы подвели,задергался лишку. Дурасников напустил на себя обычное аппаратное молчание,закаменел скулами, заиграл желваками. — Пугни, — и на всякий случай добавил, — не слишком… такпредупредительно… — Это мы сообразим, спасибочки за совет. Зазвонил телефон. Филипп хватанул трубку, сразу напомнив безумиемсвирепого взора голодного бульдога, однако на глазах оттаял и дажекокетливо — Дурасников никак не ожидал — пролаял в трубку: — Спасибо, не забыла, а я вот сам не помню, все в трудах праведных,работы по горло. М-да кое-кто… у нас… еще порой, м-да… честно житьне хочет. Или не может? — пошутил Филипп, рассыпавшись в топорныхкомплиментах. После болтовни по проводам Филипп пояснил: звонила привязанность, избывших, года три назад зароманились, поздравила с днем ангела. Филиппзапамятовал. Дурасников терпеливо выслушивал вздор о похождениях Филиппа, пропрелести поздравлявшей, про ее хваткость, про умение проворачивать такиедела, что твоему Пачкуну и не снились, неожиданно определил Филипп,показывая, что связи Дурасникова с начмагом "двадцатки" ему ведомы.Дурасников моргал, прикидывая, зачем ему все это, только обратил вниманиена отчего-то поразившую фамилию — Фердуева, попытался представитьобладательницу такой, а потом из глубин памяти всплыло: Пачкун упомянулэту фамилию, а вот в какой связи не припомнить. Филипп замолчал. Разговор иссяк. Хозяин кабинета умел показатьвнезапную занятость, и недавнее душевное расположение ничуть негарантировало от вспышки грубости. Дурасников пожал короткопалую лапу,глянул на толстые папки дел на столе Филиппа и вышел, уныло сознавая, чтои его подноготная описана и продыроколена. В кривом переулке близ Арбата, в пятиэтажном доме с единственнымподъездом — облупленные квартиры, плюс дверь резного дерева — обреталасьподруга Наташки Дрын. Светка Приманка… Прозвище высвечивало с предельнойяркостью жизненное предназначение тоненькой, синеглазой девочки,обезоруживающей постоянной готовностью расхохотаться. Светка занимала комнатенку, заставленную фикусами от предыдущейвладелицы и коробками импортной радиоаппаратуры: магнитофоны, дискеты,видики и мониторы складировались у Светки ее дружками, там же проводилисьторги. Светка имела процент с реализации, а также возможность накалыватьжирных карасей, приобретающих вожделенные музыкальные ящики. Близость кцентру придавала жилищу Светки притягательность и желанность; за счеткупцов набивался холодильник, к тому же Светка редко оказывалась одна всвоем углу, а мужики мелькали перед глазами сотнями. Освобождалась ото сна Светка в половине одиннадцатого, шлепала покоммунальному коридору в ванную, облупленную, увешанную баками длякипячения белья, стиральными досками ветхозаветных образцов, шлангами ивелосипедными колесами; рьяно чистила зубы и каждый раз любоваласьизразцовыми плитками, оставшимися с тех еще времен. До переворота.Сине-зеленые изразцы уводили Приманку в иной мир, где себя Светкапредставляла толстовской героиней вроде Анны Карениной, неизменноокруженной ослепительными кавалерами, порхающей с бала на бал и вовсе непомышляющей расстаться с жизнью. Да откуда и знать-ведать Светке пропаровоз и рельсы, если кроме школьной хрестоматии по литературе неподвернулось ей ни единой книжки с тех пор, как Приманка хаживала вкоричневой школьной форме с черным передником и бантами, выкроеннымибабкой из тюля, что приволок дед трофеем из поверженной Германии. Светка тщательно прополаскивала рот и тыкала в промежутки меж зубовзубочистку: так велела врачиха. Напугала Светку до полусмертинадвигающейся перспективой потери зубов. Потеря предстояла не скоро, ноживость описания — посыпятся зубы, как горох! — добила Светку и, не знаяза собой других достоинств кроме привлекательности для мужчин, Приманка нена шутку озаботилась состоянием десен и счищала камень с зубов не режераза в год. Гинеколог и зубник! Более ничего не надо, думала Светка, и побережности отношения к собственному здоровью считала себя женщиной вполнедостойной. После ванной Приманка завтракала и думала о жизни. Надбивалаверхушечку яйца ложечкой, хотя Мишка Шурф — знаток этикета — не разпотешался и советовал с маху отсекать верхушку ножом, как за бугром. Неполучалось у Светки, да и процедура проникновения в яйцо нравилась долгая,не мешающая плавному течению мысли. Возьмем Дурасникова, с коим на субботунамечена баня. Что о нем сказать? Говно. Глазки заплывшие, жулик, властьюобласканный, цены себе не сложит. Мурло! Торговлю района держит в одномкулаке. Сколько же ему обламывается? И куда деньги девает? И такая сволотатож рассчитывает погреться в объятиях Светки и… не ошибается. Деньгиводятся, харчем затарена под завязку, а вот с квартирой беда. Нужна своя,без соседского сексотного догляда, и желательно в пределах Садового.Колечко родимое! Привыкла Светка к центру. Сочувствует подружкам,совершающим набеги из спальных районов столичной периферии. Не денег натакси жалко — деньги что, а настоишься на морозе в колготках: холод жгутомперекручивает, корежит придатки, потом набегаешься к белохалатникам домути в башке и кругов перед глазами. Светка прорубила дырку в яйце, зачерпнула желток, облизнулась, успелабросить взгляд в зеркало: мелькающий ее красненький язычок аж подбрасывалмужиков со стульев.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Все скоты, на один манер скроены! Скукота! Но и безних не проживешь. Все ж греют иногда, деньжат подбрасывают и понаблюдатьмужиков не хуже зоопарка удовольствие. Каждый пыжится по своему. Ктодобряка, значит, разыгрывает, кто умника, кто недотепу легкого, вобращении смешливого, кто мужлана немногословного, иные умудряются сменятьроли по три раза на дню и все, чтоб разжалобить, чтоб намекнуть, мол, я нетаковский, ка другие, есть во мне эдакий изюм заветный. Но Приманка-топроведала век назад, что изюм одинаковый у всех, и одинаковость мужиковпри их вроде бы очевидной разности забавляет Светку. Приманка намазала бутерброд икрой, черпала красную из литровой банки.Кто-то из ребят притащил третьего дня — под водку на переговорах окупле-продаже — из буфета киношного на Калининском, еще спросил: "ЗнаешьСветка, дедушка Калинин, добряк с козлиной бородой, девчонок малыхрастлевал?" — "Ну?!" — притворно изумилась Светка, а на деле ни струнка недрогнула в душе: удивительно если б не так… Баня, баня… размышляла Приманка, пропариться, конечно, не повредит,но настойчивость Наташки Дрын на этот раз сомнений не оставляла. Требуетсяублажить Дурасникова по полной выкладке: ласки, закатывание глаз, охи,вздохи, крики… Икринка упала не подол халата, и Светка, послюнявивкончик пальца, подняла беглянку и упокоила на краю блюдца. Для тренажазампред не повредит, да и то сказать, что ж Светке не приходилось скакатьпо постелям с людьми всякими-разными, отталкивающими и отвратными. А ещеслучалось, мурло тошнотворное оказывался на деле ничего себе исполнителем,даже нежным, неожиданно складно воркующим. Главное, чтоб чистый! Приманкапостукала ребром ладони по краю стола. Чтоб чистый! Потливых да вонючих нетерпела, а ежели нос дает добро, значитца любодейство проскочит без помех,подумаешь, графиня, а радость нехождения в присутствие, на службу, развене надо отрабатывать? После яйца Приманка перешла к чаю, тут же оставила Дурасникова, чтобобмыслить маету возвращения долга. В прошлом году стрельнула у Мишки Шурфаштукарь на Дагомыс, отдавать не хотелось, вроде она Мишке отработаланатурой, а Шурф считал, поди, что сам подарок — ему ж не двести лет, и нес бахчи за ус вытянули в стольный град — негоже ему бабам платить. Пустьлохи платят, на то они и лохи. Хуже того, выяснилось, что тысячу рублейШурф перехватил у Фердуевой, и неотдача Светкой долга травмировала даму,всегда вызывающую у Приманки серьезные опасения. Штука — не деньги, Светкадопускала, что если не отдать, все само-собой рассосется. Не станет жеМишка из-за копеечной, в сущности, суммы воду баламутить. Шурф недавнопригрозил, похоже в шутку, что у Фердуевой есть спецы по взиманию оброкови взысканию долгов, и что для охраны доброго здравия Приманки ей лучше невстречаться с такими, но Светка пропустила мимо ушей не слишком внятныйнамек, да еще прикинула, что Фердуеву Шурф приплел нарочно, чтоб надавить,пугануть, зная, как Светка виляет хвостом при одном упоминании этой дамы.Скорее всего, Мишка все выдумал. Известный враль. Ишь как кобенится из-заштуки, а ведь шептал не раз в ночные часы тексты — закачаешься, ну прямоРомео из разрубочной. Чай кончился, а вопрос отдачи долга так и не решился. Может надоестМишке, может, зачтет в оплату долга прошлогодние ласки: сладилось тогда кобоюдному удовольствию, особенно порадовала сцена ревности в исполненииАкулетты. Вот кого Приманка терпеть не могла: принципиалка! Подумаешь,только за валюту, а наши мужики, что ж не люди? Откуда в Акулетте этаспесь и шик? Ничего не скажешь, прямо с ног валящий! Акулетта держалаШурфа при себе для услады души, для поездок на отдых, для того, чтоб Шурфвыгуливал ее в качестве постоянного ухажера в приличные компании, гденикто не догадывался о промысле Акулетты, а если б кто и нафискалил, то неповерили б — из зависти чего не наплетут. Зависть у нас стала вроденационального спорта: сам не можешь и другой не моги. Равенство! И вот незатейливая Приманка, лучеглазая девочка, по повадкамотличница и тимуровка, защитница стариков и бездомной живности — уводитМишку Шурфа из-под носа Акулетты. Афронт! Скандал! Приманка включила телефон, и аппарат сразу затрезвонил, будто с цеписпустили. Светка слушала, не перебивая, на листке записывала часы приемакупцов и обмирающих по музыке и фильмам клиентов, старалась незнакомыхдруг с другом купцов, носами не сталкивать. Отвод телефона в комнату -параллельный аппарат — Светка оплатила соседям, каждому отдельной суммойтайно от прочих, поэтому, когда мастер с телефонной станции присоединил ейтрубку с памятью, никто не возникал, а в Светкиной жизни телефон решалвсе. После полугода соседи начали закипать, Светка еще раз оросиларазгоряченные глотки денежным вливанием. Шурф позвонил, как раз, когда Приманка решала: сжевать скорлупу иливоздержаться. Скорлупу жевала для крепости костей, посоветовал Мишка,побожился, что сам хрумкает скорлупу всякий раз, когда употребляет яйцо. — Мать, — начал Шурф, не потратив время на приветствия, — мать, бабкигони! Светку распирало желание пошутить: — А как же любовь, Миш? Шурф, видно, говорил с кем-то еще, отдавал команды то ли грузчикам вмагазине, то ли Маньке Галоше, одержимой уборкой пачкуновской "двадцатки".Лясы точить Мишка не желал, рявкнул желчно и грубо: — Гони бабки, тварь. Опоздаешь, пожалеешь! — швырнул трубку. Светка уселась напротив зеркала в раме и занялась косметикой — всегдауспокаивало. В обработке лица Приманка толк знала, никогда не торопилась,тщательно наносила грим, придирчиво осматривала в зеркале возникающиеметаморфозы, рисовала себя, будто художник картину; иногда отступала отзеркала на шаг-другой, кривила губы, стирала ватным тампоном неверноположенный мазок, всматривалась в свой лик, строила гримасы или каменелакаждой мышцей лица, чтобы ухватить точнее несовершенство тона или егоглубины, или цвета, или недостатки в приставании жидкой пудры, илиобнаружить различимые частички туши на ресницах. Лицо свое Светка обожала, именно такое как есть, со смешливымиглазами, вздернутым носиком, с крупным ртом, весело приоткрывающим ровныезубы, Светка напоминала симпатичную птаху и чем-то Буратино с укороченным,вполне нормальным носом. И, конечно, волосы достались заглядение:златоструйные, обильные, тяжелые на вид и прохладные, щекочущие на ощупь. Дал Бог, размышляла Светка, а мог и не дать, тогда что? Никогда неперехватывать восторженных взглядов на улице, брошенных то тайком, то воткрытую, а иногда и с вызовом. Что ни говори, приятно. Вроде внешность неглавное в человеке, все мелят о душе и прочих тонких материях. Шалитеумники! Не верю я вам, да и сами не верите: ловлю не реже других взглядыиз-за очков, брошенные куда как умными мужами, сразу видно по толстеннымпортфелям, степенному виду, по этакой обшарпанности, всегда отличающейработников умственного труда. Трубка мигнула красным глазом — Светка отключила звонок, проведяпосле завтрака основные переговоры дня — раз мигнула, еще и еще. Светкаотложила кисточку с треугольником мягких колонковых волосинок на конце. — Ал-ле! — чуть недовольно начала Приманка и съежилась, услыхавкомандирский глас Наташки. Дрыниха проверяла готовность, предупреждала,что если Светка соскочит, даст задний ход, Наташка уготовила самые тяжкиекары. Наташку терять не хотелось: по нашим временам знакомцев из продмаговгонят взашей разве что придурки, остолопы да голопопая голь перекатная,прикованная к окладу, что Прометей к скале. Про скалу и Прометея Светкауслышала от Мишки и запомнила, не ввиду особой тонкости наблюдения, авосторгаясь картинкой, встающей перед мысленным взором. Вроде как на югах,на горе Ахун, вокруг склоны, поросшие густыми лесами, и вдалеке, в дымке,к скале прикован многозвенной, тяжеленной цепью красавец-мужик,напоминающий тех, кто приоткрывает дверцу в сезон на прибрежных дорогах,приваживая краль под стать Приманке. По усам и бровям красавца плывутоблака, а печень или все же скалу — расклевывает хищная птица невиданныхразмеров, и губы красавца, закусанные до крови, дергаются, пока Светка,поглощая шашлык с пылу с жару, оглядывает мученика, не пытаясь помочь,понимая, что мужик пал, не отвертеться, и запивает тающие во рту кускибаранины, изредка бросая взгляды на мужчин, что привезли Светку на вершинугоры к белой башне, вздымающейся к небесам, на первом этаже которой, сидяна грубо сколоченных табуретках за круглыми пиршественными столами безскатертей, можно вкушать невиданного совершенства мясо. Прометей с его бедами волновал Светку постольку, поскольку скорееслужил напоминанием, что есть другие края, где снег редкость, где плещетсяморе, где на рынках в кружении меж рядов покупаешь то бастурму, цветомнапоминающую свеклу, отороченную оранжевым кантом присыпки из красногоперца, то нежнейшего соления сулугуни, то травы анисовых привкусов, точурчхелу, то виноград с ягодинами, будто из кусков шлифованного янтаря.Хотелось к морю, к мерному гулу прибоя, к гомону чужих голосов, тянуло кприпляжным буфетам, собирающим толпу не щедростью выбора, а возможностьюрассмотреть друг друга, мужикам оценить пляжных дам, дамам выставитьпроходные — или не проходные — баллы мужчинам. Светка завершила разрисовку лица, переоделась, чертыхнулась, налетевна телевизор в ящике, пытаясь открыть дверь в коридор. Снова мигнул воспаленным глазом телефон; Приманка замерла внерешительности… плюнуть, но глаз мигал и мигал, не позволяя пренебречьпризывом. Светка ухватила трубку и будто споткнулась о голос Фердуевой. — Здрасьте, Нина Пантелеевна, — Приманка величала по имени отчествувсего троих в своей жизни; бывшего отчима, одного учителя (в школе костальным избегая обращаться) и Фердуеву. Приманка присела на край стулаперед зеркалом и даже сквозь слой грима проступила бледность. Почуваев серьезно готовился к прибытию гостей в субботу. Выдраил банюдо пахучей желтизны, вымел коврики в хоромах для чаепития, обтер от пылилюстры и светильники, проверил электропроводку. Расставил напитки вхолодильнике так, чтоб арсенал бутылок окидывался единым взором. Выбросилтри подзадных фанерных кругляка, обшарпанных и не соответствующих рангугостей и уровню приема. Потом занялся вениками, отдельно проверил крепостьсвязки, обобрал березовую густоту от пересохших листиков, чтоб меньшегрязнить на полках в парной. Проверил наличность эвкалиптовой настойки, атакже двух бутылок пива особенного сорта, дающего хлебный дух, дурманный икружащий голову. Отставник Эм Эм Почуваев двигался медленно, лишнего не делал, считаявсю жизнь, что спешка — торная дорога в могилу до срока. Бассейн три начетыре метра, облицованный раздобытой Васькой Помрежем плиткой,завораживал чистотой и продуманностью компоновки, под потолком попериметру бежали уложенные в деревянные пазы лампы дневного света, поуглам бассейна зеленели пальмы в кадках и заморский цветок-богатырь -гордость Почуваева, круглый год усыпанный пурпурными цветами, соседствовалс удобной деревянной скамьей для отдыха. В парной Почуваев проверилсохранность четырех самшитовых вееров времен набегов советских спецов вКитай, подцепленных на аккуратных латунных гвоздиках, постучал ногтем потермометру, выверенному до долей градуса, ногтем выколупнул пыль из пазавокруг шкалы. Покинув банный домик, Почуваев нырнул в погреб, занялся солениями имаринадами; закусочная библиотека отставника размещалась на стеллажах,убегающих к потолку, вместо книг (корешок к корешку) выстроилисьразновысокие банки, за стеклянными стенками коих покоились чудеса,напоминающие кунсткамеру, где в формалине, в колбах и склянкахудивительных форм, сохранены невероятные, когда-то живые твари или ихорганы. Почуваев любил свою библиотеку, оглядывал вдумчиво, восхищаясьживостью сохраненных цветов и оттенков, иногда ставил банку на ладонь илюбовался на просвет, разглядывая каждую веточку укропа, каждый листиклавровый, каждую перчинку черную, точь-в-точь булавочная головка — безиглы разумеется. Из ящика из-под привозного масла Почуваев извлек мощный фонарь иначал изучать банки, будто врач рентгеновские снимки больных, прозрачностьжидких сред притягивала, волшебство и только. Мир внутри банки казалсяПочуваеву таким же полным жизни и таинства, как в аквариуме. Каждыйогуречный срез имел свой лик, отличный от других, каждый маринованныйкабачок цветом, толщиной кольца, узором семечек выказывал отличие отдругих, претендовал на не общее выражение лица, каждый патиссон напоминалтолстомясого повара в лихо заломленном колпаке, и даже крены, в коихупокоились каждый из овощей, виделись разными; кто застыл, подбоченясь,кто вольготно, кто распластался на дне банки, надеясь последним попасть врот закусывающему, кто парил в верхних слоях банки, полагая не безоснований, что именно верхнего оценят по достоинству, а средние и нижниепроскочат без восторга жующей публики. На свободный стеллаж Эм Эм принялся выставлять дары к субботе,подбирал не торопясь, восхищаясь букетами рассольных трав в банках,тонкостью стебельков, неправдоподобием узоров ветвящихся трав. Помидоры в банке лежали, напротив, одинаковые и напоминалипокрасневшие от стыда пинг-понговые шарики один в один по размеру, заторазнообразие оттенков красного, оранжевого в помидорах могло поспорить сразноликостью кабачков. Однажды Почуваев насчитал более десятка оттенковкрасного и столько же оранжево-желтого и пожалел, что не малюет кистью,как сосед по даче. Дал бы Бог Почуваеву верный глаз и твердую руку,живописную хватку, отставник не писал бы реки в туманных берегах илипредрассветные рощи, или зимние дали в дымах и розовато-голубоватыхотсветах лютых морозов, Почуваев творил бы на холсте или бумагеединственно банки, не сомневаясь, что каждая заслуживает иметь собственныйпортрет, хотя бы потому, что пейзажи вечны, а банки, вернее их содержимое,тленно и живет на свете малый срок. Эм Эм налюбовался помидорами и перешел к банкам с грибами: в однойпокоились только ножки белых, в другой только шляпки, в третьей затаилисьопята. Почуваев знал, что лучшая банка для глаз — со шляпками белых, а дляязыка — с опятами, хотя и зрелищно опята могли соперничать с титулованнымисобратьями, и круги репчатого лука в банке опят смотрелись чудеснымобрамлением десятка и более крошечных грибных головок. Красиво. Почуваеввздохнул, жалеть не жалел, для того и трудился, чтобы угощать, но ксодержимому банок испытывал чувство, схожее с отцовским, вроде как отдаешьдочь единокровную в руки проезжего молодца. Оценит ли, поймет сколькотрудов в дитя вложено? Слева, впритык к дорожке, ведущей от дачи к бане, штабелями залеглидровишки, корм для камина. К дровам Почуваев тож вожделел, оглаживалаккуратные кладки поленьев, любуясь неповторимыми узорами спилов,прикидывая возраст чурбаков, породу и без труда представляя дерево летнейпорой, когда в шумливых листьях безмятежно порхали птахи. С природойПочуваев ладил, общался накоротке, любил уединение хоть летних дней, хотьзимних вечеров, когда никто не крикнет, не нарушит восторг души, неозадачит нелепым суждением, не выведет из равновесия окриком. Такслучилось, природу боготворил, людей — будто они и не природа вовсе — нежаловал. Губители люди, все как один, так подсказывал Почуваеву прожитыйопыт. Губители. Каждый свое кромсает, кто себя губит, кто ближнего, кто исебя и ближнего, и все-все вокруг, будто из огнемета поливают. Субботний прием обременял отставника лишними хлопотами, поселяянепокой в круглой крепкой голове на короткой шее, не восторгали Почуваеваожидаемые гости, да и вообще хоть какие бы не вознамерились нагрянуть — ненравились; однако разве всласть всю жизнь проживешь? Почуваев давнозарубил на носу: любое неприятное, суетное, нервнодеятельное отливается вконце деньгой, а денежки он привечал.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Весь окоем его банок, дачных угодий,бани, липового цвета, собранного для сушки на чердаке, яблонь, аккуратноподвязанных и укутанных в ожидании лютых зимних холодов, весь Почуваевзависел единственно от денег. Да и у других тож, понимал отставник, да ичто другие? Раз Бога нет, о других размышлять дурость сплошная и ничегоболее. Присел на ладно срубленную скамью, глянул на припорошенный снегомучасток земли в проплешинах прошлогодней травы и увидел тюльпаны наяву,прямо среди снегов, ясно, невидаль, а Почуваев зрит натурально, хотьтрогай, а еще говорят, у солдафонов воображение хромает, ого-го-го, ещекак взмывает, и у каждого, только всяк свое воображает. Вернулся в погреб,распечатал крохотную, почитай, майонезную банку, вытянул патиссон,разрезал на дольки одна в одну и употребил с виноватым видом, будтоизвиняясь перед маринованным овощем за вторжение и поруху. Мишка Шурф после звонка и Приманке поторчал минут десять за будтовыметенным метлой мясным прилавком и отбыл в нижние пространства, гдедевки из молочного отдела гуляли то ли новоселье, то ли удачный аборт, толи черт его знает что — Мишке без разницы, но девок обижать не хотелось,и, спускаясь, Мишка уже обмозговал горсть анекдотцев, как раз по зубамприглашающим. Мишка в продмаге Пачкуна числился аристократом, и даже донАгильяр с Мишкой считался, держал себя в руках, зная, что связи мясникаобширны и ветвятся в самых различных областях. Мишка запросто плюхнулся на тарный ящик, прикрытый листом картона,потрепал розоволиких молочниц, всплеснул руками, глянув на снедь, и сразузарядил общество пахучей историей. Девки хохотали до слез, подливалиМишке, и Шурф прикладывался к выпивке, едва глотая, скорее мочил усы, лишьбы не обидеть высокое собрание. Девки с возмущением пересказывали, какобнаглевшие покупатели пялятся на весы, как не устраивает их толщинаоберточной бумаги, как за пятак готовы перегрызть глотку. Мишка кивал,разделяя возмущение, впрочем блюл и свою устоявшуюся репутациюсправедливца и пытался прояснить позицию покупателей, коих обстоятельствазагнали в самый угол, исхода откуда не предвидится: и, конечно, если б всюстрану поставить за прилавки, тогда б люди жили всласть — мы-то, подмигнулШурф, знаем, но трудность державы как раз в том и состоит, что людейбольше, чем мест в торговле, и выходило, что девки в белых халатах, иМишка, и Наташка Дрын, и сам дон Агильяр — люди особые, меченные судьбой. Мишка так до конца посиделок и не врубился, что отмечают, — витал воблаках, но поднялся тактично, где-то в середине празднеств, чтоб датьдевкам перемолоть накипевшее без чужого уха — могли его опасаться, все жособа приближенная к трону, и отбыл в разрубочную к Володьке Ремизусогласовать обед. Ремиз как раз торговал музыку: приобрел недавно установку длякомпактных дисков и теперь менял пластиночный парк на си-ди. — Ты че, — Армстронг, прыщавый, безгубый торговец пластинками икассетами, неподдельно возмущался, — в Штатах сейчас новый альбом с однойпластинкой восемь гринов, а си-ди тридцать. Сечешь разницу? Все… спомощью лазера наворачивают борозды, — Армстронг ткнул в металлическийдиск. Ремиз изучал полированный круг платинового отсвета и готовил себя квеликому перелому цен. — Тут чего? — осведомился Вовка. Армстронг победно оглядел мясников. — Самая фенька. Ю два! И… Ремиз неожиданно вскипел: — Знаешь, я твою Ю видел на …, — сплюнул, растер плевок покаменному полу. Шурф веселился от души. Видно, заломил спекуль безбожно. — Вов! Остынь, зря завелся. Вынь кипятильник из зада. Армстронгчеловек интеллигентный, ты тоже …; он предложил, ты, …, можешь небрать. Мальчики, в какой стране нам довелось родиться! Ремиз исподлобья глянул на Шурфа и впрямь выпустил пар. — Новье? — обратился к Армстронгу. — Ну, Вов, — торговец музыкой тож сразу оценил, что Шурф пламя сбил,молодец Мишка. — Свежак! Джордж Майкл — раз, "Деф Леппард" из Шеффилда -два… Ремиз полез за бумажником; перебил Армстронга: — Шеффилд, говоришь? Это хорошо. Бабка, помню, все талдычила: лучшиеножи из Шеффилда, а бабка толк в жизни знала, до переворота выпало пожить. Ремиз сложил коробочки с дисками одну на другую. Армстронг упряталденьги, обратился к Шурфу: — А ты, Миш, не интересуешься? Шурф перебрал коробочки с дисками, полюбовался картинками, ссыпал взев кожаной сумки музыкального жучилы. — Крутой больно ты стал, — серьезно подытожил Шурф. Армстронг не кручинился, Ремиз отоварился на славу, и день спекуля непропал. — Миш, ты пойми, искусство, брат! Облагораживает душу. А чего несделаешь ради души разлюбезной. Духовность, брат, сейчас в цене, идет нехуже свиных отбивных. — Ну это ты брось! — возмутился Ремиз, и все трое поняли, что шутникАрмстронг перебрал в оценках. — А ну-ка я тебя посажу на общегражданскийпаек! Шурф поджал губы. Ремиз опустил глаза долу, чтоб шутейные искры невыдали пустяковость устрашения. Угроза возымела действие. Армстронготступил на шаг к стене, в немой мольбе приложил сомкнутые ладошки кгруди. Все трое рассмеялись. — Потопал, мужики. — Армстронг испарился, избегая встречи с дономАгильяром: Пачкун по причинам малопонятным терпеть не мог спекулянта.Ремиз полагал, что из-за неряшливого вида, Шурф допускал, что из-запрыщей; Пачкун проникся брезгливостью к Армстронгу, не желая, чтоб тотдотрагивался до продуктов — вдруг по воле случая кусок мяса к столу донаАгильяра попадет клейменый нечистой лапой спекуля. Ремиз еще раз перебрал коробочки, губы его шевелились. Мишкатерпеливо ждал: нельзя вторгаться во внутренний мир человека, только чтоотслюнявившего пятихатник в оплату своих придурей, грех не дать такомучеловеку миг-другой насладиться приобретенным. Ремиз упрятал коробочки. — Звучание, Миш, отменное… каждая струнка отдельно поет. Шурф сдвинул свиную ляжку, отложенную Ремизом для неизвестногоклиента. — Обедать будем? — А как же? — голосом известного актера изумился Ремиз, и то, чтообычно мрачный Ремиз пытается шутить, даже ерничать, свидетельствовало,что Володька возбужден, не без грусти расстается с деньгами, что делалоего в глазах Шурфа обыкновенным человеком, реагирующим на невзгоды жизни,как все, и потому достойным сострадания, как все. — "Риони?" — уточнил Шурф. Ремиз не расслышал. — Поставлю кресло посреди комнаты, сяду и… будто оркестр специальнодля меня наяривает. Кайф… Тащусь… Шурф протянул Ремизу дубленку с бобровым воротником — недавнееприобретение Вовки. Ремиз надел дубленку, нацепил очки в тонкой оправе,хотя зрел, как ястреб, нахлобучил твидовую шляпу с тонкими полями -президент "Дженерал моторс", да и только. Шурф влез в исполосованнуюмолниями, утыканную замками кожаную куртку, и разрубочная опустела. Фердуева задавала инструктаж. В первом ряду, низко склонив голову,громоздился Почуваев, через два стула от него развалился, широко раскинувноги, Васька Помреж, вообще мужчины угнездились ближе к сцене,женщины-сторожа, немногочисленные — не жаловала слабый пол Фердуева -жались по стенам или в дальних рядах. Фердуева, вся в черном, как ангел ада, сверкала глазами ибесстрастным голосом перечисляла прегрешения последних недель. — Клиенты недовольны размещением. Для общего сведения: Пуксо МарьИвановна застилает бельем, застиранным до дыр. У нас что нет фондов наразвитие? Жадностью случившееся объясняю. Учтите! — Присутствующие понуромолчали. Раздавленная Пуксо мелко и часто дышала, как дворовый пес в жару.- В институте истории уборщицы устроили свару из-за пустых бутылок. У насразве не отлажено, что кому причитается и по какой цене. Кто вводитновации, ярит уборщиц, нарушает договоренности? — Взгляды уперлись врозовощекого блондина с бородавкой на верхней губе. Фердуева тоже впиласьв отталкивающий кругляк красноватого мяса, уродующий вполне благообразноелицо блондина. — Учтите! — Фердуева не произнесла фамилию, и все поняли,что до конца расположения Фердуевой блондин не утратил. — Есть жалобы от клиентов, будто дерут с них, как при обеспечениидевицами, а девиц и близко нет, или, хуже того, подгонят срам да и только,каких. — Фердуева глянула на Помрежа, Васька не один отвечал за девиц, нослыл непререкаемым авторитетом в поставках живности, и недовольствоФердуевой в первую очередь касалось Помрежа. Почуваев оживился: приятно, когда коллегу протирают скипидаром; невозносись! Не считай, что подвал тебе одному подмигнул, что ты первый обнем укумекал, до ума дело довести кропотливый труд нужен, тут без хваткиПочуваева не обойтись. Фердуева листанула бумажки с пометками. — Еще вот жалобы младшего сержантского состава. Никуленкова принеслаэкипажу ПМГ четвертной, хотя давно установлено, меньше стольника в концемесяца не давать. Люди нервничают, рассчитывают на одно, на поверкудругое. Мы нарушаем ранее выработанные договоренности. Что, Никуленкова,мало зарабатываете? Учтите, раскачиваем лодку. Зачем? А мягкая мебель изхолла четвертого этажа, что, якобы, пошла под списание по негодности, не ввашей ли квартире всплыла? Я не против того, чтобы люди хорошо жили, но… Фердуева любовалась цветами на столе: помнят чертяки, что начальницачтит розы, особенно бутоны тугие, еще только готовящиеся стать цветком.Живет гвардия сторожевая с ней, как за каменной стенкой, и не знает, чтоесть враждебные группы, правда, в чужих районах, но только начнись свара,не дай Бог, все дело погубят. Фердуева уже провела переговоры с умереннымииз двух соседних районов, похоже, вырисовывался союз, но два агрессивныхрайона на севере столицы ее пугали, сговориться пока никак не удавалось.Фердуева давно смекнула: в масштабе города дело развалится, если не найтиточек соприкосновения соперничающих групп. Слава Богу, деньги есть кудавложить. Один Чорк отмывает ей сотни тысяч, времечко золотое, но допуститькровопролития Фердуева не хотела, равно, как не допускала подозрений вслабине. Молодняк из северных районов упирал на малость фондагосучреждений на их территории, колол глаза обилием площадей в центре. Чтож, Фердуева провинилась, первой раскрутив выгодное дело. Шла впотьмах,кралась на ощупь, опыта никакого, одна вера в удачу да в прикрытиеФилиппа. Теперь гостиничный фонд Фердуевой работал по ночам четче, чем вуправлении высотных зданий. И не думалось ей, что возникнет междоусобица,мелкие стычки тревожили запахом большой войны. Воевать глупо, нештомальцам-северянам невдомек? Все в проигрыше. Фердуева уже три разавстречалась с их делегатами и каждый раз расходились с прохладцей. Фердуева вытянула из вазы одну розу, положила на колени. — Кто хочет высказаться? Лучше б молчали… особенно тревожила необходимость создания мощныхохранных дружин, кадры есть, сбить их в кулак дело дней, но денег войскотребует немалых, пощекотала кончик носа бутоном, вдохнула тонкий розовыйзапах. Чорк не подведет, не бросит, к тому же понимает, таких, какФердуева, лучше в угол не загонять, для всех лучше. А другие районы, изнесоюзных Фердуевой, еще свое отношение к конфликту не определили.Выжидали. И как раз их выбор более всего волновал Фердуеву: еслинейтральность, как они уверяли, то куда ни шло, но если в сговоре решилисожрать владения Фердуевой, ее пышные угодья в центре, войны не миновать.Цветок выпал, изогнулся рядом с красивыми ногами Фердуевой. Почуваев первым отлепил зад от сидения, вскочил, переваливаясьванькой-встанькой, подал упавший цветок в руки хозяйки: ни благодарности,ни кивка, но Почуваев не сомневался, очко в его пользу, победно чиркнулвзором по вроде бы дремлющему Ваське Помрежу. Пожалуй, один только Помрежв этом зале представлял в полном объеме тяготы надвигающихся времен. Порарвать когти, но только крысы покидают тонущий корабль; Фердуева сделала изнего человека, напитала бабками, всегда в частных беседах подчеркивалаособое к нему отношение и (если не допускать, что так же она оглаживала идругих) расположение, плюс щедрые выплаты втайне от прочих заставлялиВаську Помрежа испытывать к Фердуевой смешанное чувство благодарности идаже восхищения. Сейчас, глядя в зал и не замечая обращенных к ней лиц, Фердуевадумала о Мишке Шурфе с крепкими связями в северных районах. Мишка ужегодами выказывал почтение Фердуевой и негласно числился в свите еесоветников. Мишка щупал северян по заданию Фердуевой, приносил иногдаинтересное, но хозяйку все эти годы не покидало ощущение, что Шурф можетгнать треп в обе стороны — агент-двойник, Мишка слишком хитер, чтобы егонадежность представлялась безупречной. Именно Мишка уверял ее позавчера,что состоялись контакты северян с группой нейтралов и что среди нейтраловесть шальные головы, считающие резоны северян приемлемыми, а империюФердуевой слишком быстро растущей и мощной. У Фердуевой среди северян обретался один верный человек, всего один,его хозяйка законсервировала, боясь разоблачения, до времени, и решилаиспользовать в самой аховой ситуации, смертельной и скоротечной. Не желаяжертвовать своим человеком среди северян, Фердуева не могла на все стопроверить Мишку Шурфа, приходилось считаться с его искренностью. — Миш, воевать или нет? — не раз переспрашивала Фердуева. Шурф отвечал уклончиво: — Сейчас нанести удар к нашей выгоде, они еще не сбиты в кулак, норазгром иногда подхлестывает пуще ровной житухи, сытой и плавной. Битыеподнимутся, это не вопрос. И значит — стенка на стенку, снова и снова,долгая изнурительная война на выживание, а если так воевать, то жить-токогда? — Миш, так воевать или нет? — строила дурочку Фердуева. Мишка сразу смекнул, что цель Фердуевой — избежать побоища, хозяйкане раскрыла карты Шурфу: Филипп-правоохранитель обещал связаться сдружками в северных районах и просить их вырвать зубы, хоть на время.Филипп объяснил: как правило, мутят воду три-четыре горластых мужика вавторитете, и, если их вывести из игры, припомнив их старые художества илибыстренько соорудив новые, то вся гоп-компания угомонится. Фердуевавозлагала немалые надежды на вырывание зубов и, когда Мишка Шурф, междупрочим, сообщил, что арестован Витька Молдинг — спец по потрошению машин,тихо возрадовалась, решив — вот и началось вырывание зубов. Однако Молдинг- мелюзга среди беспокоивших Фердуеву людей, а два клыка, об удалении коихмечтала, чувствовали себя вольготно и даже раскланивались с Фердуевой то водном кабаке, то в другом. Удаление застопорилось на Молдинге, и вот ужеболее месяца хирурги Филиппа, как видно, не брались за инструмент. Среди нейтралов Фердуеву подпитывали слушками симпатизирующие дамы, вособенности любовницы Хрипуна — крупного дельца, решившего избавиться отмноголетней нежной привязанности и уверенного, что та ни о чем недогадывается. Фердуева вмиг спросила список последних побед Хрипуна,подсунула обманутой, чем разъярила любовницу невиданно: информация отнейтралов текла рекой и оставалось только гадать, где правда, где слухи, агде и откровенные фантазии уязвленной дамы. В зале заворочались, и Фердуева припомнила, что высокое собраниедавно мается под ее барским приглядом: хозяйственные невзгоды сейчас неинтересовали Нину Пантелеевну — отладятся: простыни и девки мелочь, другоетрогало: скажем мордобой в "Белграде"-втором, в холле первого этажа, гдепострадавшими оказались все, как один, люди Фердуевой с их дамами икавалерами. Началось все с посадки на такси но, по рассказам, Фердуевачувствовала тонкую режиссуру происшедшего и размышляла, не сигнал ли ейподают? В случайность не верилось, хоть умри. Собрание завершилось скомкано. Фердуева посыпала плечи уходящихстандартными угрозами, без намека на ярость в голосе: ясно — голова болелао другом. Разошлись мирно, кое-кто остался на два-три слова; выплеснувнаболевшее, тут же уходили: в целом крепко налаженное дело вертелось безсбоев, и угроз ему не виделось, кроме угрозы с севера. Все разошлись.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Остался Васька Помреж, как видно, по делу, и Почуваев,естественно, из ревности, потому что задержался Васька. Лошадиная мордаВаськи затряслась в смехе. Почуваев насупился, однако в бой полезть прихозяйке не посмел. Васька Помреж задержался по знаку Фердуевой, хозяйкажелала выспросить еще подробности у очевидца побоища в "Белграде",сравнить с ранее услышанным от других. Почуваев проверил, застегнул ливерхнюю пуговицу на ковбойке, поправил безобразный галстук рублевой цены ипомоечного вида. В маскарадах отставник тоже знал толк. Фердуева положила глаз на соглядатая, поджала губы, будто решала,вышвырнуть лишнее ухо из зала или пусть сидит. Решила оставить,трепливостью Эм Эм не отличался, лишних связей не имел, а кулаки полканаеще сгодятся в случае надобности. Лошадиная морда Помрежа застыла, подпертая снизу острым, хрящевымкадыком, Васька босяцким жестом почесал затылок ладонью с добрую доску длярезки хлеба, обтер нижнюю часть лица, будто прикрывая на всякий случайдлинные зубы, чтобы не перепугать Фердуеву в предстоящей беседе, и легковскочил на сцену. — Вась, — Фердуева сжала горлышко вазы с цветами, уткнулась в розовыебутоны, будто мечтала отгородиться тонким запахом от невзгод, замерла навздохе, резко отодвинула вазу, положила мраморную руку с точеными пальцамина крепкое колено Помрежа, — Вась, что там было? Помреж повторил с незначительными вариациями ранее известное. Замолк,чуть склонил лошадиную голову набок, будто прикидывая, дернет ли хозяйкаеще раз за узду или удовлетворится услышанным. Васька тоже умел продаватьсловесный товар. Фердуева враз разгадала ход мыслей подчиненного. — И все, Вась? Кулаком в рыло… мордой об мраморный угол… на улицедаму в норке башкой в урну… И все? Губы Помрежа раздвинулись, ощерился длиннозубый рот, все существоПомрежа напиталось злобой и решимостью. — Нет, не все. Метрах в десяти вниз к Бородинскому мосту стояламилицейская машина… Фердуева вздрогнула: неужели Филипп предал? Неужели трещит прикрытие?Неужели Филипп наивно рассчитал, что он у нее один в охранении? — Пустая? Без ментов? — понимая, что надежды не остается, выдохнулаФердуева. Помреж прикрыл глаза, будто силясь вспомнить все в подробностях. — Чего ж пустая… трое в форме сидели, спокойно покуривали, взеркальце-то вся бойня, как на ладони. И еще "жигули", семерка, стояла счастными номерами, а в них двое в штатском, но я-то их брата за верстучую. Фердуева забросила ногу на ногу. — Может ряженые? Помреж длинно и витиевато выругался. — Натуралис! Что ж, я не отличу самодеятельность от органов? Стыдобав моем возрасте. Я еще в кино, когда работал, всегда поражался: как ниобряди актера, как ни науськивай — нет мента, так, видимость одна, шарикбез воздуха. Фердуева молчала, и Помреж молчал. Почуваев ругал себя, что остался:его дело сторожить и оброк собирать, он игрок по копеечке с белой панамойна макушке, а тут люди рубятся, не приведи Господь, похоже, стольник завист заряжают. Эх ма! Почуваев засопел по-кабаньи и вернул Фердуеву отразмышлений на бренную землю. — Вась, не договариваешь, сдается? Рожа-то у тебя не так, чтобскорбная для такого момента. Помреж мучить Фердуеву не стал: — Не нашего района номера. С севера машины. — Вот оно что. — Облегчение сразу придало лицу хозяйки цвет и яркостьглазам. Еще полбеды. Значит Филипп не переметнулся. А северян поддерживаютих правоохранители. Естественное дело. Вот почему и зубы перестали драть.Филипп у себя царек, а на севере свои монархи, все жить хотят, что имФилипп, ровня и только. Фердуева повеселела. — Это хорошо, Вась, что онина раннем этапе показали, кто за ними стоит. Потрафили нам. Засветились,орелики. Я их мышиную гвардию притушу, найдем управу. Я-то думала мальцы сжелтком на губах… нет, поди ж, эшелонированная оборона… — Вот-вот, — услыхав знакомое, брякнул Почуваев: — Мать честная,чисто боевое учение, синие — зеленые, северные — южные, эко народецразбирает… Фердуева от радости взбурлила показным негодованием, рявкнула наотставника, вознаграждая себя за тяжесть пережитых минут: — Мотал бы отсюда, Михал Мифодич. Почуваев вскочил, будто от генеральского окрика, поднес пятерню кшишковатой, поросшей коротким ежиком голове и строевым шагом покинул зал. Фердуева выжидала, пока затихнут шаги, и доверительно сообщилаПомрежу: — Вроде идиот на вид. Дудки! Упаси Бог так заблуждаться. Свой расчетимеет, калькулирует не хуже нашего, но предан, впервые в жизни копейкузаимел. Преданность пожилого, всю жизнь пронищенствовавшего, ни с чем несравнишь. Васька прогнулся на стуле, разбросал в стороны мосластые ноги. — Думаешь, в армии не подворовывал? Фердуева растопырила пальцы перед собой: показалось, что на ногтебезымянного правой руки облупился лак, нет, порядок. — Подворовывал по мелочам… там тяпнет и в кусты, там откусит изатаится. По мелочам, а тут поток… разница? Плечи расправляются учеловека. Все талдычат про достоинство. Цену должен иметь человек. Хоть начасти меня режь, никогда не поверю в достоинство нищего. — Это факт. — Помреж поднялся. — Я не нужен? Фердуева раскрыла сумочку, вытащила три серо-коричневые, протянулаВаське. — Не надо, — неуверенно возразил Помреж. Фердуева, не слушая, воткнула деньги в карман сменщика Почуваева икивнула — иди. Через минуту в пустом зале со знаменами по углам и вымпелами постенам, перед вазой с розами сидела женщина, будто с обложки журнала, иводила остро очиненным карандашом по белому листу бумаги. На дне давноостывшего стакана чая залегли чаинки. В дальнем конце зала открыласьдверь, и Фердуева увидела двоих незнакомцев. В этот момент погас свет. Филипп Рыжий разгадывал кроссворд, когда появился Дурасников. — Трифону Кузьмичу мое с кисточкой! Дурасников тяжело опустился в кресло. — Ты чего? — осведомился Филипп. — Так заглянул. — На сером, липком на вид лице зампреда лежалиглубокие похмельные тени, похоже, начальник с трудом сдерживал внутреннююдрожь. Филипп вернулся к кроссворду: пусть Дурасников сам лепит разговор, неФилипп к оберторгу явился, а напротив… В комнату заглянул человек в форме подполковника милиции, Филиппподнял глаза, офицера сдуло, будто сухой лист. — В строгости держишь, — со знанием дела уронил Дурасников. Оценилслужебное соответствие: если перед дверью кабинета у подчиненного неначинает пупок развязываться, что ты за начальник?.. Филипп никак не мог разгадать нужное словцо, на окаянном всезамыкалось, дело застопорилось. — Слушай, — решил облегчить участь Дурасникова Филипп, — слово изтрех букв на ха начинается. — Ты что? — оскорбился зампред. — Нашел мальчика! Филипп засиял, выкрикнул: — Мальчик, мальчик! Хор мальчиков Свешникова. Хор! Вот оно слово, -принялся с школярской старательностью вписывать буквы в клетки. Дурасников знал, что у Филиппа всегда припасено, озирался посторонам, старался определить, где Филипп ховает горячительное: три сейфа,два шкафа и еще в углу столик с ящиками, на коем пепельница игравированный щит с мечами. Филипп потер руки. — Все! Расколол орешек! Хор! Ишь ты. Про меня еще в молодостиговорили. Всегда расколет! Никто упираться не моги… Дурасников потупился. Филипп заметил тень неудовольствия, сразу понялсуть, рискнул объяснить: — Небось, думаешь, руки выкручивал? Эх, вы! Руки не распускал, недоходило. Сами оговаривали, ей Богу, оторопь брала. Ты ему соломинку, мол,так ли все? Может, перехлест? Пережим? Подумайте. А подследственного,гляди, как плотину прорвало, видит, что ты радуешься признанию, вроде исам обвиняемый не нарадуется вместе с тобой. Примечаете, гражданинначальник, как я вам подмахиваю?! Находились, конечно,упиральщики-молчуны, но редко, да и сколько ни упирайся силы-то вытекут,вот в чем фокус. Так что руками махать нужды нет. Ну то в мои времена, араньше, конечно… — Филипп наблюдал за блуждающим взором Дурасникова. -Триша, кормилец, ты никак с нутряным жаром пожаловал, а я, нехристь, мучаюдоброго человека всячиной да лясы точу попусту. — Коротконогий Филиппнеожиданно резво вскочил и скомандовал. — Закрой глаза! — Дурасников покорно закрыл. Через минуту передзампредом золотился содержимым чуть не доверху наполненный стакан. Сквозьсерость кожи щеки Дурасникова расцветило азартом, предвкушениемспасительного. Рука неуверенно, будто Дурасников опасался, не растаяло бывидение, поползла к стакану. Филипп отдал короткие команды по телефону ивернулся к похмельной игре, не без умиления наблюдая за дурасниковскимикорчами. Трифон Кузьмич страшился тонкости стакана, не раздавить бы ненароком,хватанешь с лишним жимом, пиши — пропало, ласково охватил стакан,стеклянные стенки едва не выскальзывали из неверных пальцев, поднес кгубам, всем телом прянул навстречу желтому ободку по краю, ноздрищекотнуло крепостью хмельного, коньячным духом обожгло небо, защипаловеки. Дурасников с маху опрокинул стакан и… будто из бочки выбилидеревянную затычку: силы и соки хлынули во все закоулки дурасниковскоготела, взор засверкал, плечи расправились, Дурасников даже глянул не безнедоумения на Филиппа рыжего, будто не его стараниями возродился к жизни. Филипп тактично перебирал бумаги, по себе зная, что миграспространения спасительного жара по дрожащему нутряно телу прерыватьпустыми россказнями грешно, негоже лишать страждущего сладостных минут. Дурасников совсем оклемался, начальственно затвердел подбородок,властно обозначились скулы: жаль, Филипп глазел на возрождение Дурасниковаиз пепла и, как ни досадно, даже приложил к тому руку. Зампред желал бысию минуту исчезновения Филиппа, и тот, будто распознав тайные мечтанияДурасникова, протянул неопределенно: ну-ну, знаю, брат, что, покударазрывает окаянный жор к горячительному, кому угодно поклонишься, а кактолько пылающие угли залиты, сразу цена собственная, только что ничтожная,скачком возрастает и благодарить спасителя — нож острый. Филипп поднялся, засеменил на кривых ножонках к подоконнику, вытащилиз потаенной ниши над батареей тряпицу, принялся протирать листы герани вкерамическом горшке. — Люблю, знаешь, герань с детства. — Внутренности барака, подарившегожизнь Филиппу, живо предстали из забвения: убожество и грязь, и вечный орпьяных родителей-жильцов и запущенных голодраных чад, и песниобезноженных, обезрученных солдат, на беду свою вернувшихся с войны. — Коньяк ничего себе, — ответствовал Дурасников, не прислушиваясь кхозяину кабинета. Огненно-волосатый правоохранитель Филипп оставил в покое герань,нырнул в кресло, упокоил корявые кисти, сплошь заросшие шерстью, наподлокотниках. Филипп раздумывал, выпить или воздержаться, дело непростое, требовало обстоятельного обмозгования. Лапища подперла срезанныйподбородок, придававший Филиппу неандертальский вид, особенно приобнажении длинных, желтых и торчащих наружу клыков. Возобладалаумеренность. Бутылка исчезла с заваленного бумагами стола. Дурасниковпогрустнел, но ронять достоинства не стал: не повторил, значит, неповторил, упрашиваний Филипп не дождался. Филипп, уже упрятав бутылку, притворно охнул: — Может, еще желаешь? Сволота! Дурасников скроил наилюбезнейшую морду, махнул рукой, мол,куда там, и без того отогрел по-царски. Филипп объяснения принял, междупрочим, обронил: — С твоего клиента не слезаем. Плотно пасет "двадцатку". Может, изчистой любознательности? Гражданский темперамент, то да се? -поинтересовался Филипп, не хуже Дурасникова сознавая: любознательность,как мотив, не лезет ни в какие ворота. Дурасников просветленным выпивкой мозгом калькулировал силыприкрытия: не только в исполкоме, не только в горсовете, еще кое-гдезатаились дурасниковские доброхоты и по совокупности их симпатий иподдержки вряд ли удалось бы недоброжелателю подковырнуть зампреда и всеже… Трифон Кузьмич наблюдал не раз, как, бывало, нарастал снежный комнеприятностей, превращаясь в лавину, и сметал неудачливого икса, не взираяни на какое прикрытие. Однако в таком исходе Дурасников всегда распознавалнедорасчет пострадавшего, неумение унюхать заранее дыхание неприятностейна своем затылке. Филипп непонятно развеселился, сообщил визитеру: — Не боись, наше время еще не вышло, много нас, вот в чем штука.Умники, конечно, писать ловки, балаболят складно, но беда их вмалочисленности. В лености также, а наш брат числом велик, спайкой,злостью, если хочешь… а как не злобствовать, ежели припомнить, откуда мывышли-пробились к сладкой жизни. Дурасников хотел возразить, мол, не банда же мы, не разбойное кодло,но… спасительное воздействие коньяка поумерилось, и вступать вобсуждения с Филиппом расхотелось. Дурасников поднялся, Филипп также оторвался от кресла, оба замерлидруг напротив друга. Заглянула канцеляристка, увидела сжавших губы,обремененных государственными заботами представителей власти, шмыгнула виспуге в коридорную тень, тихо прикрыв дверь. Филипп взял под козырек.Дурасников потянулся было тож рукой к виску, мол, отчего ж не подыгратьФилиппу в мастерском, годами длящемся маскараде, но неожиданно допустил,что канцелярская мышка подглядывает сквозь щель в двери, а уж подслушиваетвполне, и громко подвел итог посещению: — Дел невпроворот, позвоню к вечеру. Филипп так и застыл, приложив руку к виску, как видно, на этот раз неуяснив, какие приводные ремни заставили поступить Дурасникова именно так,а не иначе. Васька Помреж, очутившись на улице, обратил внимание на триновехоньких машины одного цвета, одной модели, будто яйца из-под однойнесушки. Похоже на парад, мелькнуло у Помрежа, а ноги уже понесли к своейколымаге, тоже первогодку, но заляпанному грязью, с захламленным заднимстеклом, никак не сопернице трем красоткам. Васька увидел, как Почуваев выставив для всеобщего уличного обозрениямощный зад, копается в моторе "волги"-фургона. Васька, стараясь не привлекать внимания, бесшумно приблизился,оглядел обтянутый защитного цвета тканью, почти лопающийся под напороммощных телес, зад, и ладонью с оттяжкой огулял Почуваева понепредусмотрительно подставленному крупу. Ярость отставника не зналаграниц, развернулся волчком, уже занеся кулак, наверняка бы опрокинувшийобидчика на тротуар, но узрев Помрежа — с Васькой ухо держи востро! -сплюнул на асфальт, отматерился всласть и, не зная что ж предпринять сзажатым до белизны костяшек кулаком, протянул: — Ну, ты даешь, кот паршивый! Васька знал, что "кот паршивый" в устах Почуваева — лесть, желаниесгладить шероховатости конфликта, приглашение к доброму общению, кзабвению стародавних обид и новорожденных упреков. Васька знал, чемвывести отставника из равновесия, безразлично оперся о радиатор. — Че ты моих девок не хочешь отведать? — лошадиная ухмылка Помрежавоссияла на всю проезжую часть. Почуваев и сейчас не дал себя пронять: черт с ним! Любитподковырнуть, стервец, но честен в делах, как и сам Почуваев — прирасчетах червонца не утаит. Деньги с клиентов, с тех, кому негде спать,кому негде играть, кому некуда приткнуться с дамой сердца — да мало линужд в многомиллионном городе, где гостиничное место невидаль, а ночнаяжизнь и вообще глупая шутка — так вот воздаяния все, и от Почуваева, и отВаськи Помрежа, в чем отставник не сомневался ни на миг, без утайкипоступали к Фердуевой, и только хозяйка определяла долюсторожам-надсмотрщикам. Сколько всего Почуваевых ходило под Фердуевой,никто не знал, но дело разрасталось, и каждый понимал, что Фердуевскийзамысел — чистое золото: народ на службу заявляется, положим, к девяти, асмывается, скажем, в восемнадцать ноль-ноль и, считай, с семи вечера доутра следующего дня двадцатиэтажное, или, напротив, приземистое,тысячекабинетное здание с холлами, телевизорами, холодильниками целиком вбезраздельном владении подремывающего Васьки Помрежа, Почуваева или другихпредставителей их цеха.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Почуваев грохнул крышкой капота, уловив момент, когда Помрежрастворил взор в даме, вышагивающей с противоположной стороны улицы,грохнул так, что Ваську аж подбросило. Вот и квиты, возрадовался Почуваев,но вслух, придав голосу наибольшую любезность, изгнав и намек накомандность, водившуюся за Эм Эмом по старой офицерской привычке,возгласил: — Мое почтеньице, — и едко добавил, — сэр ховеный. Помреж пожал руку Почуваеву, и "волга" отплыла на дачу, к бане,погребу с солениями, к штабелям дров. Помреж заметил, как к трем машинам направились мужчины разныхвозрастов и повадок, один глянул на Помрежа и наклонился, шепнув на ухонапарнику. Васька увидел, как подъехало заказное такси с мотающимся усом антенныи прикинул: сейчас или минутой-другой позже появится Фердуева, знал, чтохозяйка всегда заранее заказывает такси и объезжает стрелки-места встреч,проводя переговоры с нужными людьми. Фердуева все не шла и не шла, и Помреж дожидаться хозяйку несобирался. Три машины укатили быстро и в разные стороны. Васька уже тронул тачку с места, когда Фердуева показалась изкоричневых, облупленных до неправдоподобия дверей. Кралась, похоже, вдольстены, более ничего, но Помреж сразу вжал тормоз аж до хруста вголеностопе. Выскочил из машины, бросился к Фердуевой. Хозяйка сразузаприметила подбегающего Помрежа, но продвигалась вдоль стены такжемедленно, похоже в любую секунду рассчитывая опереться о кирпичную кладку:необыкновенной черноты глаза Фердуевой смотрели сквозь Помрежа и далее,сквозь улицы и дома, в неведомую даль: если бы Васька не замер раскинувруки, Фердуева так и проскользнула мимо, незнакомая, молчаливая, может,сдвинув рукой Помрежа чуть в сторону, как неодушевленный предмет. Васька оглянулся, разыскивая взглядом только что испортившую выхлопомвоздух тройку машин: лишь широкие колеи, дырчатые от шипованных шин впривычной грязевой окантовке тротуара и остались. Помреж схватил женщинуза плечи: медленно, глазом лекаря, прошелся по лицу, шее, пытаясьразличить следы расправы. Только бледность и безразличие. — Били? — выдавил Помреж, зная умельцев на оставляющих следы; невелика наука: и отцы, и деды подсказать могут. Фердуева не ответила. Помреж не соображая, что делает, стал расстегивать пальто на хозяйке,Фердуева отстранилась, поежилась: — Перестань. Васька озирался по сторонам и клял Почуваева, что успел такнесвоевременно бросить Помрежа в нештатной ситуации. — Что было? — Помрежу казалось, Фердуева в любой момент рухнет,потеряет сознание, сейчас лишь тонюсенькой нитью связанное с явью. — Ничего, — вполне внятно успокоила хозяйка, — потолковали. Васька никогда такой хозяйку не видел: сосредоточенность и собачьянастороженность, готовность в любую минуту схлопотать пинок и, еслиудасться, дать деру. Фердуева развернулась к стене, распластала руки, царапая ногтямибугристые, цементные швы, припала лбом к кирпичу. Помреж никогда не видел, чтобы человека так рвало, выворачивало дожелчи. Фердуева тряслась на руках у Васьки, будто включенный отбойныймолоток на бетонной плите, и без того лошадиная морда Помрежа вытянуласьеще больше. Люди останавливались, глазели на чужое лихо каждый с особеннымвыражением, подчеркивая отношение к происходящему. Помреж рванул из кармана платок, обтер губы Фердуевой, швырнулизгаженную тряпицу в урну. Хозяйка, сумеречно соображая, неожиданнозаявила: — Платок возмещу, — и снова умолкла под напором яростных позывов. Что ж боевики с ней вытворили? Помреж косился на шарф, прикидываяиспользовать его для утирания Фердуевой, корчи отпустили, Васька нагнулся,зачерпнул снега, ладонью мазанул по лицу женщины, смыл смрадное месиво,еще двумя тремя горстями снега обтер дочиста и уже насухо промокнулшарфом. — Все, — неожиданно бодро подытожила пострадавшая, — давай в машину.- Помреж поволок хозяйку к "жигулям". — Сажай в такси, — поправила Фердуева, — я уже в порядке. Помреж не слушал, воткнул Фердуеву в свой драндулет на заднеесидение, подскочил к такси, сунул водителю червонец. — Домой? — уточнил в машине Помреж. — Вась, зря отпустил мотор. Дел по горло. Ну и ну, поражался Помреж, вцепившись в руль, так отметелили и такдержаться: не у каждого мужика достанет силенки. Васька еще раз предложилхозяйке доставку домой, но, получив отказ, пришвартовался к стоянке,дождался пустого такси и, только усадив Фердуеву, двинул по собственнымнадобностям, укоряя себя по дороге, что поддался уговорам и отпустилженщину. Мишка Шурф позвонил вечером Помрежу и осведомился, как дела.Сокрушался о бедах хозяйки. Помреж о трудностях Фердуевой не трепалникому, сама хозяйка вряд ли развяжет язык, выходит, Мишке сообщило третьелицо, а значит: за событиями у кирпичной стены кто-то наблюдал или, тогохуже, Мишка получил наколку от исполнителей расправы или тех, кто ихподослал. За прошитой стальными полосами дверью в кресле-качалке красногодерева, украденном, точнее списанным оборотистым директором-временщиком водном из творческих домов столицы, под бронзовыми канделябрами без свечей,в свете напольной вазы-лампы в китайских драконах, под лиловым абажуромотдыхала Фердуева. Вышло смешно, даже нелепо. Ходоки северян говорили сней, как в парламенте, всячески выказывая уважение, не забывая поглядыватьпо сторонам: вдруг вломится кто из охраны Фердуевой и… подоспеет не ковремени. Фердуева слушала молча, рассматривала кольца и ногти: новыйкорпус института в двухстах метрах от Садового кольца не уступит ни зачто. Ходоки предложили поговорить о новом корпусе, Фердуева предложениеотклонила. Пугать ее не пугали, знали — с мадам угрозы не проходят.Северяне прощупывали Фердуеву, и хозяйка сторожевого дела их намеренияотлично понимала. Осведомленность северян в деталях, а также знаниенекоторых — по счастью, далеко не всех! — фигур прикрытия в органах властиуказывали неопровержимо на утечку сведений. Фердуева прощупывала ходоков всвою очередь, даже вскользь намекнула, не поработают ли они на нее заособое вознаграждение. Не клюнули — Фердуева не сильно и надеялась, ноусвоила накрепко — пытаться надо, иначе пропадешь. Разошлись, так ничего и не решив, и вот тут ее и прихватило. Надо же!Как девочка попалась. Недели две назад, может, чуть больше, из Фердуевойизвлекли охранное приспособление, а новое еще не поставили, тут иподвернулся мастер-дверщик, и получился спектакль у стены под присмотромПомрежа. Не любила Нина Пантелеевна периодов залета, всегда некстати, ипревращаешься в полуинвалида, сама себе не принадлежишь,звонки-перезвонки, уговоры-переговоры, к тому же ожидание и походы кбелохалатникам, и неизбежность соседства с дурехами, вываливающими на твоюголову вовсе тебя не интересующее, и бледные рожи, осунувшиеся,перепуганные. Первые в мире по чисткам, есть чем гордиться. А как чистят?Мама родная! Правда Фердуевой давно причитались буржуйские аборты, безболи, унижений и прочих привычных радостей самой бесплатной… Но время выпало неподходящее. Дверщик вызывал раздражение, будто взялденьги за работу, а выполнил некачественно, попросту обманул. Использоватьмастера для оборудования подпольного цеха в подвале, обнаруженном Помрежеми обследованном Почуваевым, она передумала. Гнать самогон индустриальновыходило хлопотно, к тому же антиалкогольщики скукожились, поджали хвосты,похоже, смекнули, лучше греть карман самим, чем подкармливать перекупщикови прочую припитейную шваль. Выходило, разумнее крепить сторожевое дело,вполне оправдывающее себя, смазанное, отлаженное. Фердуева вернулась к беседе с ходоками. Вполне нормальные мужики:речь, одеты… башку на отсечение — образованные, не костоломы, хотя принеобходимости… Видела, как натаскивают на дальних дачах частные курсывосточных боевых школ. Избиение у "Белграда" ходоки делом рук своих непризнали, уверяли, что случайность. Фердуева встречала такую тактику:нажим врассыпную, когда нажимщики ни в чем не признаются, не берут вину насебя, хоть плачь, а у объекта их забот все валится из рук: то машинуугнали, то дачу спалили, то квартиру обчистили и попервости рассмотрения -чистое совпадение. Всем ведомо — беда не приходит одна! Фердуева вразорительные совпадения не верила, если кому-то из ее окружения обильноне фартило, знала — ищи лапу, направляющую карающий меч. То, что ее гнули рассыпным методом, играли тайно, скрытно, все этосигнализировало, что на открытый конфликт со сторожевым конгломератом идтине готовы или не хотят, возлагают надежды на усталость; наблюдала не разФердуева — посадят человека под колпак и валтузят день за днем, месяц замесяцем, бедняга подергается, порыпается и плюнет в один прекрасный день;хуже, если за дело брались любители — тут и побои, и поножовщина ипакости, коих Фердуева терпеть не могла, но случалось, поднимала с полаброшенную перчатку и умела постоять за себя, отвадить костоломов, преподавим суровые уроки. Первой войну не начинала никогда, но продержаться могла более многих,потому что любая война требует денег, а деньги, как раз водились визобилии, и тылы фердуевского сообщества всегда отличались крепостью. Лиловый отсвет ложился на лицо женщины, за окном улюлюкал ветрило,зябко и одиноко, и в тебе теплится чужая жизнь. Господи, скольких жепоубивала по молодости! Фердуева непроизвольно оглядела живот, потянуло накухню к чаю с красной икрой, стоило залететь, как вкуснее икры не сыщешь,скорее всего внушение, а, поди ж ты, сколько лет срабатывает: убедиласьгод назад — красная икра в холодильнике необходима, как анальгин илигорчичник в любом доме. В дверь позвонили. Надрывно, долго… Фердуеву передернуло, неловкоподнялась, задела абажур, желтая бахрома колыхнулась, по стенам сиганулитени. Припала к непробиваемой двери, выкрикнула сипло: — Кто там? Молчание. Женщина заметила крохотный скол на стене от бутылкишампанского, разбитой по случаю сдачи в эксплуатацию стальных воротдвухкомнатного замка. — Кто там? — повторила Нина Пантелеевна и почувствовала, какподкатывает тошнота. В минуты волнения Васька Помреж предпочитал трапезничать в пивномбаре "Жигули". Множество — жующее, пьющее, переругивающееся, хохочащее -успокаивало, приглушало недоброе. С очередью страждущих — мокнущей,жарящейся, мерзнущей — прижатой к стеклянным витринам бара в любое времягода железяками ограждения, ничего общего не имел. Просачивался всегдачерез шашлычную "Валдай", нырял в подсобки и по круговерти коридоровпробирался в бар, где царил бывший дружок по институту. Помрежаобслуживали по высшему классу, креветки коих и не видел простой народ,специально вылавливались из чана беззубыми, краснорукими старушенциями сжутким прошлым, воблу-крупняк незаметно притаскивали в чуть замасленномгазетном листе, предлагали водку, но Помреж от "северного сияния"воздерживался, голова трещала, да и считался все же, что за рулем; пиво -другое дело, хоть разит, мозг не туманит; побегаешь почаще, глянь, какстеклышко, пиво Васькин организм перерабатывал исправно. Почки отменнофильтруют, всегда с гордостью заявлял Помреж. Сейчас замер на Калининском по соседству с гастрономом, передвитринами с марками и вспоминал детство. Бог мой, красота какая! В егогоды треугольная Тува и та слюну вышибала, тусклая, запечатаннаяштемпелями, а сейчас… и названий стран Васька не видывал. Паровозыдевятнадцатого века ему глянулись, купил пакетик за пятерку, хотел ещептичек за трояк прихватить, но утроба взвыла пустотой и оторвала Помрежаот витрины с марками. В шашлычной оливковолицые мужчины подкладывали снедь, по-отцовскинависая над блондинками, десятилетиями услаждающими негоциантов с далекихюгов при деньге; ветреные офицерские жены смущенно жались к стенамполукабинетиков; редкая студенческая пара боялась оторвать взор отскатерти, чтоб не встретиться, упаси Бог, с укоризненным взором официанта- наели, шантрапа, едва на чирик. Васька прянул к кухне, на ходу кивнулдевице в передничке с крахмальной наколкой на жидких волосьях, ущипнулкрутой зад синеглазой павы с блокнотиком счетов и ручкой в нагрудномкарманчике, невесело, с тоской подмигнул и, не удосужившись по старинномузнакомству задержаться, хоть словцом переброситься, побежал вдолькафельных стен вниз, откуда слоями поднимались запахи пива, мыла инечистых котлов с привкусом металлического. Вчерашняя история с Фердуевой не давала покоя, и звонок Мишки Шурфалишь подлил масла в огонь. Помреж знал, что так начинаются войны, снезначительной пограничной стычки, бескровной, вроде не намеренной. Сразу нашел дружка, облобызал вислощекую харю, отметив запах дорогогоодеколона, заказал горячее и два кувшина пива, узнав, что есть немецкое вбутылках, бросил ключи от багажника Кольке-подносиле, велел затарить вбагажник пару ящиков. В зал Помреж вплыл величаво, значительно, как океанскийкорабль-странник в провинциальный порт. Огляделся: студентики, отстоявшиене один час; девки яркие, жалкие с преувеличенно начерненными глазищами;господа офицеры, как раз мужья примерно тех жен, что смущенно впадали визменный грех рядом, в шашлычной; денежный солидман, вдруг сподобившийсяпобаловаться пивком; алкаши-долгожители без зубов, без волос, безвозраста; чиновничество всех рангов, от потертых, обшарпанных, считающихкаждую копейку до процветающих, сидящих на клапане; ухажеры не слишкомвзыскательных дам, позволяющих прогуливать себя, хоть и в центральный, авсе ж шалман; случайные экземпляры мужской породы, не определяемойдеятельности, расположения на лестнице успеха и способа пропитания. Помреж двинул к своему столу у стенки, с неудовольствием заприметивдвух девок, вполне симпатичных, даже вроде промытых, но не подходящих кнастроению, требующему уединения. Помреж переглянулся с официантом: мол,девок удали, задвинь подальше. Официант ринулся наперерез васькиномукурсу, затарахтел в уши с бижутерными серьгами аж до плеч. Помреж притормозил до исчерпания предмета переговоров, сдернул сподноса пробегающего халдея веточку петрушки, пощекотал кончик носа. Девки канючили, официант вертелся и так и сяк, тыкая то в один уголзала, то в другой. Переговоры затягивались. Ваське надоело, пришагал кстолу — хорошо хоть любимый стул свободен — грузно опустился. — Этот что ль? — одна из девиц в упор расстреляла Помрежа глумливымиглазами. — Этот, этот. — Подтвердил Васька, вынул пакетик из кармана, высыпалмарки с паровозиками на чистую деревянную поверхность, разложил квадратикиодин за другим, залюбовался. — Придурок, гляди! — прошептала востроглазая девка соседке. МордаПомрежа, уснащенная не только лошадиными зубами, но и великанскими ушами,коим и шепот не уловить — непозволительно, оторвалась от марок. Васькахотел воткнуть колкое, едкое, может, матюком запустить, да кураж весьвытек, молчаливого взора хватило, чтоб девок сдуло безо всяких резонов иуговоров. Начал с осетринки холодного копчения, велев прожарить мясосреднекондиционно, то есть с сыринкой внутри, но чтоб не текла кровища погубам, будто людоед закусывает. Гул в зале успокаивал, похоже теплая рукаопытного массажиста гладила затылок. Под пиво и мерное движение челюстейтекли размышления: на таком бы паровозике укатить в туманные дали, сидетьбы на берегу пивного моря, накатывающего на берег из брынзы, гдеводорослями — свежая зелень, а в море плавают уже вареные креветки ипрозрачная у плавников вобла скромного засола, и чтоб люди встречалисьжелательно как на картинках из добрых сказок, улыбчивые, поспешающие навыручку, неизменно широкие и приветливые. Официант наблюдал за Помрежем из прикухонного закутка — нешуточныйклиент — не допуская, чтоб перед Васькой торчали порожние кувшины. Третийкувшин, будто прыгнул на стол сам. Помреж поднял голову, глянул на белыйполотняный пиджак, имя не припоминал, их здесь туча пасется, иные меняютсяраз в месяц.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

неплохи, но до его солений,куда там, решил выказать и себя мужчиной решительным и смешливым: — А тебе, Вась, которая ж больше по нутру? Помреж еще крутил рюмку, вроде размышляя принять или воздержаться. — Как какая? Не понял! Девицы насторожились. Почуваев смекнул, что вляпался в историю,замолк, подумал, выбрал дожимать: — Ну какая предпочтительнее глянулась… по тактико-техническимданным. Девицы не знали оскорбиться ли, хихикать ли, ждали приговора Помрежа.Васька прожег Почуваева изумленным взором, будто внезапно заговорившееполено или заплясавший топор… чудо одним словом. — Запомни, дружбан, таких девок не делят. Мне, тебе! Ты что? Комунна,брат. Таких употребляют только вместе, как в торговом наборе: чай безманки не моги, одна без другой в работу не идет. Так, дамы? — Помрежобнажил клыки, похоже собираясь щелкнуть лошадиной челюстью для острасткинесогласных. Девицы разулыбались. Почуваев отмяк: дивная компания, пьется всласть,покуролесить, кажись, выпадает, заводной Васек. Руки отставника засновалик столу и от стола, запихивая в разверстый рот всячину из васькиныхзапасов. — Первая, — Васька чмокнул брюнетку в шею, — разверстай-ка повторноводочки, поухаживай за генералом. Да… я еще не сообщил высокомусобранию? Эм Эм у нас полнозвездный генерал. Американский! Ей, ей, ему наЭльбе вручил сам Эйзенхауэр. Переправу ладили американцы, понтонную, ивдруг шальной "мессер" ухнул, рубанул бонбой, как раз посредине реки, икрепеж понтонный вышиб враз. Тут Эм Эм, как был во всем дорогом, в стылуюводищу нырь, а весна ранняя, холодрыга, и… руками свел понтоны и держалвручную, чтоб течение их на разводило, а по верху шли амерканские танки.Как их там? — Шерман, — подсказал с готовностью Почуваев. — Во-о! — Помреж потер ладони. — Доложили Эйзенхауэру, хочьимпериалист, а тоже понимает, что в сапогах да жиденьком исподнем, дашинельке истертой до дыр особенно понтоны не подержишь. Доставить,говорит, мне героя. Прислали американцы просителя. Энкавэдешникипосмурнели. Им решать отпустить, Эм Эма или погодить. Вдруг чего сболтнетлишнего, или умыкнут его мериканцы, а может Почуваев единственный вКрасной армии, кто может понтоны, наведенные под танки, запросто рукамидержать? Пахнет потерей для обороноспособности страны. Не годится. Тутшустрый энкавэдешник предлагает лейтенанту Фишеру или Фишману — к тому жеврей проситель, уже стремно, с евреями глаз да глаз, может, хотятобратить Почуваева в талмудическю веру, а там использовать супротивотечества — мол, готовы принять вашего главкома у нас, какая, мол,разница, где амерканскую тушенку трескать, а водки у нас хоть залейся.Фишман заюлил, еще боле насторожив органы. В общем заявляется Эйзенхауэр,а Почуваева уже отмыли, отчистили, даже успели урок американского языкадать, парень молодой, способный, на лету хватал, на чистом ньюйоркскомдиалекте доложил генералу: мол, наши пересра… тов… то есть, господингенерал, не пустили, но дело не в этом, а в том, что немецко-фашистскийгад не смог нанести ущерб понтонному мосту, и ваши белозвездные шерманапроследовали из пункта А в пункт Б безо всяких потерь и нареканий длясоединения с частями наступающей Красной Армии. Генерал раскрывает саквояж, а там китель генеральский с орлами впетлицах и брюки, и ботинки под шнурки, как у них принято, и тот самыйФишер или Фишман отводит Почуваева в сторонку, чтоб не сверкал чреслами,переодевает… энкавэдешники чуть не падают в обморок. Ну, чистый враг, ана кителе Медаль почета, высшая заокеанская награда. Все хорошо, а сапогиПочуваев снять не дает, замер в кителе, прижимает к груди брюки соштрипками, а разуться не решается. Дело ясное — запах для гостей можетстаться непривычный по густоте, может кто в беспамятство ввергнется? И…выйдет международный скандал на линии соприкосновения войск, хочь исоюзных. Тут только Почуваев припомнил, что вымыт и снабжен новейшимипортянками. Скидывает сапоги. Фишман правда носом длинным повел, ну что отнехристя ждать? Ботиночки нацепил Эм Эм, шнурки завязал бантиком. Что тутособенно важно? Ботинки эти до сих пор служат, когда Почуваева приглашаютв Америку, а его каждый год выписывают на встречу ветеранов понтонныхвойск и плавсредств времен второй мировой. Почуваев жрал и пил, Помреж витийствовал, девицы и не смелиподозревать обман. — Каждый год… в Америку, — вздохнула первая. — Каждый год, — эхом отозвалась вторая. — А ботинки новые до сих пор? — До сих, — важно подтвердил Почуваев. — А вы как в Америку, самолетом? Почуваев погорячился, не согласовал с Помрежем: — Нет, поездом, в спальном вагоне, курочку жена даст, едешь, жуешь,по сторонам глядишь, не успеешь отоспаться, уже Нью-Йорк… встречает смясом пирожками, — вспомнились отставнику слова песенки. Помреж грозно зыркнул зрак в зрак отставнику, Почуваев, хоть и нетрезвый, вмиг сообразил, что дал маху, где именно, разбирать не стал,пусть Васька дальше распространяется, лучше пожрать, опыт подсказывалполнозвездному генералу: с бабами лишний треп часто в ущерб, один сидитсоловьем заливается, а как до тихих игр доходит, глянь, а предпочлимолчуна. Оно и понятно, ежели баба на лекцию пришла, тогда ей говорунценен, если ж тревога тайная снедает организм, томление и всякаянеопределенность, тогда в крепких руках молчуна скорее получишь ответы накаверзные вопросы. Помреж огорчился: Почуваев поездкой на поезде в Нью-Йорк напрямикчерез океан погубил рассказ, лишил его начинки из чистейшей правды, кудатам затейливой лжи. Над столом повисло молчание, досаждающее Помрежу вообще, а внервотрепный денек особенно, стоило примолкнуть, как мысли одолевали: кпримеру, недогадливое большинство уверено, что деньги все решают,раздобудь, и все вокруг сверкает, ан нет, хуже всего, когда денег вдоволь,а жизнь покрывается толстенным слоем пыли; многие примечали, небось,нацелился человек купить автомобиль, сто раз перемусолил что да какизменится в его жизни, как выбирается он из сверкающего салона, и всекрасотки мира млеют, будто не видали отродясь ни мужиков, ни машин, илидержит путь позднейшей ночью из спального района, прижатого к кольцевойдороге, мороз под сорок, такси вымерли, будто саблезубые тигры, и вдруг науголке мерзнет в туфельках на каблуках, тоненькая, продрогшая, сглазами-плошками в пол-лица, и тут подкатываешь, приоткрываешь дверцу, изщели на мороз летят звуки музыки и валит пар, обдавая ледяную статую втоненьких чулочках горьковатым запахом дорогого табака… В мечтах! Всетак! А купишь машину и, конечно, морозы свое дело не забывают, и по угламкрасотки мерзнут, но… жизнь ничуть не меняется: то же с мебелью,техникой, да с чем ни возьми. Помреж-то прошел все классы: и крошки состола ладошкой-ковшиком сгребал, и стольники наклеивал на лбы оцепеневшиххалдеев в наидорогущих кутильнях, а истина так лица и не открыла. Помреж расправился с молчанием живо. Притянул отставника, притиснулжелезно и начал вдалбливать, что туалеты платные в их округе тоже пришлапора приспособить к делу; в туалетах есть служебные помещения, не видныепостороннему глазу, и очень даже обширные по площадям, и если оборудоватьнеобжитые пространства под приглядом Фердуевой, то появятся новые точки,оперативные, так сказать: выскочил человек из метро или подкатил на такси,скажем, в полночь — официально туалет закрыт, но если шепнешь, вроде быслучайно задержавшемуся служителю пароль, известный Помрежу или тому жеПочуваеву, то, милости прошу, в тайные туалетные кельи, даму свою,естественно, по лесенке с буквой Ж спустишь и… вот встреча нанейтральной полосе, долгожданная, щедро оплаченная, кто ж за бесплатикподставляться станет. В подпитии Помреж строил планы грандиозные, девки внимали, и Васькане сомневался, ни в жизнь не догадаются, о чем они с Почуваевым гутарят.Дыхание его пресеклось, будто человек-невидимка ткнул поддых пудовымкулаком, когда вторая — блонда — вдруг заявила: "А меня гулял у Чорка — ондержит жральню знатную в приарбатских переулках — один…" и назвалаодного из северных людей большого полета. Помреж сжался, обругивая себя задлинный язык. Неужели подстава?! Неужели девок подсадили, заранее всепросчитав?! А он-то раскудахтался… Кретин!! — Грохотало в мозгу Васьки. Кретин! Твою мать! Забыл, чем нахлеб насущный зарабатываешь. Твердила Фердуева сотни раз: "Молчи! Хотьтресни. Всегда в выигрыше будешь. Посади язык на толстую цепь, пустьдумают, хрен безмозглый, тебе плевать. Молчи! Всегда при навареостанешься, всегда чуткие люди приметят и пропасть не дадут, оценят, хотяб за молчание, а уж коли в сочетании с мозговыми шариками — и вовсеадмиралом проплаваешь". Почуваев отключился: цапал нескладно колено первой и рыгал, ипохохотывал, и снова тянулся к бутылке, не замечая сложностей Помрежа, непредвидя опасностей, а лишь роняя с паузами: — М-да! Туалеты приспособить? Идея! — И снова, не забывая поглаживатьколено. — М-да! Туалеты приспособить? Идея!.. — Заткнись, — гадючьи прошипел хозяин и ткнул Почуваева так жебезжалостно, как минуту назад его самого человек-невидимка. Филипп-правоохранитель прижался к Фердуевой: ей что, встала,отряхнулась и пошла. Свободная женщина. Человек в прихожей сопел, иутешало только — один, не группа, без понятых, свидетелей, может пронесет.Скрипнула половица, в спаленку виновато заглянул подчиненный, произнессдавленно, будто глотнул горячее или подавился рыбьей костью, и не примешьза членораздельную речь; Фердуева, например, звук исторгнутый пришельцемне опознала, а Филипп тут же ухватил: чэ пэ! Вот что сказано было. Вот чтозначит — квартира без телефона, ярился Филипп, натягивая штаны. Фердуевавозлежала на подушках и, похоже, посмеивалась — или всегда у нее по губамгуляла полуулыбка? Ухажер задумываться не стал. Гонец — владелец квартиры — терпеливо ждал в прихожей. Филипппопытался застегнуть ремень, живот вываливался, не желая попритихнуть подмятой рубахой. Понадобится еще одну дырку в ремне проткнуть. Разожрался -факт, а кроме хаванины, какие еще такие радости — тоже факт. Совладав с животом, просунул башку в петлю, по счастью, неразвязанного галстука, подтянул узел, накинул пиджак, наклонился, чмокнулженщину в волосы над ухом. И не встанет проводить, и права: любимый мужчто ль или пламенный любовник? Мужик и только: нужный человек. Филипп обулботинки, завозился со шнурками, нет чтоб помочь, а видит, не дремлет, подисейчас в голос заржет. Шнурки поддались, заглянул в зеркало, напустивстрогости на, и без того хамскую, физиономию. Рожа жуть, кормилица, замордоворотство, можно сказать, деньги получает, нормальный человек обязанубояться такого лица безотчетно, затрястись, замереть, вроде кролика передудавом. Дверь захлопнулась за начальником и подчиненным. Фердуева поднялась,сходила в ванную, расчесала волосы, привела себя в порядок, оделась и, неубирая постель, покинула квартиру. Из помойного ведра торчали три засохшихбукета: видно, до Фердуевой другие начальники, или милые сердцу хозяинахаты люди, в служебное время решали неотложные дела, отчего и подломилась,не выдержав сверхнагрузок, кроватная ножка. Обедать решила у Чорка. Такси поймала сразу и через полчаса, неболее, окунулась в другой мир: промытость гвоздик по три в вазе посредистола, шторы тяжелого бархата с благородной прозеленью, надраенные доблеска пепельницы, солидность, плавные движения, манерные девы, знающиесебе цену до копейки, вернее, до мелкой заморской монеты. Чорк принимал сам, присел к столику на двоих. По его глазам Фердуевапыталась понять: знает ли содержатель заведения о кирпичной стене и визитесеверян. Чорк всегда знал все и обо всех, мог за так, по расположению,оделить сведениями, мог за одолжение, мог за мзду, по-разному вел себявсякий раз, слыл человеком многослойным, темным, но обходительным; похожени к каким группировкам не тянулся, ни у кого защиты не искал, а прикрытбудь-будь, со всех сторон. Что ж, Фердуева понимала толк в прикрытиях идопускала, что есть на свете доброхоты-оборонители от всяческого зла такойсилищи, что союзники Фердуевой, из облеченных властью, кролики и только. Поговорили: кто что продает, где лучше отдыхать, общие знакомые…Чорк посмеивался, когда у человека дела шли в гору, будто радовался отдуши, кручинился, когда знакомец прогорал, выказывая себя человекоммилосердным; мог ссудить на поправку дел беспроцентно, по дружбе, а могзаломить зубодробительный процент. Чорк жил не по схеме, а руководствуясьсоображениями данного часа, и сиюминутным настроением. Мелькали узнаваемые лица, Фердуева кивала, ей улыбались, много чегознала Нина Пантелеевна про этих людей, и немногие из них знали о еепромыслах. Даже Чорк делал вид, что не в курсе, лишних вопросов незадавал, но не знать не мог. Фердуева раз-другой проверила: запустилабывшего обожателя поразнюхать у Чорка, чем она, Фердуева, жива, а чтообожатель связан с ней, Чорк никак знать не мог. Ничего не сказал,удивился вопросу, пресек любопытство: "Чужими делами не интересуюсь.Приличная женщина, не на зарплату живет, похоже, но и без наручников, аслухи собирать ни к чему, из них блюда не приготовишь, к столу не подашь". Слухи собирали еще как: служители Чорка славились терпением привыслушивании страждущих, впитывали чужие горести лучше церковныхисповедников, по доброте душевной? Кто же поверит, цедили сведения, разныйлюд хаживал к Чорку, много чего знали, много видели, Чорк понимал, что нетолько деньголюбивая братва охоча до сведений, но и всякие-разные органы. Выпад северян выбил Фердуеву из колеи, особенно внешнейдоброжелательностью, неожиданной предупредительностью; случалось на еепамяти, следующим шагом после таких визитов шло исчезновение человека,пропадали не такие экземпляры как она, не крупняк, но и не мелочьпузатая… да и аппетиты враждующих групп росли изо дня в день. Фердуеваприслушивалась к ощущению непокоя в себе, знала, что предчувствия ее редкообманывают и, если разобраться в них, оглядеться вокруг повнимательнее, небоясь заметить малоприятное, то будущее рисовалось не столь уж мрачным:главное — знать, откуда грозит опасность, важно — оценить, как далекоготовы зайти противоборствующие. Серьезные люди заранее решают каким будетдавление, прочерчивают для себя незримую предельную черту, за которую нишага. Чорк мастерски играл безразличие и внимание к гостье, умудряясь слитьвоедино два полярных настроения. Фердуева понимала: прямой вопрос о северянах — свидетельство ееволнения, волнение — признак слабости, но другого выхода не видела,уступать долю промысла не собиралась, но пыталась сделать все, чтобы недопустить схватки. — Ты кого из северян знаешь? — тряхнула волосами, не может не знать,даже дружит с заправилами, да и мелюзга сюда забегает — пугальщики идрачуны. — Кое-кого… — хмыкнул Чорк, безразличие его поколебалось. Женщина помолчала; сейчас оба соображали на предельных оборотах: онапотому, что еще можно было остановиться, дать задний ход; он потому, чтозапахло жареным. Фердуева решилась. — У меня сложности с ними. Чорк не скрывал довольства: сложности чужих всегда бодрили, еготретейское судейство укрепляло авторитет или приносило деньги, а нередко ито, и другое… Кликнул подносилу-девчонку в белом переднике, приказалповторить кофе, сделал непонятный Фердуевой жест, вскоре обернувшийсядвумя крошечными рюмками ликера. Чорк кончиком языка лизал край рюмки сосладким напитком, изредка прихлебывал пахучий кофе… Фердуева тоже охватила тонкую ножку рюмки, показалось, что пальцылипнут к нетщательно протертому стеклу. Сегодня же о ее визите станетизвестно в стане врага: это и хорошо, и плохо в равной мере, так чтоопасаться вскользь, будто и вовсе случайно брошенных взглядов, неприходилось. Чорк не хуже собеседницы понимал, что долгий разговор вдвоем наглазах у всех невольно бросает тень, получалось, что Чорк посвящен, а,если посвящен, значит должен сделать выбор;1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

впрочем, как раз умением непримыкать ни к одной из сторон всегда славился этот ухоженный, жгучечерный мужчина розовостью щек напоминающий внезапно повзрослевшегоребенка. — Какие сложности? — Уточнил Чорк. — Они приходили. — Фердуева отпила ликер, вынула итальянский платок смонограммой "Кальвин Клейн", вытерла губы. Чорк знал, что в их кругах приход без предварительной договоренности,без звонка означает вступление на тропу войны. Чорк не уточнил цель прихода, на что претендуют северяне — выходило,и так все знал; обычная история — раздел сфер влияния. — У тебя вкусное дело, пахучее, многим ноздри щекочет. — Хозяинзаведения откинулся на спинку стула: мол, посмотри, у меня тоже непоследнее предприятие, а тишь, гладь и божья благодать, никому и в головуне приходит тревожить Чорка. Женщина опустила лицо к скатерти, закружилась голова, плод проклятыйнапоминал о себе тошнотой. Головокружение прошло, Фердуева уразумела, чтоЧорк не слишком напористо, скорее акварельно намекает — предлагаетзащиту… или показалось? Защиты она не искала, защиту требовалосьоплачивать, Фердуева хотела вести дело сама: какая разница, кто откусит отее пирога, люди с севера или банда Чорка, она желала сохранить своивладения неприступными. — Вкусное дело, — повторил Чорк, — многим не по нутру чужие навары. Фердуева взбрыкнула, голос сорвался. — Я же первая начала, первая нарыла… Чорк любовно допил ликер до капельки, только что не перевернул рюмкувверх дном. — Тут не важно, кто первый, важно, кто сильный. Лицо Фердуевой приняло выражение, которого страшились ее товарки позоне, когда она еще девчонкой бегала к начальнику. — За мной тоже кое-кто стоит. — Поздравляю! — мужчина играл пустой рюмкой. — Зачем же я тебе тогданужен? Слабины северян за так не преподнесу, ходов-выходов на бумажке заздорово-живешь не нарисую. Наверное, тошнота лишает ясности мысли, иначе разговор клеился быпо-иному. Не хочет подвинуться, не идет навстречу, хотя у Фердуевой естькое-что на Чорка, и он знает, но ей и в голову не придет пугать, наживешьсильного врага и вся выгода. — Меня топтать не дадут, — попробовала еще раз повернуть беседу внужное русло. — Знаю. — Чорк согнал улыбку, избавился от снисходительности вовзоре, смотрел на женщину как на равную с пониманием и уважением. — Недадут? — похоже советовался сам с собой. — Не дадут?.. Видно сомневаешьсяв поддержке, в крепости дружков, иначе о чем говорим? Фердуева смолчала: достал! Спрятала платок в сумку, перехватилавзгляд, чиркнувший по тонкому батистовому прямоугольнику. В сумке вупаковке лежали еще четыре платка. Достала прозрачную коробочку, протянулаЧорку. — Нравятся? Возьми! Бабе своей. — Которой? — Твое дело. Чорк спрятал дар в карман пиджака. — Сколько я тебе должен? Фердуева смотрела в окно на проносившиеся автомобили, на беременнуюбабу с коляской, шлепающую по чавкотне мостовой; на водителя троллейбуса,пытающегося подцепить к проводам сорвавшуюся штангу; на согбенных старух савоськами, наполненными чахлой, будто опаленной огнем зеленью. Чорк достал бумажник. Фердуева оторвалась от окна. — Спрячь лопатник. С тебя рюмка ликера. Чорк подал таинственный знак официантке: снова две рюмки, снова двечашки кофе, разговор, будто и не начинался. Фердуева ощутила усталость излость. Все кругами да кругами, без толку заявилась, только выказалаопасения, подставилась зря, переиграл ее Чорк. Сегодня же вечером соберет военный совет, надо перетереть подробностиобороны, надо, чтобы с ней на привязи всегда ходили двое, не меньше,хватит славиться бесстрашием и тем, что редко балуется охраной. Поракончать с дурью, не девочка, козыри в рукаве тоже припрятаны. Чорк достал коробку с платками, провел по золотым буквам и такой жезолотой орхидее. — Мелочь, а приятно в руки взять. — Замолчал. — Милая, я ж зубы стерв этих проказах. Жаль, не хочешь откровенно, рассчитываешь, сболтнулишнее, пусть и не существенное, а уже кое-что от других вызнала,приплюсуешь мое, случайно оброненное словцо, глядишь ясность какая-никакаявозникнет. Шалишь. Не обмолвлюсь, каждое слово цену имеет, каждый советтем паче. Если б не тошнота, если б не дрожь, и обручами сжатая голова, она бпопробовала. Мужики дают трещину, не выдерживают ее напора. Пригласила бык себе, прямо сейчас, вроде блажь нашла, вроде внезапно прозрела: никогдараньше не видела в Чорке мужчину, деловой и только, а вот сейчас, будтопелена спала с глаз, ток прошел по обмоткам. Она б его тряхнула,выложилась бы, но чтоб треснул, чтоб завелся, чтоб захрипел по-звериному,а уж тогда, после, и обсудили бы. Тошнота то отступала, то накатывала. Нев форме, как назло. А он бы клюнул — факт, она всегда видит свой размер,свою жертву. И не такие ломались, встречала всяких-разных, гоняющихжелваки по скулам, с квадратными подбородками, мура! Еще, как слюнираспускают, дрожат студнем, как все — люди есть люди. Чорк расправился с ликером, неожиданно предложил: — Может отужинаем как-нибудь в укромном месте? А? Улыбнулась. Надо же, еще и не начала бомбить, только подумала, а ужепривычка добиться, настоять, сделать по-своему сработала, расцветила щекилихорадочным румянцем, безвольно приоткрыла губы, высветила глаза шальнымиискрами. — А что?.. Мыслишка. А то все бабки роем… все в делах. Никакойличной жизни. — Истинный Бог, никакой, — подтвердил Чорк. Фердуева ушла в молчание, спасалась бессловесностью в тяжелые минуты.Безмолвию обучалась в зоне, водились там истинные мастера молчанки, толькоглянут и душа отрывается… молчания, ведомые гостье Чорка, носилимножество оттенков, сиюминутное походило на глубокие раздумья уставшегочеловека, которого вынуждают на жесткость — не хотел, видит Бог! — лиходеитолкнули, не оставили путей к отступлению, загнали в угол. Чорк всегда поражался красоте Фердуевой — мощной, многоголосой,краскам лица, повадкам, подкупающим звериной вкрадчивостью, уверенностью,не напускной, истинной. В глазах женщины Чорк читал: цену себе знаю.Хозяин заведения еще и сейчас не решил, поддержать просительницу — а то,что пришла с поклоном сомнений не вызывало — или нацепить личинунепонимания: не ухватил, не хочет лезть в чужие дела, своих по горло.Вечером приезжали люди из Днепропетровска, встреча требовалась нешуточная,приготовления отвлекали, не давали сосредоточиться. На долю Фердуевскихприбылей Чорк не претендовал, хватало, но желал, чтобы в кругахопределенных, в столице и за ее пределами знали: группа Фердуевой — еговотчина. Чорка деньги уже не интересовали давно, бумажки — мешки ими, чтоли набивать? Цену имели только влияние и власть — дорогой товар, идоставался тому, кто мог подмять под себя, как можно больше групп игруппок; без расширения дело умирает, усвоил накрепко и, расширяявладения, шел на все. Прикрытие Фердуева лепила по крохам, годами, когда после заключениявыбралась в стольный град, гордыню замкнула на висячий замок, до упадувеселила мужиков: седовласых бобров, годящихся в деды, некоторыепользовали и уходили в тень, других одолевали отцовские чувства — желаниепомочь, выказывая всесилие или бескорыстие — кому не приятно протянутьруку красивой женщине, переживающей трудности? Прикрывающие чаще не зналидруг друга, но попадались и старинные дружки, время шло, силы защитниковнезаметно иссякли; сердечные хвори до срока, уходы на пенсион, ранниесмерти вырывали кирпичики из стены, коей опоясала себя Фердуева,приходилось обновлять кладку, арканить новых доброхотов, взаменвыкрошившихся, пришедших в негодность. Намерение Чорка взять ее под крылоразглядела сразу: независимость терялась, зато обретался покой. Искус немалый… натура протестовала, не терпела запасных ролей, тольковерховодить, иначе сущее вокруг тускнело, будто замирал за окном слякотныйпоздненоябрьский день, останавливался, заклинивал, бесконечный, никогда несменяемый другими днями. — Я подумаю. — Фердуева поднялась. Чорк тоже поднялся, не спросил, о чем подумает собеседница, обапоняли друг друга. Чорк позаботился, и не успела заметить когда: передвходной дверью желтела машина в шашечку. Чорк распахнул дверцу, помогсесть, мечтательно оглядел разноцветье витража и скрылся в глубинахзаведения. Шофер терпеливо ждал команды. Пассажирка не спешила, стрекотаньесчетчика успокаивало, навевало сон, как много лет назад, когда ееотправляли домой — в съемную комнатенку в коммуналке — в поздний час: разстрекочет неутомимый регистратор километражных копеек, значит несешьсядомой, скоро своя постель, чистая и пустая, и сон. Заметила ткнувшийся вбровку тротуара сааб-турбо, вылезли двое, знала обоих: Штырь — развозилдевяностолетних нищенок по подземным переходам утром и подбирал вечером,доставляя в старушечий барак в Косино, бабок кормили и поили; каждаяприносила до сотни в день серебром; прозвище второго запамятовала, толькопомнила, что под ним куст мастерских электроприборов. Усмехнулась, всплылалошадиная морда Васьки Помрежа объясняющего: "Откуда навар? Хе! Заявляетсялох, мол, бритва барахлит. Мастеровой цап! Принюхается, поверит туда-сюдатри секунды и докладывает, мол, шнур полетел, перетерся, надо заменить.Лох кивает. Замена состоялась. Всего-то двушник, но шнур-то сменилновехонький, а через минуту-другую страдалец сунется, и у него снимут шнурновехонький и заменят предшествующим, так вот, только шнуры меняя новый нановый, полтинник в день набегает". Всякая тварь своим пробавляется, Фердуева глянула на шофера, впрофиль похож на мастера-дверщика, сразу затошнило. — Куда, начальница? — татуированная до сплошной синевы рука легла нарычаг переключения скоростей. Фердуева сообщила: — На Патриаршие, в кондитерскую. Люська-пирожница обещала достать гостевой пропуск на конкурс красоты,такие причитались исключительно членам дипкорпуса, иноземельным купцам ибанкирам, и… Фердуевой. Дверь в кондитерскую чуть скрипнула, сквозь щель обдало запахамиванили и корицы. Первым среди любителей сладкого Фердуева приметилаАпраксина — жильца из ее дома, кажется двумя этажами выше, поздоровалась ирастерялась, когда сосед привстал и отодвинул свободный стул, приглашаяразделить с ним компанию. Фердуева успела приметить, что свободных мест нет и, улыбаясь, села.Апраксин поинтересовался, что ей взять. Фердуева, прикинув с поправкой навозможную тошноту от слишком сладкого, высказала пожелания. Болтали, какстарые знакомые, обменивались ничего не значащим. Редко доводилосьсиживать с мужиками, так или иначе ничего от тебя не требующими — пустьскрыто, пусть явно, этот, похоже, ничего лишнего не таил, посмеивался,поведал пару забавных историй, разоткровенничался, признавшись, чтопоражен величием стальной двери, родившейся на его глазах. Фердуевапомрачнела, суесловие вокруг ее двери походило на копание в тайниках души:кому понравится, когда чужой вторгается в сугубо личное, скорее интимное. Апраксин допивал морс, когда из подсобок выпорхнула Люська-пирожница,чмокнула Фердуеву в щеку, вынула из передника глянцевый пропуск. Апраксинтактично изучал присыпки на пирожном, загогулины крема, припухлостивыпечки. Снаружи из машины пээмгэ люди Филиппа наблюдали, как Апраксинбеседует с Фердуевой, наблюдатели знали, что объект копает под Пачкуна,знали, что Фердуева накоротке с Пачкуном; о чем переговаривались объект счерноволосой красавицей сквозь остекление витрин из машины не услышишь.Выстраивалась цепь: Апраксин выспрашивает Фердуеву о Пачкуне, так моглирешить и так решили люди Филиппа. Случайное появление Фердуевой вкондитерской исключалось. Часом позже Филипп, вырванный из теплой постелипо причине чэпэ местного значения, уладив неприятности, из-за которыхтащить его от Речного вокзала иначе как грехом не назовешь, сообщилДурасникову, что объект наглеет и затягивает петлю на дурасниковскойглотке. Мишка Шурф принял приглашение Пачкуна — прибыть в субботу взагородную баню с дамой. Шурф отзвонил Акулетте: барственно цедящая словапроститутка благосклонно внимала уговорам. В субботу, обычно, Акулеттапарилась в олимпийском спорткомплексе, отдавая свое тело на растерзаниемассажистов и в ласково снующие руки педикюрш. Возможность подышатьсвободным воздухом, побегать по сосновому бору, напомнила Акулетте порудетства, дачу в Удельной — снимали родители, как раз для дитя — кустыежевики близ забора, пиявок в реке Пехорке, пробирающихся туда изпиявочного питомника огороженного зеленым штакетником. Маленькая Акулетта,напуганная мамой, всегда боялась, что пиявка незаметно присосется и выпьетвсю кровь до капельки; может тот стародавний испуг и выбелил Акулетту навсю жизнь бледностью потомственной аристократки. Мишка возрадовался, что долго уговаривать Акулетту не пришлось.Звонил с Арбата, выскочив из "Риони", где мясники обедали; Володька Ремизбрезгливо взирал, как убого потчуют обычный люд; ни трав, ни достойныхзакусок, а сациви сплошь крахмал. Шашлык Шурфа и Ремиза отличался отшашлыков за соседними столами, как ущербный месяц от полной луны. Ремизжил за Ботаническим садом, знал многих северян. Ключевые люди из "Космоса"отоваривались у Володьки, причем, сам мясник завозил королевские шматкивырезки по дороге; понятно, что в "Космосе" Ремиза обласкивали жарче, чемлюбого шейха в пустынных песках затерянных эмиратов. Пропуск на конкурскрасоты, причислявший Ремиза, как и Фердуеву, к особам, передвигающимисяна машинах с серией СМД на красном номере, у Володьки уже имелся, как идва других для друзей, счастливчиков Володька еще не определил, несколькораз оглядывал Шурфа, будто видел впервые, решая, оделить Мишку двумяпропусками или повременить. Шурф неожиданно проявил интерес сам: — Вов, у тебя хорошие концы в "Космосе"… Ремиз подивился проницательности Шурфа, будто подслушал мысли, именнотеперь Ремиз, как раз усомнился, одарить ли Мишку или поощрить других.Отношения с Мишкой складывались непросто: Шурф не посвящал Ремиза вмногообразные и тайные свои дела, вел себя дружески, но незаметно даваяпонять, что между ним и Ремизом пропасть, переступить которую Вовке не подсилу; Ремиза корежило еще и от отчетливого понимания, что пропастьдействительно существует и вовсе не выдумка глумливого подкольщика Мишки.Можно б выделить пропуска Пачкуну, пусть выгуляет Наташку, выведет в люди,а то девка, кроме выручки и побелки потолка в снятой доном Агильяром хате,ничегошеньки не видит; но Мишка тут же прознает, как же так, Ремизпредпочел начальника другу по разрубочной? И тогда пиши — пропало, съестШурф с потрохами, как только он один умеет, изведет подколками и смешками- накалять отношения не хотелось. Шурф и впрямь, будто читал чужие мысли, пригнул Вовку к себе, шепнулна ухо: — Вов, тебе небось, обломился пропуск на конкурс красавиц, ты жглавный в "Космосе", оберкосмонавт. — Обломился, — сознался Ремиз. Мишка темпа не терял. — А мне, Вов, не обломился случаем? Ремиз вспотел: Мишка пройдоха, никогда не знаешь в курсе он или беретна понт, два лишних пропуска жгли, финтить с Мишкой опасно, Шурф припоказной доброте парень мстительный, подставит, когда ты и думатьзабудешь, а бухнешься в ножки помощи просить, усмехнется, мол, выпутывайсясам, паря, раз ты такой умник. — Вов, заснул что-ли? — напирал Шурф, — мне, говорю, с дамой, необломились пропуска? Ремиз треснул, упираться бессмысленно, Шурф все одно дожмет, а еслиутаить и потом вылезет наружу — лишняя морока, отдувайся, дрожи иприкидывай, когда Мишка засадит тебя в ж… или простит, или что ещевзбредет ему в башку… — Обломились! — Ремиз тоже хотел продать товар, то бишь одолжение,подороже, извлек глянцевые пропуска. — Я о тебе, Миш, завсегда забочусь, аты обо мне, ек! Мишка выхватил пропуска, повертел перед носом. — Разобиделся, дурачок! Я за тебя горой. Пачкуну талдычу по сто разна дню:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Ремиз наш мужик, не продаст, хоть на части режь и про скромностьтвою ему заправляю себе в ущерб, мол, я — ясное дело только налево и живу,а Вовка двух-трех левых клиентов кормит и больше ни-ни. Ремиз макнул кусок мяса в соус. — Так он и поверил. — Его хлопоты, верит не верит, а со мной считается. Факт. — Шурфупрятал приглашения, потер ладони. — А, Вов! На девок попялимся, всеразнообразие. Отобедаем, ставлю стол. — На чело Мишки легла теньюозабоченности. — Вов, за пропуска отстегивал? Свои люди… я ж нехалявщик, давай покрою неустойку. Ну-у… Не хочешь? Твое дело, а стол яставлю, тут моя привилегия. — Шурф скатал листики кинзы в комок, разжевал,запил густым томатным соком, ткнул вилкой в заливные потрошки, таких вшашлычной миллион лет не видывали, но для почетных гостей… Ремиз досадовал, что выдал приглашения обыденно, не набив цену, аведь билеты по двадцатнику пойдут, а хорошие места по четвертному, ещеподи достань, вроде по организациям билеты раскидают, а когда Ремиз длясмеха поинтересовался, по каким организациям, устроители только усмешкамирасцвели, ушляки. После обеда вернулись в "двадцатку", в магазине давали сосиски,только что завезли: бледнорозовые гирлянды громоздились на мраморнойплите. Касса трещала без умолку, мрачные мужики понуро выстроились запивом в противоположном от сосисочного прилавка углу, в конце торговогозала. Жадные глаза щупали ящики с янтарно отсвечивающими бутылками.Маруська Галоша заслоняла этажерки ящиков, раскинув руки, будто геройгрудью вражеский дзот. Ремиз и Шурф спустились в разрубочную. Мишка вскрылящик чешского пива, по-простецки сорвал пробки о железные полосы по краямскамьи, протянул бутылку Ремизу. — Жалко людей, — Мишка отпил пиво, — они ж не виноваты… Ремиз жадно заливал обильный обед, опорожнив бутылку, спохватился,будто именно от него Шурф ждал непременного подтверждения невеселымразмышлениям: — Жалко, — подумал и добавил. — Давай еще по одной. — А что? — оживился Мишка, — народец, конечно, жалко, но… себялюбимого жальчее! А, Вов? Пачкун заглянул, как раз когда мясники прикончили по второй бутылке. Дон Агильяр пребывал в скверном расположении духа, только чтопотревожил лично Дурасников, предупредил, что Апраксин зашел далеко -спрашивал прилюдно Фердуеву; интересовать ополоумевшего справедливца могтолько Пачкун и только в связи с Дурасниковым, говорили сумбурно, Пачкунпытался свести все к шутке, зампред смешки отмел, перебрасывались словаминервно, не слушая один другого, как случается, когда в переплет попадаютдва труса, и каждый печется единственно о себе. Дурасников требовал отПачкуна неведомое, страх затуманил и без того не хрустальной ясности мозгзампреда. Порешили, что настала пора ответных действий. Пачкун попыталсяраспространиться про мщение. Дурасников прикрикнул на дона Агильяра, мол,не по телефону же об этом, и швырнул трубку. Начмаг, ворвавшись в разрубочную, как случалось часто, перемалывалпрошедший разговор, удивляясь как же не ввернул то-то и то-то, настольконапрашивались пришедшие в голову только сейчас объяснения. Дурасниковавряд-ли удалось бы пронять продуманными ответами, но себя Пачкун корил завнезапную растерянность — утерял твердость, дрогнул, считай пропал,присутствие духа в их деле штука первостепенной важности. Мясники не привыкли к бессловесному Пачкуну, оба встали, Мишкаотшвырнул ладонью бутылки в зев набитого обрывками бумаги картонногоящика, приготовился к отпору: молниеносно подобрал оправдания, припомнилсвежий анекдот и телефон человека, обещавшего поменять Пачкуну его старый"розенлев" на новый с морозильником под бычью тушу. Пачкун ухватил ляжку новозеландского барана с синим штемпелем набеловатожелтом жире, повертел над головой, как палицей, будто уже сейчаснамеревался столь странным оружием снести голову Апраксину, зло зыркнул наобалдевших мясников и, не проронив ни слова, исчез. Мишка Шурф с листа читал настроения начмага, выходило, в волненииПачкун и немалом, выходило, сгустились тучи, пугала не опасность,грозившая Пачкуну, а очевидные последствия: прохудись зонт над седойголовой Пачкуна, всех зальет, затопит по горлышко, а то и выше, глянь изахлебнешься вмиг. Ремиз тронул просительно кусок баранины, только что вооружившийПачкуна, похоже рассчитывая, что бессловесная мясина подскажет, что жетерзало начальника. Троллейбус подвез Апраксина к скверу, засыпанному снегом, из-подколодезных люков валил пар, по отогретому, сухому вокруг литых железякасфальту, выгуливали вороны, обогреваясь в выбивающихся поверх землитепловых потоках. Голые клумбы чернели, присыпанным летом ломкимперегноем, уцелевшие клочья травы неожиданно сохранившейся зеленьюнапоминали о солнце и небесной сини. Девять вечера… в отдалении лайобезумевших от домашнего заточения, выведенных на прогулку псов. Навстречу Апраксину шли двое в черных дубленых тулупах, в валенках сгалошами. Не сладкая работенка, Апраксин поднял воротник, холод обдал ноги,позавидовал милицейским валенкам. Вдали взвыла пожарная сирена, и красный автомобиль, рассыпая посторонам отсверки мигалок, умчался в переулки, спускающиеся к реке.Милиционеры замерли. Апраксина от двоих в тулупах отделял метр-полтора,удивило, что оба шагали прямо, не собираясь уступать дорогу. Наверное,рассчитывают, что я уступлю. Власть. Апраксин сделал шаг в сторону иуслышал: "Ваши документы!" Как назло документов у Апраксина не было, именно сейчас, обыкновеннотаскал, а тут выложил на стол, перетряхивая пиджак, и забыл снова сунутьво внутренний карман. — Ищите особо опасного преступника? — попытался шутить. — Ваши документы. — Повторил без угрозы милиционер пониже, а другой,повыше, огляделся по сторонам; в центральной аллее и на ближайших дорожкахпусто, фонари чернели разбитыми лампочками, лица милиционеров угадывалисьсмутно. Чего верзила вертит головой? — Машинально отметил Апраксин, преждечем милиционер пониже нанес отработанный, короткий и мощный удар. Билинедолго, но слаженно. Два раза в руках высокого мелькнула резиноваядубинка, удары по шее и плечам твердой резиной отличались от кулачныхударов. Высокий швырнул Апраксина лицом в сугроб, коренастый предостерегпрерывающимся от задышки голосом: — Оставь Пачкуна, сучий потрох! Апраксин впервые в жизни слышал эту фамилию. Его интересовала толькоФердуева и ее дверь, но люди Филиппа перепутали — не зря же так трясетсяДурасников — у наружников не вызывало сомнений, что сев на хвостФердуевой, объект пасет Пачкуна. Апраксин не знал о связях владелицыквартиры за бронированной дверью с Пачкуном и компанией. Случайно попал впереплет, сунулся в перекрестие прицела, совпадение скверное, не в егопользу. Снег таял под разгоряченным побоями лицом, ледяными струйками стекалза ворот, обжигал кожу. Апраксин с трудом сел. Мимо пробежали три женщины,брезгливо сверкнув глазами при виде мужчины в крови. По аллее от троллейбусной остановки медленно, вырастая из темени,приближались двое в милицейских одеждах, на сей раз совершенно одногороста, подошли — Апраксин вытирал кровь платком, один милиционернаклонился, приблизил лицо и второй. Другие, пронеслось в голове. Помощь!Эти поддержат, протянут руку, охранят, парни издалека, сразу видно, сжарких южных окраин. — Меня избили, — попытался объяснить потерпевший, медленноподнимаясь. — Кто? — голос с акцентом, глаза черные, смешливые и жестокие. — Люди в милицейской форме, двое, тоже вроде шли, как вы, а потом… — Думай, что несешь, пьянь! — от возмущения акцент стал более резким. — Насосался, свинья, в дым. Плетет-завирается, здесь, кроме нас,никто не дежурит. Апраксин стянул перчатки, растер заледеневшие кисти: — В вытрезвитель его, что ль? — уточнил один у другого. — Я не пьян, — тихо, поражаясь слабости собственного голоса и сухостиво рту, выдавил Апраксин. В глазах милиционеров плясали бешенные искры. Апраксин вмиг прозрел:конечно, не докажешь, никто не поверит, но он-то видел, готов былпоклясться — двое первых и двое вторых знали друг-друга, и вторые явилисьне случайно, их навели, они же теперь все с передатчиками. Злоба всегда придавала Апраксину силу, сейчас мерзавцы его врасплохне застанут, отпрыгнул в сторону, успел ухватить обломок кирпича, замер,расставив ноги. — Камень брось, придурок! — властный голос вибрировал от негодования. Я? С камнем нападаю на представителей закона? В форме, приисполнении? Да они в порошок меня сотрут. Камень выскользнул из липкой ладони. Пробежали двое пэтэушников, офицер с портфелем, не оглядываясь, важнопрошествовал к остановке, пугливо прошмыгнул старик с сивыми патлами:никто не замедлил шаг, не приостановился — обычное дело, милиция и пьяницавыясняют отношения. Бежать к остановке, к свету, к людям не доставало сил. Ломило шею, набелом шарфе пятнами темнела кровь. — Что пил? Отвечать не стал, сжал кулаки, в правом ключи с длинными бородками, вслучае нападения не спустит. Редкие прохожие не проявляли ни малейшегоинтереса. Убьют среди бела дня и… никто ничего. Страшно живем. Апраксинпопытался всмотреться в лица обидчиков, запомнить, впитать черты: чутьраскосые глаза, выдающиеся скулы — у одного, кажется, жиденькие усики,прыщавые щеки с желтоватой кожей — у другого. Двое, как по команде, будто прознав намерения задиристого мужика,отступили в темноту. — Что пил? — вторично вопрос звучал примирительнее. — Я не пьян, — громко возразил Апраксин, успев испугаться, что едване сорвался на крик. — Дойдете домой или проводить? — участие в его судьбе определеннонарастало с каждой уходящей секундой. Апраксин не знал и не мог знать, чтодолгие годы Филипп-правоохранитель пребывал в уверенности: действенны мерывсегда дозированные и постепенно суровеющие. Подчиненных воспитывалсогласно своим убеждениям и опыту. Апраксин повернулся и зашагал к дому, за страх себя ненавидел,ожидание удара по затылку прошло только у дома, дверь подъезда, облезшая,давно не знавшая ни шкурки, ни лака, пропустила в затхлое пространствоперед лифтом, на панцирной сетке шахты добрый десяток табличек извещал,сколько важных людей несет ответственность за этот лифт, и как многоправил надо вызубрить, чтобы подняться с низу вверх, не нарушая принятыйпорядок. Еще в коридоре, не успев раздеться, услышал звонок телефона, поднялтрубку и сразу очутился в сквере с окровавленным лицом в снегу. — Оставь Пачкуна, сучий потрох! Ни тогда, ни сейчас фамилия эта ничего не говорила. Дурасников ссутулился в кабинете Филиппа-правоохранителя, выслушиваяпугающие неопределенностью последствий подробности случившегося в сквере.Филипп, развалясь, не скрывая гордости за содеянное, смаковал детали.Дурасникова подмывало крикнуть: хватит травить, все понял, чегоразмазывать кашу по столу? Но чувство самосохранения подсказывало:перебивать Филиппа недальновидно, нельзя лишать человека редких минутосознания собственного всесилия. В кабинет заглянул сотрудник — владелец квартиры у Речного вокзала.Филипп поманил тощего майора с мордочкой хорька и, рассчитывая впечатлитьДурасникова, пусть знает, как он крут с мелюзгой, хлестнул обидным: — Относительно вчерашнего… дурак ты, мать твою, сорвать меня из-запустяка, как дети малые, — тут уж точно обращался к зампреду, — ничего несмыслят, только ханку жрать, да баб тискать и то с опаской. Перевелсямужик на рассейских просторах, мелкотравчат, пуглив, вон глянь, дрожит,щенячим хвостом перед миской жратвы мотается, — Филипп расхохотался своиммыслям — а где ж, спрашиваю я, достоинство советского человека? Где, матьтвою? — Брезгливым жестом отпустил хорька, поведал Дурасникову, что сутьбед наших в том, что извели под корень породу людскую, самых-самыхвытаптывали, нечисть превозносили, вот и накося, гибрид завальный,дворняжечий, не заставил себя ждать. Филипп даже себя не пощадил, рванулсяс кресла, заковылял, выкатив пузо, на кривых ножках по блестящему полу,признался Дурасникову, что не может без содрогания смотреть на себя взеркало: пузырь, да и только! Нет, ты только взгляни: ноги короткие, рылокосое, масть рыжая, преподлейшая, начальствую над дерьмом и дерьмо жеусмиряю. Дурасников припадок самоистязания не поддержал. Что здесь, балет,солисты, лебеди всякие? Природа им не красоваться предназначила, а лежатькаменными плитами в основании государства, фундаментом служить, ценимымединственно прочностью, неподвижностью, неразрушаемостью… Филипп на рысях, мелко перебирая ножонками, вернулся к столу,плюхнулся в кресло, уверил еще раз с полной ответственностью, что проделкиАпраксина избиением в сквере завершатся. Теллигэнция! Запуганы, пропитаныподатливостью насквозь, с головы до пят; страх, навроде костыля в палецтолщиной, вколоченного в деревянный брус, клещами не вырвешь. Посмотришь,правдолюбец уймется. Гарантию даю. Потому нашего брата косорылого властьвершить и назначают — нет у нас шараханий, нет лишних размышлизмов,сказано-велено, под козырек и выполняй, не рассусоливай. Часто поражаюсь,вот люди умственные, тонкие, набитые премудростью, а не поверку — дети,твори с ними, что хочешь, обмануть — пара пустяков, припугнуть и тогопроще, хлипкость во всем, ломаются в миг, хотя, конечно, встречаютсякремни, но… редко, скорее среди нашего брата властевершителя. Дурасникова совершенно не интересовали рассуждения Филиппа,приближалась суббота: баня, встреча с подругой Наташки Дрын, обдавалоожиданием чудесного. Господи, хоть бы меня кто приласкал, нельзя жетолько: достань, подсоби, выручи? Все купают в приветливых улыбках,щерятся, будто любят Дурасникова и добра желают, а на поверку? Заглазно,если уверены, что не дойдет до его ушей, льют помои, не остановишь! Дурасников приготовился, что после экзекуции любопытствующегоАпраксина, проведенной силами воинства Филиппа, тот непременно огуляетпрошением, озадачит трудно выполнимым, баш на баш, Филипп промашки недаст, не так воспитан, вышколен десятилетиями кабинетных игр: за так, заспасибо только птички поют, да бабочки с цветка на цветок порхают. Филипп не подвел, не разочаровал: то есть не обманул ожиданийзампреда, подгадал к самому прощанию, припомнив связи Дурасникова смебельщиками, потупившись, попросил два гарнитура импортных, а кухни такдаже три. Дурасникова затрясло, виду не подал, не сказал ни да ни нет,пусть мается. Думает, все так просто? Гвоздь достать, и то приложить рукунадо, пусть каплю кровушки, а попортить, а тут чуть не пять фургонов,набитых мебелями под завязку, спроворь. Не слабо! — Не слабо, — подытожил Дурасников, выходя из кабинета. Филипп играл святую простоту. — Что не слабо? Дурасников не ответил, прикрыл дверь: медленно — сто раз внушал себене частить шаг — поплыл по ковровой дорожке, кивая встречным, ужасающимсятяжести ноши, возложенной на плечи зампреда. Васька Помреж замер посреди спальни, редкое зрелище открылось: Эм ЭмПочуваев, обернутый в одеяло, как римский проконсул в тунику, храпел нашироченной кровати, притиснув к бокам двух девиц, первую и вторую,брюнетку и блондинку, девки жались к Почуваеву, пышущему жаром и, каквидно, стащившему общее одеяло на себя, использовавшему пододеяльник спуховиком исключительно в собственных нуждах. На трюмо черного дерева срезными ножками давно истекли грязью с подошв две пары женских сапог,отражаясь в трех зеркалах обувным прилавком. Помреж оперся о косяк,вчерашнее представало смутно, едва прорывалось сквозь пелену, вискиломило. Обнаженные женские тела вызывали раздражение, на старинной лампедатского фарфора — лиловые ирисы с бледно-зелеными листьями — болталисьажурные колготки. На лбу Почуваева, вместо намоченного платка — дурно чтоли отставнику стало среди ночи? — лежали кружевные трусики. Помреж пожалел, что порвал с кино, сцена аховая, сними, ни в жизнь неповерят, зашипят:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

накрутил, притянуто за уши, шито белыми нитками. Увторой по брюху ниже пупка краснел шрам. Кесарево, что ли? Черт их знает!Помреж ухватил с трюмо недопитую бутылку пива и только тут припомнил, чтонаправлялся в кухню, побаловаться пивком из холодильника. Почуваев выдалхраповую руладу, начал низко и вдруг взвился, почти окатив визгом изадрожал, прижимая девок. Спали мертво, что им храп. Помреж юркнул вкухню, со стола сыпанули тараканы. Как ни изводи мразь — без толку, домзаражен, хлорофоса перевел цистерну, проклятые только усищами шевелят.Помреж запахнул полу халата, скривился, гневно глянул на загаженный стол.Не могли убрать, твари! Чужое! Плевать! Нажрались, надрались, Почуваева нагрех раскололи, только вот как и когда? Не вспоминалось. Достал изтумбочки пластиковый пакет, сгреб со стола огрызки, куски хлеба,полупочатые консервные банки, вытряхнул недоеденное с тарелок, и дажебутылку водки с содержимым на донце приговорил, зажал шуршавшую горловинупакета, перевязал веревкой и спустил в мусоропровод. Позади скрипнули половицы. Помреж обернулся: вторая тростинкойбелела, в чем мать родила, и прикрывала ладошкой кривящийся в зевоте рот. Васька аккуратно расставил скамейки, смахнул крошки на левую ладонь,припомнил наставления бабки: только тряпкой крошки сметать, но то деньгипереведутся. Теперь уж не переведутся. Имеется копейка немалая, а толкучто? Жизнь тусклая, тараканы, грязь, самому за собой убирать приходится.Помреж рухнул на скамью, набулькал хрустальный стакан пива с верхом, такчто пена прянула ввысь и пролилась на салфетку в петухах, пил неотрываясь, низко нависнув над столом. Вторая смотрела жадно. Помреж гостеприимством не отличался. Наконецжаждущая решилась, взяла с полки стакан, глянула на Ваську, на босые своиноги, на свой живот, на шрам и только тогда врубилась, что пришлепала накухню голяком. На крючке у мойки пестрел разудалый передник с игральнымикартами — валеты, дамы, короли, пересыпанные цифрами и мастями -опоясалась по-туземному, и с, торчащими прямо на Помрежа сосками,потянулась к бутылке. Васька зажал сосуд — не отдам, м-мое! — икнул, снованаполнил стакан, опорожнил, кивнул на холодильник, мол разживись там;сообразила, извлекла две бутылки. Помреж вмиг откупорил, оба припали кстаканам. В реальность происходящего не верилось. Вторая легла грудью настол, черные волосы рассыпались по сторонам, пробор посредине поразилсиневатой белизной. Помреж возвращался к жизни стремительными скачками. Вчерашнееболее-менее прояснялось. Что он наговорил? Чего наболтал Почуваев? Какслучилось, что отставник один-одинешенек оказался без васькиного приглядас девицами? Многого Почуваев не знал, но если девицы натасканы, то изкрупиц насобирают изобличающее. Вторая тронула васькину, поросшуюволосами, голень напедикюренными пальцами. К любви приглашает в аврорныечасы? Помреж шарахнулся к стене, обдало запахом чужого, немытого тела.Утром девки выглядели моложе и вроде бы чище помыслами, без косметикиглазенки детские, карапузная розовость после сна… Из спальни бабахнул храпом Почуваев. Помрежа взорвало, схватилчайник, благо давно остыл! Вбежал в спальню и окатил первую и отставника сног до головы, смыв присохшие ко лбу Эм Эм трусики-компресс. Первая заорала, как резанная. Почуваев только чавкнул, хрюкнул,сладко потянулся и, поджав ноги, перевернулся, даже не прервав храп.Помреж не верил собственным глазам, нацелил носик чайника и стал методичнополивать глаза, уши и нос Почуваева, тот захрапел, накрыл лицо ладонями,попытался стряхнуть наваждение и, наконец, приоткрыл шалый, заплывшийглаз, подпертый синим обводом. — Карета-с ваш бродь! Подана… яти твою душу мать! — Помреж швырнулпустой чайник на коврик у кровати и сорвал одеяло с Почуваева. Господи!Голый, козел, а обут в резиновые сапоги. Помреж схватился за голову. На конкурс красоты Шурф и Ремиз доехали на машине Мишки, снежноемесиво расползалось под колесами. Мишка мастерски воткнул зад девятки вузкий просвет меж двумя шестерками; едва вылезли, просачиваясь через щелиприоткрытых дверок. По пандусу взошли на верх, у входной двери толпилсянарод: размалеванные девицы, подростки в новеньких грубошерстных куртках,обвязанные яркими однотонными шарфами с длинными, причудливо мотающимисяконцами; безнадеги — женщины хорошо за тридцать, а то и сорок, яркостьюраскраски превосходящие юных профурсеток, седовласые мужички без возраста- непременные участники зрелищ трудной попадаемости; затрапезные субъекты,никак не вписывающиеся в общий фон и, тем не менее, всегда присутствующиена таких сборищах; степенные пары супругов со стажем; юркие типы сблестящими глазенками, без устали снующие в толпе и не останавливающиесяни на минуту; трепетно ожидающие кавалеров приличные девушки; юныеухажеры, назначившие свидание вечно опаздывающим хохотушкам; хранителипорядка с повязками, гроздьями липнущие к входным дверям изнутри ипротаскивающие своих людей в числе, явно превышающем разумное. Мишка млел в придверной атмосфере: суечение не потерявших надеждупрорваться, молящие взгляды не приобщенных к ритуалу прохода в заветныедвери; безразличие — показное! — к происходящему счастливых обладателейпропусков и пригласительных; обязательные встречи одного-двух, а то идесятка знакомых, приветствия, в спешке пересказанные анекдоты, шутки,попытки тут же у двери решить миллионные дела, попытки негодные, выдающиеплохо скрытое желание покрасоваться деловитостью. Шурф и Ремиз вгрызались в толпу медленно, будто восходили на горныйпик, сберегая силы в разреженном воздухе, расхристанные, с выбивающимисяшарфами, в незастегнутых дубленках, чтоб сразу видел каждый — только чтовылезли из тачки, не дай Бог заподозрят, что на метро добирались. Тычкистародавних знакомых, похлопывания по плечам сыпались со всех сторон, каки предполагал Мишка, как и должно было быть, и приобщенность к заветномумиру особенных людей наполняла чувством, схожим с опьянением, только безпоследующих головных болей. Фердуеву Мишка заметил первым, только хозяйка могла заставитьтаксиста въехать чуть ли не в стеклянные двери; в длинном жакете из аховыхчернобурок, в умопомрачительных сапогах, с непокрытой головой в ореолегустых смоляных волос, с глазами, полными огня и презрения, НинаПантелеевна смотрела сквозь оробевшую толпу, а рука ее швыряла в коробкуна карданном валу купюру. Хранители порядка подтянулись, по толпе, будтопробежал ветерок и стих. Особенное создание запахнуло полы жакета иглянуло ввысь на небо, будто проверяя, висит ли межпланетный корабль,доставивший ее сюда, или предусмотрительно укрылся в облаках. В аукционныхмехах, при царской осанке, вызывающей ухоженности, стати и плавностидвижений, Фердуева миновала бы контроль и безо всяких пропусков: хранителиуже засветились приязнью, уже прилаживали к лисьим мордочкам и квадратнымхарям улыбочки, но неземное существо извлекло из сумки пригласительный иучтиво, сознавая, что скромность украшает, протянула глянцевыйпрямоугольник низкорослому пропускале, тот восторженно оглядел Фердуеву,растопыренной пятерней плавно рассек воздух в приглашающем жесте,изогнулся, выпятив зад, и… в этот момент глаза Фердуевой и Мишки Шурфавстретились. Лучшей сцены, да прямо в дверях, при всеобщем обозрении, Мишка ипожелать не мог. Шурф рванулся вперед, в проход, облобызал женщину, ныряяносом в щекочущие меха, не глядя, протянул свое приглашение, и, похоже,внося царицу на вытянутых руках, ворвался в теплый зал с гардеробом слеваи столами, импровизированными буфетами, справа. Ремиз застрял за кадром. Вовка принялся шарить по карманам, инизкорослый пропускала изучал его с издевкой, мол знаем-знаем, вроде найтине можешь, а сам бочком-бочком и на протырку! Ремиз наконец отыскалпригласительный, пропускала потускнел, у каждого свои радости. Ремиз вошелв зал, и сразу окатило громкоголосыми мишкиными приветствиями, будтомясник ждал друга битый час и уж отчаялся увидеть. У гардероба возникла заминка в раздевании: женщина средних летсомневалась в сохранности сиротского каракулевого манто, видавшего виды и,кроме усмешки, ничего не вызывающего. Фердуева скинула жакет из чернобуроки тем сразу устыдила сомневающуюся, гардеробщица прыснула, трусиха вкаракуле пристыженно шмыгнула носом. Разделись, Мишка упрятал номерки всех троих, Фердуева вышагивала вдлинном черном платье с ниткой натурального жемчуга на груди,непосвященным могло показаться, что конкурс красоты посетила примамиланской певческой школы или любимица нью-йоркских оперных подмостков всопровождении двух импрессарио. Шурф подвел Фердуеву к последней модели"запорожца", впервые в истории этой марки и впрямь смахивающей наавтомобиль, любезно пояснил, что это вторая премия, а первая — корона изсеребра, почти сотой пробы, с бриллиантами, неважно что синтетическими,зато почти на двести каратов и с тремя сплавными сапфирами с голубиноеяйцо. Шурф заранее повинился, что мог перепутать в мелочах, но корона -штука впечатляющая. Ремиз откололся, направился к столам, где кооператоры торговалицветами в пластиковых упаковках. Ремиз купил прозрачный цилиндр сгвоздиками, перевитыми спаржей и преподнес Фердуевой. Переиграл Вова, тихоня наш! Шурф утратил лидерство на краткий миг иФердуева, понимая, что произошло, не отказала себе в добивании:преувеличенно тепло поблагодарила Ремиза и, привстав на цыпочки,поцеловала в щеку. Ползала видели этот поцелуй, Ремиз возликовал: реванш за сцену вдверях состоялся. До начала представления оставалось минут двадцать, и Вовка потащилчестную компанию в бар. Позиции Ремиза в отеле отличались такойпрочностью, что гости Вовки расселись перед стойкой валютного бара безсодрогания. Ремиз щелкнул пальцами, моментально подбежал бармен в черномфраке с бордовой бабочкой. Ремиз спросил, кто что желает, и на стол вмигвспорхнули бокалы и рюмки, источающие дивные запахи. Мишка знал, валютойРемиз не промышляет: чем же платить? Посидели, попили, посмеялись…Фердуева глянула на часы, без пяти двенадцать, вот-вот начнется. Ремизподнялся вместе со всеми, кивнул бармену, и троица двинула в зал. Фердуева по дороге встретила приятельницу, остановилась, Мишка иРемиз прошли вперед. — А платить, граф? — уточнил Шурф, кивая на бар. Ремиз радовался, знал, что Мишка не утерпит: два раза переиграл его,с цветами и вот сейчас, с выпивкой на валюту. — Фирма платит, — обронил Вовка, не желая развивать валютную тему. Повсюду сновали озабоченные люди с аккредитационными карточкамипрессы; фотографы, увешанные камерами, сбивались в кучи, обсуждаяпрофессиональное, телевизионщики тащили тяжелую аппаратуру, везли камеры,расставляли освещение, тянули кабели… Перед сценой, на первом ряду, рассадили женщин-журналисток — этакаягалантность, в центре перед первым рядом выставили стол для жюри. Шурф,Ремиз и Фердуева сели у центрального прохода во втором ряду. Места — лучшене придумать. — Для менеджеров, — пояснил Ремиз. Фердуева кивнула, и действительно, кто она, если не менеджер,человек, который одних направляет туда, других сюда, расставляет силы,прикидывает, что куда вложить и как пойдут дела при таком раскладе, а чегоожидать при ином. Фердуева сняла пластиковую крышку с цветов, обнаружиламеж гвоздик розу, поднесла к тонким, будто резцом высеченным ноздрям. Устроители конкурса, воротилы красоты, их сатрапы, мелкая сошкакого-то сгоняли с лучших мест, пересаживали, выдворяли, резко предлагалиосвободить не причитающиеся кресла. Троицу ревнители справедливостиобходили стороной, будто водоворот пенился вокруг скалы, торчащей посредибурного моря. Мишка Шурф склонился к Фердуевой и что-то шептал на ухо. Ремизтосковал, прикидывая, что миги торжества скоротечны и, как ни крути, Шурфпо очкам всегда побеждает. Нина Пантелеевна не слушала Шурфа, кивала для порядка, не боясь, чтоневпопад. Накатил страх тошноты, а за ним и впрямь замутило, вынулатаблетку, хотела, чтобы Шурф не углядел — заметил-таки — пояснила: отголовной боли. Шурф вроде поверил, глотнула таблетку без воды,зажмурилась, а когда открыла глаза — на сцене тискал микрофон неизменныйведущий Саша короткостриженный, прошагавший десятилетия от первых кавээновчерез а ну-ка девушек прямо в восьмидесятые. — Днепропетровцы всем заправляют, — Шурф уселся поудобнее, — крутыеребята. Питер уже прибрали, в Москве подавляют последние очагисопротивления… — Мишка тронул нос с горбинкой, — наш брат оттуда почтине уезжал, значитца мозговой центр имеется, опять-таки, родина бывшегогенсека — неприкосновенная зона, выходит, по совокупности обстоятельств,родился новый Чикаго — центр силы неправедной на одной шестой суши. Ремиз встрял в разговор, поддержал, выказывая осведомленность: — Я тут в конце ноября прикупил бюллетень, смотался передохнуть вЮрмалу. Межсезонье — роскошь, а не время. Куда нос ни сунь, все рады.Полупустые кабаки, пивные, опять же не шалманы, вполне чистые, приличныезаведения, даже не курят. Истребуешь себе кувшин, рыбку, курицу копченую,сыр, палочками поструганный, ни ора, ни, упаси Бог, мордобития,чинно-благородно, душа оттаивает, распускается и на разговор тянет.Кликнешь официанта, засветишь допчирик, слушать будет, хоть сутки голоси.Народ-подносилы дошлый, в курсах всех дел, и те признавались, есть напобережье свои костоломы-выжималы, да все известны, и чтоб шибко — нелютуют, в межсезонье у местных отдых, а вот летом нагрянут боевики изДнепропетровска, тут держись, шмон наведут и… укатили. Рэкет, он чащегастрольный. Ра-а-аз! Набег из чужого града, потрошение жертвы и…свалили, ищи ветра в поле. Те, кто живут в одном городе — и охотнички, идичь — осторожнее, лишний раз поостерегуться кровушку пускать,предпочитают переговорами обойтись или примутся пугать, постепенно, тутглавное методичность, чтоб объект не дремал, всегда чуял: о нем не забыли,пекутся, каждый шаг контролируют. Опека изо дня в день ох, как досаждает,еще какие орешки трескаются, будто колуном шваркнули. Фердуева слушала внимательно: резоны Ремиза ее касалисьнепосредственно; северяне, из тех, что засветились, решившись на встречу сней, понимают, что Фердуевой прознать их схроны — работа не тяжелая; занеделю доложат все про всех, где кооперативная квартира любовницы, а где вкоммуналке доживает старушка-мать. По ремизовской правде выходило, чтоесли ее начнут жать всерьез, то силами иногородними, хлопотами налетчиковс югов. По левую руку от Шурфа скучала девица лет двадцати с пронзительносиними глазами, красиво очерченным ртом и задорной манерой встряхиватькопной густых золотистых волос. Шурф предположил, что эту даму-зазнобуусадил кто-то из устроителей, вон их сколько шныряет, молодцов с орлинымвзором, будто вырезанных с журнальной картинки и оживленных чудеснымобразом. Мишка прижал к себе локоть, похоже, встревожился, не слишком лиединолично завладел подлокотником? Тихонько осведомился: — Я вас не выжил? Забыл, что не один сижу… Девица в беседу ринулась, как в море с жары нырнула, видно извелась вбессловесности. Выяснилось, соседка Шурфа — мисс Кривой Рог, городищепочти миллионный, да вот припозднилась к отборочным просмотрам и выпала изсостязания. Тараторила без умолку. Красотки из загранки нашихпереигрывают. Факт. У наших ни тряпок, ни тренажу, любительщина, вчерарепетицию заделали — слезы, даже обрадовалась, что опоздала, позоритьсякому охота? Мисс Кривой Рог повернулась к Шурфу и широко улыбнулась. Ничего себе деваха, оживился Мишка, надо ж, мисс Кривой Рог! Смехота.Значитца, наделит мужика не просто рогами, а непременно кривыми,особенными, а вообще не без приятности, с этакой провинциальнойоткрытостью, неиспорченностью, еще без набора обделенных блескомприобщенности и штурмующих столицу.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Болтали свободно. Шурф хохотал,обсуждали конкурсанток, особенно разрез по бедру сингапурок. Знойные дивы,не поспоришь, зрелище редкостное для нашего брата, вроде, посреди поляодуванчиков — две орхидеи. Фердуева изучала красоток на сцене безразлично, навидалась таких вжизни, вспыхивают бенгальским огнем на минуту — почитай, на год-другой — ив безвестность, а гонор-то тянется шлейфом, мол, мне причитается за чертынеземные, а красоты уж пропиты, процелованы, прокурены до капли, однивоспоминания. Не шла из головы беседа с Чорком, этапная встреча состоялась,предложенное покровительство — штука обоюдоострая: с одной стороны покой иохранение, с другой сявочность, отлучение от первых ролей, величественное,сытное, но шестерение. Беда. Видела не раз, как вчера еще незыблемыйавторитет сегодня вдруг пошатнулся, и признаков не виделось, никто вродене рыл, а враз побежали трещины по монолиту, и всем глаза бьет: несегодня-завтра твердыня рассыплется в прах. Существовали способыукрепления: например, акция устрашения — покарать, побить, подрезатькрылья — однако с рапирными выпадами требуется осторожность, как бы ненарваться на клинок соперников или, того хуже, не ткнуть в пустоту иупасть, разбив нос, или, ненароком не порешить своего, а то и себя задеть,и такое случалось. Фердуева искоса глянула на Шурфа и Ремиза. Зенкирастопырили, поедом жрут баб в купальниках, неуемные мужики; сколько разубеждалась, вроде сыт любовью по горло, всю ночь прокуролесили, а толькона улицу выбрался, уже шныряет глазами, скрытно так, гад, надеясь, чтоконцы упрятал и никому не видны греховные замашки. Несовершенство мужскойприроды давно уже не занимало Фердуеву, данность и только. Музыка гремела, со сцены сыпались улыбки, коротко стриженныйСаша-ведущий верещал в микрофон: девяносто, шестьдесят, девяносто…девяносто, шестьдесят три, девяносто… восемьдесят семь, шестьдесят три,девяносто два… грудь, талия, бедра. Перечисление цифр успокаивалоФердуеву: ее три обмера тоже дай Бог, да и вообще, выскочи она сейчас насцену, да в купальнике, переполох поднимется, Господи! Улыбнулась,толкнула Шурфа локтем. — Миш, может мне сцену? А ты выкрикнешь сто… шестьдесят… ну и… — Неужто сто? — оживилась мисс Кривой Рог. Фердуева глянула надевицу, как на пустое место, вновь вернулась к размышлениям опредупредительной акции. Посеять ужас, сотворить лютое и через трепачей -языкатого товара пруд-пруди — запустить слушок по стольному граду. Болтовня соседки Шурфа раздражала Фердуеву, не даваласосредоточиться, плетет про криворожскую косметичку, мол, ушлянка, бабокзагребла лом, изготовив чудо-крем ото всех кожных напастей лица, продавалабаночку стограммовую за стольник, как-то напилась целительница, клиенткунелегкая понесла в ванную, а там пол-ванной кремом наполнено, по стенкампустые баночки из-под майонеза, тертые яблоки в миске и самый дешевыйодеколон для запаха… Утреннее представление завершилось, отбраковали из двадцати восьмидюжину, шестнадцать продолжали скачку. Спустились вниз, в бар. Шурфповолок мисс Кривой Рог, девица, когда встала, оказалась на пол-головывыше Шурфа. Мишка сглотнул, а деваться некуда, так и прошествовали:Фердуева, Ремиз и Шурф с золотоволосым прутиком. Жучила-бармен разливалконьяк для своих, а народ случайный уверял, что смешивает только коктейли. — Всюду несправедливость, — Шурф подмигнул мисс Кривой Рог, — комуконьяк чистоганом, кому коктейль вота виз капля лимона. Вов, организуйкомпании коньяченского. Ремиз послушно направился к стойке: нагрузился тортолетками с сыром иветчиной, притащил четыре коньяка. Девушка Шурфа глянула на цветыФердуевой, и Мишку сорвало с мягкого кресла, через минуту протянулнесостоявшейся мисс Очарование цветы не хуже фердуевских. Нина Пантелеевнаотпила коньяк, откинулась на мягкую спинку, заложила ногу на ногу, высокозадрав юбку: колени крепкие, белые, неудержимо обольстительные, могла бпретендовать на первое место в конкурсе мисс Колено. По бару разгуливал прелюбопытнейший люд. К Фердуевой подходили,раскланивались, шептали приветствия, жали руку, расцветали восторгами.Мишка млел: обожал пребывать в броском окружении, как вот сейчас, двелучшие женщины, Ремиз — первый человек в отеле, и Мишка Шурф в центресобытий. Многих с двойным дном примечал Мишка вокруг, пусть усвоят, какприближен к Фердуевой, как славно живут, вкалывают само-собой, но ивеселятся, не надрывно, в удовольствие, с пониманием тонкостейрасслабления. В толпе Фердуева различила Помрежа. Васька почувствовал взгляд,развернул башку, подобно орудийной башне крейсера, в упор уставился нахозяйку. Неудачно складывалось: Мишка с Помрежем друг друга терпеть немогли; Мишка не прощал Помрежу высшее образование и знаменитых дружков изрежиссеров. Васька не прощал Шурфу воровство у простых людей, всегда орал,что последнюю косточку с мясом у матери-одиночки норовит вырвать; другоедело Помреж — обирает исключительно жирных карасей с деньгой, вродесанитарствует в жестоком мире нечистых на руку. Скандалить Помреж и Шурфустремлялись с полоборота. Фердуева поморщилась, ожидая стычки и прилюднойругани. Помреж застыл в нерешительности, хозяйка успела кивнуть на Шурфа,увлеченного обработкой мисс Кривой Рог. Васька приметил врага, сообразилвмиг, что свара нежелательна и отвалил, успев поразить Фердуеву синякамипод глазами и трагически поджатыми губами. Видок хуже некуда, а тожешляется, гонит чертей простбта по мутным потокам. Чорк явился неожиданно, чертиком из табакерки, вырос соляным столпом,наклонился в приветствии: — Мадам, рад видеть в добром здравии. При Чорке усидеть стоило Фердуевой немалых трудов, подбрасывало враз,будто с лагерных нар при сигнале поверки. Успела заметить, что призыв неускользнул от взгляда Чорка, бархатные глаза мужчины приволокло тайной,вполне очевидной Фердуевой и лишний раз подтверждающей, что ее расчеты насовращение Чорка построены не на песке. Шурф сжался, при Чорке чувствовал себя школяром, в любой миг могутпырнуть замечанием, а то и выгнать из класса, не объясняя причин,преподаватель-Чорк, значитца, в дурном расположении духа. Чорк барски потрепал Мишку по плечу, будто выставил незаслуженнуюпятерку. Чорк слыл мастером необязывающего разговора и сейчас, присев на краймягкого дивана, обволакивал Фердуеву баритональным урчанием. В глазахсверкало одно: как мое предложение? Принимается? Фердуева отдавала себеотчет — впрямую Чорк не предложит, слишком высоко себя ценит, теперь словоза Ниной Пантелеевной, ей решать, в конце концов люди с севера прижимаютне Чорка — его попробуй прижми, засушит листиком в гербарии, разотретпальцем и прах развеет по ветру — а сторожевую рать Фердуевой. Не хотелосьделиться новым корпусом института, восемнадцать этажей: столовая не хужересторана в центре, два буфета, на десятом и на верхнем, обещали обширныеплощади для размещения загульного люда, и ночлег вырисовывался неслабый.Фердуева сама проследила за мебельными закупками для института, особенноуделив внимание диванам и, уговорив хозяйственника выбить кресла-кровати,снабженец убедил директора, что многофункциональная мебель всегда себяоправдает, особенно в будущем, при списании. Новый корпус обещал отлитьсязолотым дождем, тропическим ливнем, смывающим грязь нищеты, прибивающимпыль ограниченных возможностей. И команду для нового корпуса Фердуева ужесколотила, и уборщиц не трепливых наметила, и с Филиппом-правоохранителемобговорила новые формы поощрения сержантского и младшего офицерскогосостава. Все ладилось, и только алчные люди с севера расстраивали планырасширения. Вторжение! Именно вторжением пахло в последние недели. Теперьпонятно, отчего в старину городили толстенные крепостные стены. Вторжение!Страх чужого вмешательства корежит, лишает разума, толкает нанеобдуманное. Ожидаемое вторжение мешало Фердуевой наслаждаться красоткамина сцене, прикидывать на себя их одеяния, разузнавать, нельзя липерекупить что из сногсшибательных костюмов: неужели потащат назад затридевять земель, хоть в тот же Сингапур? Защитой от вторжения представлялась акция-месть, расправа; показатьвовремя клыки ох, как важно, первостатейно, упустишь миг и навалятся:успех рождает успех, неудача тянет неудачу. Чорк без труда развлекал Фердуеву, сыпал смешным, ерничал, вставляяблатное и матерное. Классно плетет, восторгался не слишком речистый Ремиз. Щупаетхозяйку, не сомневался проницательный Шурф. Мисс Кривой Рог приуныла, появление Чорка лишило ее внимания Шурфа иподчеркнуло всю незначительность длинноногой девушки на фонемогущественных особей породы Фердуевой и Чорка. Помреж еще несколько раз мелькнул в толпе и скрылся. До второгоотделения, до восьми вечера оставалось пять часов, тягучих и ничем незаполняемых. Чорк исчез также внезапно, как и явился. Шурф оживился,предложил сгонять в шашлычную на выставку достижений. Фердуева долгообдумывала предложение — на самом деле прислушивалась, утихнет ли тошнотаили разгуляется — и, решив, что, похоже, отпускает, милостиво согласилась. Шурф вмиг домчал до шашлычной, миновав закрытый для общегопользования служебный въезд. Охраняла въезда только заикнулся о пропуске,как Шурф расплылся в улыбке: — А как же! Вот он, родимый! — и сунул в карман застиранной досерости робы купюру. В шашлычную ворвались оперативной группой, прибывшей на задержание:за всеми столами замерли, наблюдая за редкими птицами — изпротивоположного конца зала, сгибаясь заранее, рванул мэтр, тут же усадилприбывших за лучший стол, и только тогда Шурф заметил, что по-соседствурасположился Помреж. Аппетит сразу пропал. Фердуева поморщилась: чемубыть, того не миновать. И будто давным-давно не видела Ваську поощрилаулыбкой: — Привет, Вась! Не ожидала тут… Помреж, не отрывая зада от стула, царапая гнутыми ножками по полу,прополз через проход в полтора-два метра, глянул на Шурфа и, не имея сил кобычной баталии, предложил: — Давай сегодня понейтралим, вроде соглашения о прекращении огня. Шурф испытал облегчение, хоть пожрать удастся без напряга, ноодобрение продал не сразу, потянул время, прежде чем кивнул: — Заметано. Фердуева расценила молниеносность успешных переговоров, как знакуважения к себе. Значит, еще числятся силенки за ней, значит, не такскверны, непоправимы дела, стало веселее. Велела заказать французскогоконьяка, по-матерински развеяла опасения прикованных к рулю Мишки иПомрежа: — Сто раз выветрится до вечера. Володька Ремиз впервые за последний час подал голос. — Тут везде до самого Садового моя зона, все схвачено. Нет проблем. Шурф потрепал коллегу по загривку. — Мясо, господа, в стране победившего социализма творит чудеса. Вотнаблюдаю третьего дня по своему шарпуньке передачу про таинственное. Кточто насквозь видит, как домовые перестукиваются с жильцами и прочее.Разве, размышляю, это чудеса? Вот с куском доброго мясца можно сквозькаменную стену пройти, вот что поражает. Или взять уважение толковыхлюдей, хирургов там всяких, дельных физиков, тех же композиторов,художников, творцов одним словом. Вообще, творец от торгаша рыло воротит,но жена-то ему плешь грызет ежевечерне: вокруг творцов околачиваетсянароду пруд-пруди, а мяском никто не побалует. Хочу мяса человеческого! -Шурф хохотнул. — Не извольте беспокоиться, не человечьего, а то получилосьнескладно, каламбур… — Мишка разлил коньяк, приподнял рюмку. — Дак изабыл, господа, о чем это бишь я растекался словом по древу. Эклер!Склероз! Старость подбирается по-пластунски, а потом, сразу хвать! Ивскочит на закорки. Фердуевой надоело. — Миш, ты про чудо бухтел. Шурф сразу ухватил нить предшествующего разговора. — Выпьем, господа, за чудо. Без чуда, доложу я вам, никакого понтанет небо коптить, а с чудом — с превеликим плезиром, — опрокинул рюмку,крякнул, вонзил крепкие, напоминающие зерна кукурузы к низу початка зубы вистекающий соком кус баранины. Фердуева отставила рюмку: бухать зачастила в последние дни, надотормознуть, самочувствие не то, да и настроение муторное. Вторжение! Не отпускала тревога. Вторжение! Им что, жрут, пьют,хозяйка озаботится, у нее в запасе всегда есть отходные варианты, связи,люди… все образуется, и раньше случались лихие времена да придиркидурных людей, где они все, недоброжелатели? Кто коротает несладкие годы нахимии, кто смирился, урвав на воле не жирную, но верную пайку, кого Богпризвал не в силах терпеть более издевательств отдельных индивидов надсобственными организмами, прокуренными и пропитыми до дыр в шкуре. Фердуева вяло ковыряла мясо, рассматривала девицу: молодая,веселится, не смекает, что изнанку-то жизни еще не видела, не нюхнула. Шурф убоялся, что Ремиз или Помреж ненароком перехватят мисс КривойРог, принялся опаивать южную даму, изредка прижимая, поцеловываяпо-братски, то в волосы над ухом, то в розовую мочку. Смущается, краснеет,отменный признак, не лярва, еще мужики не отковали стальную несгибаемость,не приучили царствовать в любых застольях при таких-то ногах. Фердуева склонилась к Шурфу, глаза бритвенно сощурились. — В субботу в баню поедешь? Мишка приобнял мисс Кривой Рог, давая понять, что вотвластелительница его дум все решит. — Я сегодня вечером улетаю, — девушка смутилась, будто обильный обеднапрочь исключал возможность внезапного отлета. Шурф показно погрустнел: ислава Богу, что улетаешь, крошка, не то возись с тобой, показывай столицу,обхаживай, лепечи умильное, утомительно, вот те крест. — В баню поедешь? — Фердуева различила на шее Помрежа предательскиеподтеки красноты от неуемных целований, злость на всех мужиков шибануларазом, захватила до задышки, прилила теплом, жарко проступив капелькамипота у корней волос. Шурф мгновенно оценивал перепады настроений хозяйки, посерьезнел,отложил вилку. — Поеду. — С кем? — Фердуева в упор расстреливала провинциалку: думаешь,прелесть моя, ему париться не с кем? Такие мужики в простое не застревают,в осадок не выпадают. Мясо! Слыхала? Мясо есть чудо, чудо есть мясо, асвязующее звено меж чудом и мясом Мишка Шурф и дружок Володька Ремиз. Чтож по-твоему, такими редкостными представителями мужской породы некомузаинтересоваться? — С Акулеттой, — Мишка не таился, все свои. — Напомни еще раз Светке Приманке, чтоб штуку привезла не дачу. Закисее должок, плесенью покрылся, как полагаешь? — Так и полагаю, — подтвердил Шурф и, ничего особенного неподразумевая, сболтнул: — Надо б наказать Приманку, пугануть вназидание… И тут Фердуеву осенило. Наказать Приманку. Вот оно, спасение отвторжения. Дурасников возлежал в ванной, погруженный в теплые ласки вод по самыйкадык, млел, скрестив руки, на сглаженном толщей жидкости брюхе. Вечеротдохновения — пятница. Слава Богу сумел себя поставить, отбоярился отсубботних бдений, начальство не брезговало поиграть в сверхзагруженность;к тому же в субботу работалось всласть — никого лишних в здании исполкома,непривычная тишина, субботние служения, хлопоты шестого дня недели никакне походили на заботы предшествующих пяти дней. Начальники свободнопереплывали из кабинета в кабинет, именно в субботу налаживались связи,велись задушевные — не в общепринятом представлении — а особенные,аппаратно задушенные беседы, притирались контакты, возникало ощущениеобщности нерасторжимой, пусть иногда и тяжкой, и доводящей до безумия, нотакой же непреодолимой, как житие бок о бок матросов, отправленных вкругосветное плавание под парусами: общие невзгоды — бури, зной, болезни,жажда… и добыча на неизвестных берегах, если Бог пошлет. Жена заносила зампреду закуски на тарелках, не в силах противостоятьобжорству Дурасников отщипывал куски и прикрикивал на супругу, мол, зачемвводишь в искушение, но жрал небезрадостно, хотя и мучался угрызениями:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

слабак, никак не укротит утробу, не сбросит лишних пяток кило, чтобподсушить тучность, обуздать, разгладить бока, покрытые гармошкамибеловато-розовых складок. От хлеба с икрой Дурасников отказался, слишкоммного калорий, но расстегай, принесенный вчера с банкета в "Праге", исейчас предупредительно разогретый женой, умял. Неужто завтра сбудется?Случится увидеть возгорание в глазах подруги Наташки Дрын. Именновозгорание, так определил для себя желаемое Дурасников: вспышканеодолимого влечения не оттого, что ухажер на клапане, не от егопродовольственного могущества, а по велению тайных шепотов души СветкиПриманки, умудрившейся вдруг разглядеть — и без подсказки — необыкновенныекачества зампреда. А ведь что-то за ним водилось значительное, выделяющееиз других, раз взлетел над сотнями тысяч и засел накрепко в кресле, притом, что враги не дремали, а симпатии начальства менялись по сто раз надню. Зажмурился, последний кусок расстегая упал в пустоты дурасниковскогочрева, жар вод сдавил сердце, отчаянно забившееся, и перед мысленнымвзором возник пустынный сквер, погашенные фонари, подручные Филиппа,избивающие Апраксина — правоохранитель поведал мельчайшие подробности — ив мглистой выси парящий ангелом мщения Дурасников. А если правдолюбецумрет? Получил незаметную травму: разрывы печени или кровоизлияние в мозг,и тогда… а что тогда? Скончался человек, дело обычное, никто не видел,что его били, а если видели, то забыли, да и кому взбредет в головурасследовать причины смерти человека, испустившего дух в собственном доме,в разгар ночи или в рассветные часы, излюбленные рождениями и смертями? Дурасников поражался безразличию не только к другим, такое ещеполбеды, но в последние год-два угнездилось внутри новое — безразличие ксебе, странно сосуществовали в нем два чувства: болезненное, даже сосущеепостоянно, будто пустой желудок, себялюбие и безразличие к самому себе.Несмотря на ломящийся морозильник, на немалые деньги, на скарб, нажитый загоды властвования, немалый в нищенских условиях бытия большинства, жизнь,даже по предварительным прикидкам, не удалась: постылая жена, насквозьфальшивые, тайнозлобствующие, расцветающие чужими бедами дружки-приятели,бездетность, понимание — если без обмана — что никому Дурасников не нужен,не вызывает тяги к себе, а жена что ж? Урожденная серая мышка, смирилась,как смиряются потерявшие конечности или самых близких… Незаметно Трифон Кузьмич сполз в воду и захлебнулся, вода хлынула врот и в нос, выдавливая воздух и выдирая из глотки полуутопленниканакатывающие одна за другой волны кашля. Примчалась жена. Дурасников выпучил глаза, раззявил рот, колотил повялой, будто женской груди, таращился и тряс головой, стараясь избавитьсяот жидкости, сначала ласкавшей и вдруг покусившейся на покой, а может исамое жизнь зампреда. — Задремал, — буркнул Дурасников и, как всегда, в минуты несчастий,хоть малых, хоть значительных, разозлился на жену, именно покорностью,заранее выказанной готовностью принять любую вину, подлинную или мнимую,ярившую мужа до помутнения рассудка. Скрипуче заверещал телефон, супружница в миг примчалась, продираясьсквозь пары, клубившиеся в кафельных стенах, с аппаратом на длинном шнуре.Едва очнувшийся Трифон Кузьмич мокрой ладонью зажал трубку и услыхалФилиппа. Обычно Филипп домой сослуживцам не звонил по ряду вполне понятныхсоображений, а тут объявился. Дурасников, еще кипевший злобой, несдержался и грубо хлестнул: чего надо? Филипп похоже опешил, матюгнулся,швырнул трубку. Звонок Филиппа засел занозой. Дурасников казнил себя зарезкость, мучайся теперь предположениями, чего вдруг объявился Филипп?Получалось хуже некуда, рыжий злопамятен и подл, и Дурасников сорвалсяглупо, в ущерб себе более, чем кому. Выкарабкался из ванной, обтерсяприпахивающим несвежей сыростью полотенцем. Потребовал записную книжку,ткнул в домашний телефон Филиппа, перезвонил. Дудки! Нет дома, взвилсяистеричный голосок жены Филиппа и Дурасников, не представившись, швырнултрубку. Нет дома! Твою мать, попал! Жена умудрилась скрыться с глаз, сняламужнин гнев. Дурасников и впрямь искал супругу глазами, надеясь хоть наней отыграться. Постоял в коридоре: небось поволокла мусорное ведро наплощадку? Плюнул, пнул ногой дверь в спальню, завалился на диван, тупоразглядывая темный экран переносного телевизора, достал из тумбочкиконьяк, наполнил стакан для воды, из которого жена запивала таблетки -вечно болеет — и, только влив в себя спасательную влагу, расслабился,раскинув руки. Черт с ними со всеми. Завтра баня! Если Светка не оттолкнетДурасникова, может и взбрыкнуть на старости лет, уйти из дома и зажитьпо-человечески? Сколько ему осталось куролесить? Трифон Кузьмич унесся вмыслях на кладбище, где его похоронят, увидел надгробие. Что ж на немнапишут? Видный деятель партии и советского государства? И не мечтай.Чином не вышел. Крупный управленец? Вряд ли Выходит, на гранитепроцарапают только неблагозвучную фамилию и годы рождения и смерти.Памятник получался скверностью, травмирующей безликостью и дажесмехотворностью превосходящим жизнь. А впрочем — важно ли это? И неразобраться. Какая память останется о Дурасникове? Может определитьзавещанием крупную сумму на памятник, заверив нотариально последнюю волю,чтоб скульптор-художник изваял из глыбы Дурасникова по пояс, в выходномкостюме, с каменными медалями на пиджаке, выбитыми так смазанно, что и сорденами перепутаешь в два счета — хоть посмертный почет урвать. И чтобмолодая вдова посещала кладбище в черной вуали, с цветами. Смехота, разветакие, как Приманка разгуливают по кладбищам? Где там, вернее подгонит кпогосту по дороге на загородный пикник машину вздыхателя — поразвлечься,притащит к суровому изваянию бывшего муженька и оба прослезятся от хохотанад фамилией и над животом и круглой ряшкой покойного; что в завещании нетребуй, скульптор не в силах сотворить из Дурасникова красавца никак,иначе над подписью "Дурасников" будет выситься совсем чужой человек, ещеподумают, что перепутали при установлении памятника: фамилию выбили одну,а каменный образ водрузили другой. Отзвонил Пачкун — сколько раз предупреждал, не звонить, так нет,несет — выслушал покорно наставления зампреда, покаялся несвоевременностьюзвонка и тут же оправдался, решил согласовать время заезда заДурасниковым, намекнул, что лучше выехать пораньше, чтоб захватитьпобольше дня, потому как, заночует компания или вечером разбежится,заранее не согласовали. Разговор с Пачкуном вернул к обыденному, вселил уверенность.Практичный мужик, не забивает башку лишним, все считает, прикидывает, невпадает в уныние и не сомневается: с подходами, на каждого управу отыщет,главное не лениться, обращаясь к сильным мира сего, рассыпать обожание илесть пригоршнями и не скупиться промазывать, как регулярно, так и отслучая к случаю. Пачкун взбодрил, спасибо ему. Типус тот еще, всю жизнь торгаш и ниразу — только подумать! — не горел, еще и на досках почетных висел вчерно-белом и цветном исполнениях, и президиумы украшал благороднымисединами, и речи держал, запивая нарзаном и оглядывая зал отеческипросветленным взором. Жизнестойкий субъект и трудяга, а как же, с утра вмагазине, в "двадцатке" дом родной, кормилец в голодном краю в голоднуюпору, и при расчетах честен, никогда не даст меньше обговоренного илипричитающегося, чует цену услуги копейка в копейку, особенная способность.Тринадцатое чувство! Нюх на деньги и размер воздаяния с умыслом донАгильяр окрестил чертовой дюжиной, не без намека. Жена в халате прошмыгнула в спальню, юркнула под одеяло, замерла набоку на самом краю кровати. Трифон Кузьмич неожиданно для самого себяпогладил тощую спину, крысиный хвостик бесцветных волос, пробурчал средкой ласковостью: — Еще не вечер, мать! Слышь? Не вечер. Это я говорю! Дурасников жарко обнял подушку, перевернувшись на живот и нырнул сголовой в предощущения завтрашнего. После избиения в сквере, Апраксин из дома не выбирался,разоблачительный пыл угас: получалось прав Филипп-правоохранитель, человексупротив государства пылинка, даже того менее, особенно по российскойтрадиции, сначала в сырую землю вгоняют, а лет этак через полста зачнутвосхищаться, мол, каких воителей за правду родит народ-страдалец. ДверьФердуевой в представлении Апраксина, будто отделяла мир нормальных людейот повязанных накрепко бессовестностью всяко-разных выжиг и прохиндеев,что терзали бескрайние пространства, лишь изредка сменяя знамена, тосамодержавные на младобуржуазные, то буржуазные на алые, пропитанныекровушкой борцов за справедливость. Дверь Фердуевой разрасталась впрепятствие, протяженное и повсеместное, и о сталь полос повсюдуколотились лбами люди вроде б вполне осознающие, что обух плетью неперешибешь. Кордо — дружок Апраксина, тюрколог, благожелательный и ровный, Юлен -юный ленинец — владел за городом по северному направлению хибарой, иначене назвать, на участке величиной с ладошку, и давно зазывал Апраксина навыходные, подышать. Вот и вчера вызвонил с приглашениями. Апраксин как разосматривал синяки и сетовал, что под рукой не оказалось бодяги. Синякиживописно расцветили лоб и подглазья правдолюбца, напоминали работуумелого гримера, подготовившего актера к роли крепко избитого персонажа. Юлен пахуче расписал прелести загородных вечерь: керосиновая лампа науютной террасе; смутные блики, пляшущие по натянутым под потолком ипровисающим низкам перца, лука, чеснока; грибной суп, изготовленныйтюркологом из прошлогоднего сбора белых; запах поленьев, потрескивающих вчудом сохранившейся изразцовой печурке… Раздражение вызывали у Апраксина зеркала: стоило узреть заплывшуюморду, как настроение падало, а за городом у Кордо, по разумениюАпраксина, зеркал не сыщешь, разве что подслеповатый осколок надумывальником, выплевывающим воду через отверстие, забитое прыгающейвверх-вниз железякой. С таким лицом, как сейчас, и добраться до Кордо — штука сложная, вэлектричке всех перепугаешь, да и в метро, и в троллейбусе… Апраксинотважился вызвать такси на раннее утро, заявиться сюрпризом, а разотправится на машине, можно и прихватить негабаритные грузы: трехлитровуюбанку сока, венгерские корнишоны и пяток банок иноземного пива,доставшихся по случаю: как-то в мороз предоставил убежище стародавнейзнакомице с ухажером оттуда: из ящика пяток банок не добили, и Апраксинсберегал редкое питье к особому случаю, не совсем представляя какую именноособенность поджидает. Заказ такси отнял всего-то полчаса, и Апраксин расценил относительнуюнеобременительность недурным предзнаменованием. На плите засвистел чайник, трелями наперегонки залился двернойзвонок. Апраксин отворил нехитрые запоры. На площадке, освещенной тусклойлампочкой, замер милиционер. Лицо мужчины с усиками знакомое, видел,тогда, в сквере? Но… уверенно не подтвердил бы. Мужчина в смущениитронул верхнюю губу, уточнил номер квартиры, хотя видел не хуже Апраксина,что позвонил в нужную — пластмассовая табличка с номером целехонька. — Тут сигнал поступил от жильцов двумя этажами выше, будто кто-толомился в квартиру над вами… и у нас ориентировка есть. Не виделиподозрительного? Апраксин сразу узрел, как милиционер запоминает его синяки, много лиих, велика ли суровость следов, состоявшейся расправы? Похоже решил -ничего страшного. В глазах милиционера мелькнуло успокоение. — У вас все в порядке? — смущение овладело внезапным визитером. — У меня? — Апраксин тронул разбитое лицо. — Все в порядке, вотпоскользнулся… на лестнице. Милиционер кивнул: с кем не бывает, поощрил Апраксина добрымвзглядом, мол, молодец, мужик, жаловаться не собираешься, пустые хлопоты,а если смолчишь, все и уляжется без лишних кривотолков. Субботнее утро ранее прочих встретил Почуваев. День вырисовывалсянелегким, набег из столицы виделся разорительным. Эм Эм протирал бронзовыеручки на дверях в бане составом для чистки солдатских ременных пряжек.Лучи солнца сначала робко, а совладав с туманом, все яростнее золотилинадраенные поверхности. Почуваев замер! В сосновых кронах мелькнула теньбеличьего тельца или птицы, отправившейся в первый облет. Отставникпересчитал гаснущие звезды в темной, еще схваченной ночью стороне неба.Янтарные метки звезд исчезали на глазах. Заломило затылок, годы, редконапоминающие о себе, растревоженные пьянящим чистотой воздухом ожглиПочуваева многодесятилетней усталостью. Присел на скамью, собственноручнотесаную, по ногам, забираясь все выше и выше, роясь в теплом белье ещеофицерской поры, заструился холод. Почуваев оторвал зад от скамьи,припомнил недавнее гульбище у Помрежа: выходило, Почуваеву еще не грехпоберечь детородное имущество. Дурасников уже не спал, ворочался, наблюдал странную сменунастроений: жадно ждал загородного выезда, считал дни, а теперь одолевалисомнения, запах неприятностей зампред чуял за версту, и сейчас горьковатыйпривкус пепелища сгоревших стогов или подожженных дворником палых листьев,запах тоскливый и явственно тревожный, бередил, напоминал Дурасникову ошаткости его положения, ненадежности достигнутого; падений на своем векуДурасников навидался предостаточно и влезать в шкуру поверженного никаксебе не желал. Светка Приманка завершала ночь перед баней в случайных объятияхдвадцатилетнего мальца, с утра до ночи ошивающегося у комиссионного наШаболовке и пользующегося расположением признанных мастеров аппаратурныхперепродаж; даже по меркам Светки мальчик отличался глупостью и напоромзапредельными, зато привлекал пылкостью, приверженностью ласкам инеобыкновенной свежестью белой, девичьей кожи. Фердуева, ощутив внезапный толчок внизу живота, бросилась на кухню ксигаретам, зажгла спичку и, будто в стену уперлась. Разглядывала крохотноепламя долго, пристально пока жар не уколол пальцы… курить не решилась,изумившись подлинности желания оставить кроху, заявившую о себе трудноуловимым шевелением. Дым, сладко врывающийся в глотку, мог навредить,подкосить уязвимое создание, незажженная сигарета выпала на пол, улегласьу загнутых, расшитых золотом носков турецких тапок. Мишка Шурф ночевал у Акулетты, чтоб не тащиться, не заезжать от себя,а выехать уже вдвоем и пораньше. Помреж храпел, пугаясь и вздрагивая, отбивался от приступов храпа,съеживался и вертелся, терзаемый дурным сном: северные перешли отзапугиваний к делу, сторожевой клан Фердуевой нес урон, горели дачи,исчезали машины, перед парадными на голову приближенных Фердуевой рушились- случайно, конечно же! — глыбы льда с крыш; ночные видения терзалиПомрежа особенно безжалостно под утро, и проснулся Васька в поту, вперекрученных простынях, с привкусом полыни на задубевшем, едваворочающемся языке. Пачкун — дон Агильяр — встал ни свет-ни заря, чуть позже Почуваева иперепроверял запакованную вчера сумку со снедью. Жена не ревновалаПачкуна, уверилась давным-давно, что угрозы дому нет, а без гульбищпромазочных и связецементирующих не проживешь. Наташку Дрын жена Пачкунавтайне жалела, через руки мужа прошли десятки таких Наташек, в глубинедуши надеявшихся вырвать дона Агильяра из привычного, приручить, приучитьк обожанию дамы сердца. Пустые хлопоты. Жена Пачкуна, не подымаясь скровати, крикнула, чтоб не забыл соду и красную икру в литровой банке. Наташка Дрын тоже спала, но в отличие от Помрежа ласковые сныщекотали ее веки: Пачкун уходит из дома, устраивает Наташке вожделеннуюжизнь, защищенную и сытую, и ловит новоявленная супружница на себевзгляды, вспенивающиеся завистью… еще бы! Оторвать мужика пачкунскойскладки-закваски в голодные, нищенские времена, считай полис страховой усудьбы вырвать на всю оставшуюся.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Во сне Пачкун божился Наташке, что черездень-другой все выложит жене, как на духу, и тогда… Во дворе взвылабездомная псина, дико, будто погибая от живодерских рук. Наташка вскочила,так никогда и не узнав, решится Пачкун порвать с женой или остережется. Чорк спал глубоким сном праведника, спал один по стародавнейпривычке, в четырехкомнатной квартире командующий едальным заведением близАрбата оборудовал для жены и для себя две спальни, обе откупленные нааукционах в творческих домах столицы. Ровное дыхание подсказало бынеосторожно подсматривающему, что спящий вполне спокоен, и грядущее несулит ему тревог. Предшествующий день заполнился неслучайными и важными встречами:завтрак, плавно переходящий в обед, с председателем исполкома, вкабинетике, укрытом от нескромных глаз и даже имеющим отдельный вход содвора, и переговоры с северянами. Председатель исполкома дружил с Чоркомеще с комсомольских времен: Господи, сколько испили горькой по молодости,сколько учеб актива в Подмосковье отгремело невиданными загулами и оргиямис участием отборных красоток, позже дороги друзей разошлись, Чорк сталделовым человеком, будущий председатель избрал государственную стезю, ноузы юности, программные воззрения, никогда не произносимые вслух, ноочевидно справедливые для обоих, предопределяли близость и доверие, правдаособого рода, с постоянной оглядкой и опаской; опыт подсказывал — довериене солнце, не луна, не смена времен года, доверие не вечно и обладаетскверным свойством исчезать в самый неподходящий миг. Председательисполкома кормился у Чорка, обеспечивая льготный режим существованияпредпринимателю. Председатель знал, что Чорка прикрывает далеко не онодин, и Чорк понимал, что у председателя нет ощущения незаменимости,разнузданной самоуверенности, которая так часто подводит, и оттогоотношения этих двоих отличались ровностью и отлаженностью во всехпроявлениях. Разговор с северянами отнял времени больше, чем рассчитывал Чорк.Соглашаясь на беседу, решил более зонтик над Фердуевой не держать, емупоказалось, что благодарность Нины Пантелеевны заставляет себя ждать.Ждать Чорк не любил, особенно заслуженно причитающегося, однако, броситьФердуеву на растерзание, Чорк не помышлял, опытный педагог понимал, чтоспособной ученице следует преподнести лишь предметный урок, не отбиваяохоты постигать науку обогащения. Северные настаивали на крутых мерах, крайних, по мнению Чорка,неоправданно жестоких. Слушал внимательно, поражаясь страстности северян, толькоприступившим к первоначальному накопительству, трое говорили, перебиваядруг-друга, не солидно; присматривался к четвертому, предпочитавшемумолчание, как и он сам. Когда сотрясение воздуха надоело, Чорк поднял рукуи впился взглядом в собственную ладонь, тщась в узорах ветвящихся линий,прочитать судьбу, северяне почтительно умолкли, и Чорк предложил свойплан, никто не посмел обсуждать его даже в мелочах, приняли безоговорочно:северяне со временем станут все более рассчитывать на его покровительство,выходило, что травля Фердуевой, ее несговорчивость, работают на Чорка,поднимают до уровня третейского судьи и позволяют выказывать мудрость врешении запутанных дел. Северян Чорк проводил до их машин, оперся о дверь с витражами,царапнул по цветному стеклу и неудовлетворенный, вынул из бокового карманазамшевый лоскут, подышал на желтые, синие, красные поверхности в местахзамутнения, круговыми движениями принялся протирать. Старуха, напоминающаявысушенное корневище, ковыляла на скрюченных ногах по несколотому,вздыбленному льду тротуара, в восторге замерла, в глазах полыхнуло:хозяин! Чорк ласково посмотрел на изъеденное годами существо, крикнулкому-то из шестерок, через минуту сунул старухе промасленный пакет сгорячими пирогами. Старуха засияла блеском младости, слова благодарноститак и не вырвались из шамкающего рта, но Чорк и не хотел их слышать,поддержал женщину за локоть и чуть подтолкнул к углу переулка, сам себе непризнаваясь, не хотел, чтоб рядом с дверью его заведения разевали ртызаложники тягостных лет, нищенски одетые, за версту видно, что несчастные. За столом на отапливаемой террасе почуваевской дачи расселисьФердуева, Пачкун — дон Агильяр, Наташка Дрын, Дурасников рядом со СветкойПриманкой, Мишка Шурф, Акулетта и Васька Помреж. Жену Почуваев отправил домой, хлопотал у стола сам. Почуваев дружил сПачкуном много лет. Никто б не поверил, с чего началось. Пачкун подцепил всередине семидесятых восемнадцатилетнюю дочь Почуваева и закрутил сдевицей. Полковник — тогда еще Почуваев хаживал под погонами — негодовал,грозил в запальчивости разрядить двухстволку в брюхо соблазнителя. Однажды Пачкун вытребовал Почуваева в ресторан для объяснений.Почуваев, хоть и кипел, согласился. Пачкун расшибся в доску: халдеиносились пулями, принимали полковника по-царски. Под коньячок и икоркуПачкун изложил соображения: девка в соку и хуже, если станет шнырять отмалолетки к малолетке, тут и болезни, и аборты, и материально по нулям, аесли в любовь заиграется, то травиться начнет или чиркнет по венам…Почуваев слушал, приливами краснел, как видно от коньяка, и резоныседовласого красавца представлялись все более убедительными. Рассталисьдрузьями, с тех пор в доме Почуваева не переводились невиданные продукты идары к датам, а позже Пачкун самолично помог выдать дочь замуж заофицерика — так желал Почуваев, хотя Пачкун уверял отца возлюбленной, чтовыбор не верен и склонял к толковым молодым директорам магазинов; Эм Эмтогда еще подрастерял не все иллюзии и даже любил поглаживать тайком отжены офицерский кортик. Вытекли годы, и Почуваев смекнул, что дочь вдалеком военном городке несчастна, Пачкун зрил будущее насквозь не хужерентгеновского аппарата, и сейчас отставник приглашал Пачкуна часто,каждый раз плачась в жилетку, что дочь страдает. Пачкун обещал помочь,хотя и укорял Почуваева стародавней несговорчивостью и не преминулуказать, что девице теперь за тридцать и ребенок, а молодые директорамагазинов цены себе сложить не могут; на всхлипывающее почуваевское -неужто ничего нельзя поделать? — Пачкун указал, что счастье дочери штуканепростая, но устроил Почуваева в сторожа к Фердуевой, и теперь отецединственной дочери проливал золотой дождь на несчастливицу, время отвремени напоминая дону Агильяру директора магазина или торга, илиобщепитовского треста. Почуваев с Пачкуном напоминали отца и сына, только Почуваев игралроль послушного, ловящего каждое слово сына, а Пачкун как раз выступалродителем строгим, но любящим. Мишка Шурф решил томадить, и первые три стопки под его чуткимруководством проскочили в считанные минуты. Дурасников, как человек государственный, поначалу себя не ронял средиэтого народца, ушлого, но в жизни не сиживавшего за начальственнымистолами в кабинетах при табличках, но после третьей, от жара внутри итепла бедра Приманки, зампред поплыл, и Шурф стал его раздражать ичернотой волос, и складностью речи, и вызывающей привозной одеждой, иразницей в годах не в пользу Дурасникова, и даже тем, что холоднаядворянская красота Акулетты превосходила безмерно пастушескую смазливостьуготованной зампреду Светки Приманки. Дурасников поднялся, все умолкли: все ж чуют разницу, скоты, смекают,что я на клапане, а они только мелькают с ведрами на водопое, мнойорганизованном. Приманка переживала недавнюю стычку на крыльце с Фердуевой, НинаПантелеевна осведомилась привезла ли Приманка тысячу, а когда услышала,что нет, ласково улыбнулась, выдохнув лишь тягучее ну-ну… Шаболовскийспекуль обещал раздобыть Светке штуку, но подвел, Светка не сомневалась,для мальчонки штука не деньги, чего ее раздобывать, значит зажал и точка,больше к телу допуска не получит. Серьезность требований Фердуевойстрашила, не отличаясь умом, Светка, доверялась инстинктам,подсказывающими, что опасность рядом нешуточная. Почуваев не видел сидящих за столом, а лишь скакал глазами по банкамс солениями и маринадами, отставнику подыгрывало солнце, высвечиваясодержимое банок и рассыпая блики пропущенных сквозь стекло и настоянныхчесночными ароматами лучей по белоснежной скатерти. Шурф рассматривал синие подглазья Акулетты и понимал, что всем видно:пара Шурф-Акулетта провели бессонную ночь в любезных сердцу упражнениях. Помреж, пожалуй единственный, неустанно думал о северянах и чуткопредвидел, что последний ход еще не сделан. Сторожевые навары приучилиПомрежа к широте и возможности не думать о деньгах после долгих летоколотворческой бескормицы. Сил изменить жизнь, к тому же к худшему,Васька в себе не обнаруживал, от водки тоска не отпустила, даже прихватилазлобнее, яростнее. Акулетта процеживала лица присутствующих васильковыми глазищами ипривычно сравнивала соотечественников с иноземельными мужчинами. Сравнениев пользу последних, соотечественники, даже при деньгах, не обладалиэтакой, с молоком матери впитанной, уверенностью в завтрашнем куске хлебаи лоском, как гости издалека. Застолье растревоженно гудело, с каждой рюмкой волны шумливости всебольшими гребнями обдавали разгоряченные головы, отражались в стеклетеррасы и вновь обрушивались на закусывающих, смешиваясь с уже новымизвуками: звяканьем приборов, дребезжанием хрусталя, репликами, хохотом,шуршанием хлебницы, таскаемой по столу в разные стороны. Крошечный домик Кордо через узкую улочку, не проезжую ни в какиевремена года, сквозь покосившийся забор смотрел как раз на хоромыПочуваева. Метрах в тридцати, на забетонированном пустыре отдыхали машины,доставившие гостей отставника из столицы. Апраксин, сидя на обшарпанномтабурете, изучал домину через улицу, видел люд на террасе, и помельтешению теней, по выпрыгивающим, будто чертики из табакерки, попроваливающимся, будто под лед фигуркам понимал, что гульба разыгралась нешуточная. Банька Почуваева желтела свежезалаченным деревом, отороченная понизу снежными отвалами. Сквозь стекло ходуном ходившей террасы тремяогненными пятнами рдели охапки свежих цветов: одну приволок Помреж, двеПачкун, вроде от себя и от Дурасникова для дам. Дон Агильяр не сомневался,что зампред дарить цветы женщинам или еще не научился, или давно забыл. Кордо вывалил на блюдо невесть какой старины с трещинами склеенныхкусков шестиглазую яичницу, Апраксин вскрыл банки, не отрываясь от женскихликов, мелькающих так близко и так недостижимо далеко, будто меж аренойгульбы и хибарой Кордо пластались многосоткилометровые непреодолимыепространства. Дурасников приклеил взор к скособоченному домишке через дорогу,разглядел в оконце герань в убогом горшке, нырнул в воспоминания детства,и застольная речь его вмиг окрасилась необходимой всечеловечностью, высокоценимой, и после определенного числа рюмок непременно вызывающей намоканиеглаз у людей с некрепкими нервами или жестких, но не лишающих себяудовольствия подраспуститься, на глазах других, отлично понимая, чтослезы, скупые, невольные ничего кроме пользы не принесут, многие изприсутствующих заподозрят себя в неверном отношении к слезливому имярек,который вроде б подлец и мерзавец, а вот, поди же, всплакнул, сукин сын, итем путает сторонних наблюдателей, уводит от однозначности: кто ж все-такиза столом — друг или враг? Первый приступ обжорства отпустил, гости отвалились к спинкамстульев, и тут наступила пора Помрежа. Васька всегда обеспечивал программуи числился человеком думающим, но вовремя сообразившим, что в нашейдержаве мозги не товар, у каждого вроде б есть, не то, что балык илишмотки привозные. Помреж взобрался на табурет, гневно глянул на Шурфа,вмиг заткнувшего глотку магнитофону тычком крепкого пальца, и приступил кпросветительному ритуалу: — Новые стихи, господа! Прошу не вякать в момент декламации. Почуваев приник к черноволосой главе Фердуевой, зашептал, похоже незная доподлинно, что за штука декламация. Помреж погрозил Почуваевукулаком, и отставник подавился несвоевременным шепотком. Васькаоткашлялся. И вот опять мне снится первый класс, И этот ус, и этот глаз, И Мамлахат с букетом хлопка, И зрак ее горит, как топка, И желтый фон похвального листа, И профили двух гениев эпохи. По-своему, они совсем не плохи. И девочки, в чьих волосах скакали блохи, Верней сказать, водились вши, И ногти жесткие ловцов давили гнид, И погибал народ огромный покорно, тихо, без обид. Дурасникова окатило волной демократического восторга. Вольнодумствопьянило не хуже сорокоградусной. — Еще! — неожиданно для себя выкрикнул зампред, и пляшущие в разныестороны глаза подвыпившей публики враз полыхнули изумлением — отДурасникова никто не ожидал, и он понял это сразу и, купаясь в собственнойрешимости выказывая широту взглядов заорал: — Еще наддай, зубодробительного! — и от проявленной смелости, рукаего вольно скользнула к бедру Приманки и цапнула тугую плоть, а головавтянулась в плечи — вдруг отшвырнет? — Но Приманка, погруженная всецело вразмышления об отдаче долга Фердуевой и думать не думала о чужой руке,порхающей по бедру. Помреж менее всего ожидал найти в Дурасникове благодарного слушателя,Васька ненавидел представителей официальщины, давно смекнув, что от нихвся морока происходит, еще более не прощал чиновничьей братве натягиваниемасок несогласия с линией. Линия! Помреж наелся ими под завязку и сейчасвмазал бы Дурасникову, но… и сквозь водку помнил, что прием устроенединственно ради ублажения зампреда и, что он один из прикрывающихсторожевой промысел, и никто из присутствующих не простит выпада и, смиривгордыню, Помреж театрально раскланялся, впрочем без издевки, чтоб дажеакварельно не обидеть Дурасникова, и приступил к выполнению начальственныхпожеланий. — По просьбе трудящих! — Васька умолк, заглянул в себя, будтоприпоминая. Давно всем ясно, всем понятно, И Маркс здесь вовсе не при чем, Любой, кто любит есть послаще, Привык размахивать мечом! Про Маркса Дурасникову пришлось не ко двору, Маркс-то еще напьедестале, еще в линии; бедро Приманки, исследованное от колена и вышеуже более привлекало зампреда, чем творчество Помрежа, но народ хотел ещевоспарений в сферы, далекие от тряпок, продуктов и прочих жизнеобразующихсубстанций нашего бытия. Помреж опрокинул рюмаху, схватил гитару, прошелся по струнам ипо-блатному провыл: Усся молодосссь моя пришлася на застой, И г-годы не вернуть, хочь волком вой! Фердуеву резануло давнее: зона, объятия первого мужика, передача срук на руки, там тоже любили надрывные песни, но в отличие от тех, кто небывал в местах не столь отдаленных и млел по дачам от блатных песен,Фердуеву они бесили, будто некто присваивает себе нечто, ему непринадлежащее, не пережитое, не выстраданное. Нина Пантелеевна снизу вверхобозрела Помрежа, пошатывающегося на табуретке, и указала: — Серьезней, Вась, гитару оставь, давай, как в школе, передпионерами, чинно, благородно. Дурасников похоже проснулся от того, что кто-то в застолье посмелприказывать, подменяя зампреда, рожденного вести за собой массынесмышленышей даром что совершеннолетних. Однако водка и, особенно, бедроПриманки примирили зампреда с происходящим, выпарили злобу, умерилижелание верховодить. Рука Дурасникова замерла под юбкой Приманки, дрожа отвожделения и подпрыгивая от сдерживаемых рыганий, нет-нет да и сотрясавшихухажера. Акулетта густо мазала икрой бутерброд за бутербродом, будто вресторанной едальне при потрошении валютных кавалеров. Акулетта мясо неупотребляла, рыбу на второе тоже, обходилась чаще салатами из свежиховощей и, конечно, зернистой, уверив себя, что как раз икряка спасает отвсех бед и укрепляет душу и тело не хуже массажей и катаний на лыжах вгорах.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Шурф шептался с Пачкуном о магазинных делах и жаждал единственноотправки коллектива в парную. Наташка Дрын млела от недосмотренных снов: чем не жена дону Агильяру?И как всегда в чаду увеселений, в кабаках и на трехдневных пароходах сПачкуном, воображала, что все давно решено, паспорт проштемпелевансогласно советским законам, и Наталья Парфентьевна Дрын давно обратилась вНаталью Парфентьевну Пачкун, со всеми вытекающими последствиями. Помреж отложил гитару, глянул на лица, на размах пиршественногостола, на скатерть с жирными цветными пятнами, вытребовал добавки водяры,выпил, заел семужьей тешей с ладошки Приманки и вернулся к обязанностямсказителя. — Господа! — Васька и впрямь посерьезнел. — Есть стих, короткий изавершающий! Не смею боле отвлекать ваше внимание от жратвы, дам и прочихсатанинских выдумок. Называется стих "Первые слова" Будто мальчонкаприпоминает. Не скрою, мальчонка — я. Итак, "Первые слова". Почуваев уронил вилку, вымазанную подливкой на брюки, матюгнулся.Акулетта гневно зыркнула на отставника глазами: дамы все ж, заткнул быхлебало, дядя, уши вянут, прошипела: "Мужлан!" Почуваев повинился. Помреж терпеливо ждал окончания перепалки, умелВаська не ронять себя перед аудиторией. Почуваев попытался в знак примирения поцеловать руку Акулетты,центровая отпрянула, и Эм Эм завис в нелепой позе над полом, вытянув губытрубочкой. Дурасников успокаивался, беспрепятственное пребывание руки на бедреПриманки свидетельствовало: его одобрили, приняли, дальнейшее сладится, ауж там… зампред не подкачает. В угаре Дурасников перебирал дары, коимиосыпает Светку, и мысленная щедрость его не шла ни в какое сравнение сширотой восточных владык. Дурасников испытал вдруг прилив нежности кПриманке, ужаснулся неустроенности ее жизни — все вызнал про жертвузаранее, по стародавней аппаратной привычке — мечется птаха в тенетах,набивает шишки напрасно, стоит обзавестись покровителем, и тревогиоблетят, как засохшие листья под безжалостными ветрами осени. Помреж слишком злоупотребил выжиманием тишины, неоправданно продлиложидание масс, и дон Агильяр не выдержал, передразнил: — Итак! Первые слова! Помреж сложил ладошки лодочкой, прижал к груди, чуть набок склонилголову, как пионер-отличник, ябедник, перед получением похвальной грамоты,оттаял взором, будто узрел на картинке в школьном учебнике рукотворныеканалы, самолеты в синем небе, белые корабли, бороздящие воды родинычудесной, просветлел лицом, как в начале пятидесятых при посещениивыставки достижений, грандиозного обманного града с фонтанами, памятникамии обильной ложью из камня и бронзы на каждом шагу. Мама… баба… дядя Сталин… Въелся накрепко урок Взяли утром… разберутся… Расстреляли… лагерь… срок… Дурасников картинно закручинился, даже лапу выпростал из-под юбки.Пачкун ткнул вилку в белужий бок: что было, то было, чего теперьколотиться головой о стену?.. Мишка Шурф негодующе оглядел Помрежа: чудак на букву эм, гулятьсошлись, не слезы лить, любит Васька поиграть в совесть народов, а деньгутого пуще привечает, вот незадача. Шурф потеплел, как ни старайся, Васек,прикинуться чистюлей, радетелем благ незащищенного бедолаги, заступником,чутко отвечающим на беды людские, не выйдет выделиться, обособиться втереме безгреховном, человек, Васек, есть не то, что он мелет — пусть вподпитии, пусть тверезный — а то, как на пропитание раздобывает. Общая пропитанность спиртным сказалась внезапно, градусаж застольныхголов враз скакнул с низшего предела к высшему. Мишка врубил музыку, ивеселье покатилось, понеслось вскачь. Почуваев едва успевал нырять впогреб, отставника несло: банки таскал понапрасну, ради единого огурчикаили помидорчика, или патиссончика только для Акулетты; недопущенный к рукепроститутки Почуваев возжаждал ее расположения стократно, вился вьюном,норовил уподобиться Дурасникову, чья лапища вольготно шныряла по СветкеПриманке, уже не таясь, пухлым, желтоватым зверьком, скакавшим то погруди, то по крепкому животу, а то и ниже в местах и вовсе непотребных. Фердуева пила мало, скорее вовсе постилась, только подносила рюмку кгубам и макала кончик языка в белое вино. Бело вино! Водка то есть. Нина Пантелеевна более другихинтересовалась парой зампред-Приманка, особенно женской ее половиной.Светка боязливо натыкалась на взгляд Фердуевой и чувствовала, как обдаетжаром. Дурасников приписывал огненные приливы девицы собственной мужскойнеотразимости и наглел на глазах, как часто случается с трусами, невстречающими ожидаемых препятствий. Первой кликнула банный клич Фердуева — пьянка обрыдла — нырнула вкомнату при террасе, надела купальник. — Мы что ж, будем навроде, как на пляже, не безо всего? — Дон Агильяртряхнул серебром седин и жиманул Наташку. Дрыниха ткнула его кулаком вребро, мол, тебе-то что, любострастник, одеты, раздеты, ты-то при бабе, начужой товар чего пялиться. — Безо всего! — пьяно взбрыкнул Дурасников и глупо рассмеялся. А ведь если не лукавить, дурак, батенька, одновременно мелькнуло уШурфа и его командира Пачкуна, обоим стало чуть тоскливо: как жераспорядилась судьба, как перетасовались нравы в державе, если привычнеевсего, чем выше кресло, тем глупее, а то и подлее хозяин. Фердуева набросила шубу поверх купальника, замерла, в высокихсапогах, ослепительная и неприступная. Мишка Шурф извлек из сумки поляроид, жестом указал Фердуевой натабурет, осиротевший после зачтения стихов Помрежем. — Для журнала "Тайм", разрешите? Васька подставил руку и женщина в вихре мехов вознеслась наверх. Облака к тому времени совсем разбрелись по сторонам, солнце залилодачи, снега, сосны, заборы, теплицы, хозяйственные постройки. Апраксинзажмурился, показалось, что на террасе через дорогу мелькнуло знакомоелицо, вроде б кого-то напоминала женщина в царской шубе, похоже, голая илипочти голая. Кордо развивал по привычке теории справедливого устройствагосударства, уверяя Апраксина, что сейчас все наладится, мол, сила наша втом, что все, ну буквально до единой, ошибки, которые можно былосовершить, уже сделаны, а раз так, стоит ожидать лучшего. Не пойдем же мыпо второму кругу, убеждал собеседника рыжий коротыш. Апраксин тыкал вилкойв тарелку с картошкой, вбирал в себя в равной мере и мысли Кордо, и лучисолнца, и размытые очертания знакомой фигуры в прозрачном воздухе…Говорить не хотелось. Переговорено все тысячекратно. Если б его воля,Апраксин ввел бы ограничения на разговоры: говори, что хочешь, но несколько хочешь. Фердуева спрыгнула с табурета и, как бы пытаясь удержать равновесие,схватила за плечи Приманку. Светка сжалась, побледнела, Шурфу показалось,будто хищная птица ухватила мышь-полевку. Оцепенение Светки на моготрезвило всех, но только на миг; потому что Помреж рванул гитару к себе иударил по струнам, заржав по-лошадиному, тем подчеркивая соответствиежеребячьей физиономии производимому действу. Васька играл тихо, надрывно,гитара сыпала чистыми, протяжными звуками, пел Васька вперемежку, чеговзбредет в голову, и гулены подпевали, подвывали не в такт, но мощно,срываясь на крик, стекло дрожало, и Почуваев, единственный безгласый, неподдержавший нестройный хор, метался меж банками и стулом Акулетты, норовяпопотчевать редкостную особь горячо любимыми разносолами. Почуваев уведомил присутствующих, что отбудет в баню, заваривать чайи раскладывать сласти для гостей. Фердуева запахнула полы шубы, смежила веки: Светка и не знала, что ейуготовано, не знала Приманка, что северные прижали Нину Пантелеевну, чтоЧорк избрал невмешательство, равносильное выдаче Фердуевой на растерзание,что над сторожевым предприятием нависла угроза, не подозревала Светка, чтозначит новый корпус института, какие доходы сулят новые площади, холлы,диваны, подсобки и прочие пространства, подпадающие под контроль братии,недремлющей с семи вечера до утра в городе, забывшем о ночной жизни ужскоро век. Нина Пантелеевна внезапно поднялась, ни слова не говоря покинулагуляющих. Двинула по тропинке, ведущей к бане, оглядывалась то на дачу, тона желтую баньку, будто прикидывала что, на середине, равноудаленная отдачи и баньки подала голос, сначала вполсилы, потом заголосила рьяно. Дошла до бани, потянула бронзовую, надраенную трудами Почуваеваручку, вошла в комнату с квадратным столом, сколоченным из толстенныхбрусьев, окруженным тяжелыми деревянными стульями с высокими спинками,медные лампы по углам, выстиранные и выглаженные рушники с петухами.Складно, чисто… пахло эвкалиптом, душицей, из открытого заварногочайника тянуло мятой. Фердуева присела на край стола. — Михал Мефодич, не слыхали, кричала я? Почуваев недоуменно закатил глаза. Не слыхал, точно, отметилаФердуева, хорошо. — Славно тут, — Фердуева относилась к отставнику не без симпатии: безвыкрутасов, такой как есть, не важничает, не строит из себя, в делахчестен, нетороплив, трусоват, как все нынешние мужики, дак это пакостьповальная, измельчал сильный пол, погнуснел в безденежье и грызне закопейки. — Нина Пантелеевна, — важно вступил Почуваев, видя одобрение в глазаххозяйки, — я тут все мозгую про подвал институтский, кумекаю, неплохоедело выгорает… Фердуева распахнула полы шубы: интересно, старикану безразличны еепрелести или вида не подает, или опасается, все же кормилица, не с рукизенки таращить. Эм Эм засопел, Фердуева без труда смекнула: млеетотставничок, нет мужика, чтоб не взвихрился при взгляде на нее, хотьПочуваев — простая душа, хоть Чорк — ушлянец, хоть Филипп рыжий — склыками до пола, хоть мастер-дверщик — красавец без затей. Привоспоминании о последнем затошнило. Впечатлительна стала, мать твою! НинаПантелеевна прикусила губу. Почуваев мигом отметил досаду хозяйки, привычно вытянулся, казалосьвот-вот забросит пятерню к козырьку. — Недовольны чем, Нина Пантелеевна? Фердуева стряхнула дурноту, распушила волосы, вдохнула прочищающиеглотку ароматы: полегчало и… Эм Эм вмиг расцвел. Ловит настроение налету, отметила Фердуева, не каждому дано, ценное свойство и непонятно,откуда такая тонкость берется? Охотничий нюх, без мыслей и расчетов,чистая природа, дар предков. Прошла к парной: добела выскобленные полки, плоский светильник подструганным потолком, градусник в чеканной оправе — подарок Пачкуна,вывезенный из Закавказья. — Круто разгоняет? — Фердуева постучала по градуснику. Почуваев загодя включил электронагрев вполсилы, погладил стопкуподзадных фанерных листов, запустил руку в короб с фетровыми колпаками. — Ну… если раскочегарить на всю железку, до ста тридцати набежит,зависит, между прочим, от внешней температуры, от безветрия и от частотывхода-выхода, если народ мелькает туда-сюда, конечно, спадает жар, а еслиобстоятельно засесть, то глаза чуть не плавятся. — Глаза плавятся? — обращаясь к себе, переспросила Фердуева иулыбнулась неведомо чему. Почуваев почесал кабаний затылок, вроде какзастеснялся непонимания. Фердуева несколько раз распахнула дверь в парную и запахнула. — Открывается внутрь? В парную? — Так точно. — Рапортовал Почуваев, привыкший на простые вопросыдавать короткие, рубленные ответы. — А положено наружу? — Фердуева в курсе, что к чему. — Положено, точно. — Почуваев никак не мог вычислить, чем завершитсяобъяснение про злополучную дверь. Бывало, Фердуева начинала вовсе сневинного, ты мелешь в ответ чепуховое, не подозревая подвоха и тут-то онатебе и вмажет до дрожи в мослах. Прошли к квадратному бассейну. Хозяйка присела на корточки, разведяколени в стороны. Почуваев закатил глаза к потолку, подальше от лиха, рукаФердуевой рыбкой скользнула в воду и тут же отпрянула. — Ледяная, Михаил Мефодич? — А як жеж! — отставник решил, что его хвалят. — Чтоб кровь, НинаПантелеевна, взыграла, чтоб забила по сосудам, смывая вздорное, бляшки тамвсякие-разные, чтоб мозги просветлели, омытые свежими соками. Суть дела вперепаде температур, ежели, конечно, сердчишко позволяет, без привычкижутковато, а закалку имеешь, лучшей встряски для организма не выдумать,главное, все натуральное, без химии, без тока, ультразвука и прочихизлучений… чреватых… тут жар и холод, вечные спутники человека. — ВПочуваеве просыпался философ. Фердуева не перебивала, пусть треплется,может в запале ляпнет чего лишнего, такое случалось, не вредно датьвыговориться, не перебивать, если человечка понесло. Почуваев долго тарахтел, но ничего важного или напоминающего кончикнитки из клубка — потяни и распутаешь весь моток — не выплыло. ТерпениеФердуевой истощилось, прервала: — А банька вся целиком круто потянула? Эм Эм поперхнулся. Ну, вот! Он про вечное, по здоровье, про жизнь,можно сказать, и смерть, а тут деньги, маета, подноготная грязь… зря,зря хозяйка испоганила миг всечеловеческой близости. Прибыток, ясное дело,получали неправедным путем, иначе сдохнешь псом подзаборным, что тамбанька, еловый гроб не справишь на собственную кончину. Тут Почуваев, неподавая вида, повеселел: смерть свою полностью обговорил с женой, иритуал, и все мелочи, и деньги расписал под каждый послесмертный шаг,начиная с отпевания в церкви до надгробного памятника. Отпеваниеприворожило Почуваева недавно, вдруг сразу решил: черт его знает сзагробной жизнью, а если не брешут, лучше откупить царствие небесное заденьги, хоть и не товар, но и не пустая трата, вдруг одним отпеваниемспишутся все до единого почуваевские грешки? Бог милосерд, и Почуваевуотпустит грехи, одним больше, одним меньше, грехов горы наворочены, апочуваевскую песчинку может и не заметят при распределении мест в райскихкущах. Интересно, чтоб сказанула хозяйка, узнай про отпевание,уготовленное себе отставником: высмеяла бы? Выспросила резоны? Пропустиламимо ушей? Решила, что рехнулся на старости лет? Или возжелала бы и себетакого же завершения жизненного пути? К стоимости баньки Фердуева боле не возвращалась. Почуваев деликатносмолчал, хоть и не слишком тонок, а уверился с годами, что козырятьденьгами, даже перед людьми, к тебе расположенными, доверяющими и дажедающими эти деньги заработать, дело зряшнее. Фердуева направилась к выходу, на пороге задержалась. — Михал Мифодич, вы за мной дверь плотно притворите и слушайте,крикну я с середины дорожки, услышите или нет? — Зачем это? — изумился отставник. — Игра такая. — Фердуева запахнула шубу. — Кричалки! Один кричит,другой не слышит. — В точности, как в жизни, — высказал всеобщность размышленийотставник. — В точности, — сверкнула зубами Фердуева и выпорхнула на улицу,выпустив на двор клуб белого пара. Почуваев смотрел в оконце на удаляющуюся фигуру, вот замерла посредидорожки, ворсинки шубы заблестели в лучах, вот рот открыла, парок поплыл,наверное кричит, а ничего не слышно: засасывают звуки рыхлые снега ипрозрачные пустоты под высокими небесами. Ничего не слышно. Почуваеввернулся к столу расставлять розетки для абрикосового варенья. После председателя исполкома к Чорку заглянул Филипп Рыжий. Тожеюркнул со двора. Чорк принял Филиппа вежливо, но без излишнего тепла. Нелюбили друг-друга, но дела делали, тут не до симпатий. Чорк усадилФилиппа, сразу налил полстакана водки, никаких разносолов не предложил,знал, что Филипп любит пить по-простому; как ни росло благосостояниеправоохранителя, а лучше газетного листа с порезанной колбасой — вареной,только что с комбината, не сыщешь. Филипп уже проведал через своих слухачей да нюхачей, что на еготерритории назревает конфликт. Не любил беспорядков в подведомственных емудомах и кварталах. — Бойни не потерплю, — опрокинув стакан, крякнул Филипп. — Тишинуберечь надо. Тишина наш оплот. Нашумим лишнего, нагонят проверок, ревизий,обследований. Кому выгодно? — Никому, — сумеречно согласился Чорк.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Связи крепятся годами, арушатся вмиг. Одному икряки дал, другого обделил, считай, обиженныйзатаился до поры, но сладости мщения не упустит. Головная боль! Крутисьмеж десятков, клацающих зубами, и каждому угождай. Где ж праздник, Вась?Нет его, помнишь, как в фильме у этого, что помер до срока от пособленийродимой медицины. С ветки на ствол сиганула белка. Фердуева глянула на зверька,приложила руку к животу, теплый беличий комочек, смахнувший снег наволосы, похоже напоминал о другом комочке, дающем знать о себе дурнотнымголовокружением. — Вась, хорошо детей иметь? Помреж растерялся, он-то детей понабросал по свету, дай Бог, не усекк чему клонит хозяйка, замкнулся в молчании. — Так хорошо или как? — не отставала Фердуева. — Иногда хорошо, чаще или как. — Васька отвернулся. — Может и мне попробовать? — Дает! — еле слышно выдавил Помреж, не мог представить Фердуеву,склоненную над тазом, стирающую подгузники или всовывающую запечатаннуюсоской бутылку в розовый рот. — А кому империю наследовать? — не поймешь, в шутку или всерьезспросила. — Теперь, Вась, денежные люди надолго заведутся, поверь моемуслову. Соскучились по возможностям, наголодались, нажрались обещаний,опять же, в загробные прелести мало кто верит, так что пасть разеватьнамерены в пределах отпущенного жития пошире, а раз так, Вась, империибудут множиться и крепнуть. Помреж закоченел (хозяйке хорошо, в шубе, в унтах, выделенныхПочуваевым), попытался завершить. — Может, пойдем? Фердуева умела скакнуть от приязни в глухое неодобрение безполутонов, зло предложила: — Шлепай, я еще помозгую на свежих воздусях, соображается отчетливо. Помреж остался, решил не бросать хозяйку: терпи и холод, и окрик,если голодать обрыдло. — А кого же родить предпочтительнее, мальчонку или девицу? -поинтересовался Помреж. Фердуева, не думая, ответила, порадовалась, что попала в масть. — Человечка. Собственного! Может, не предаст на старости лет, глазкистроить не за деньгу или постель будет, а так… По велению сердца! Какнам в пионерах лапшу на уши вешали. По велению сердца… Помнишь? — А як же ж, — подтвердил Помреж, а Фердуева отметила: слизнул уПочуваева, сработались орлы. Около восьми вечера машина пээмгэ подъехала к дому Фердуевой, двасержанта поднялись на лифте, несколько минут, прислушиваясь, топтались удвери Нины Пантелеевны. Дверь производила впечатление: сварная уголковаярама, намертво вмурованная в стены, окаймляла стальные полосы, укутанные ввойлок. Желтолицый сержант подергал дверь, приложил ухо к никелированнымрыльцам финских замков. Через полчаса рыжий Филипп знал, что Фердуевой дома нет. Чорка звонокрыжего застал в подвальном помещении, где гуляли свадьбу молоденькогоохранника посольства далекой державы, проходившего срочную службу в Москвеи двадцатилетней блондинки. На столе громоздились закуски. Жених приволокдва ящика французского шампанского. Над брачующимися коршуном нависскрипач, вырывая смычком свое пропитание из размякших сердец гостей. Чоркпроверял зал, когда ему шепнули про звонок Филиппа. Хозяин покинул зал,обольстительно улыбнувшись жениху и невесте, мол, хоть каждый деньрасписывайтесь, будем рады, и выплыл из зала, зло глянув на скрипача,будто тот не выкладывался или намекая, что алчность музыканта бросается вглаза, портит настроение веселящимся. — Нет дома, — услыхал Чорк, — через час заедут еще раз, проверят… ипосле полуночи… — После полуночи пусть позвонят по этому номеру, — Чорк назвал семьцифр. Тут же связался с предупрежденным предисполкома начальникомкоммунальных служб — недаром принимал главного распорядителя района совсемнедавно — пожаловался, что перегорели два фонаря на улице, как раз узаведения, и пробило кабель во дворе. Вскоре пригрохотал грузовик стелескопической ногой, закрепленной у заднего борта, венчал ногу стакан,возносящий монтажников вверх для починок высоко над землей. Фонаризаменили враз, кабель вроде и не пробивало. К десяти вечера Чорк напоилкоманду техобслуживания, пообещал сохранить машину во дворе внеприкосновенности до утра и отправил монтажников и командира-водителяночевать на двух оплаченных такси. Тремя часами ранее, перед программой "Время", гости Почуваеваперепились вторично после краткого отрезвления днем благодаря парилке.Дурасников не отлипал от Приманки и не позволял никому из мужиков утянутьСветку на танец. Гремела музыка. Апраксин с Кордо, выпив чаю с вареньем, наблюдали, как по террасесоседской дачи скачут темные контуры, совсем как в театре теней. Говоритьне хотелось; буйство через улицу нашептывало о скоротечности дней,отпущенных для радостей земных; повалил снег неправдоподобными, будтосделанными декораторами, хлопьями. Сумасшедшее метание теней в сочетании сгустеющей тьмой походило на действо сатанинское. Фердуева приблизилась к Дурасникову, положила ладонь на плечоПриманки, по-матерински расправила светлые волосы опившейся блудницы. — В баньку не желаешь? Без мужиков… еще попаримся. Светка слабо соображала, но тискающие, усыпающие тело щипками лапыДурасникова осточертели, и заплетающимся языком Приманка дала согласие.Дурасников возражать не стал, даже прикинул затуманенным мозгом, чтоотдохнет малость, оклемается, чтоб к ночи, к развязке, не опозориться вжеланных объятиях. Почуваев предусмотрительно держал баньку под парами, по просьбеФердуевой, быстро догнал жар до потовыживающих пределов. Фердуевавыставила отставника и уединилась с Приманкой в парилке. Болтали о разном.Фердуева сыпала советами, ужасалась открытости Светки, необкатанности вделах, весело смеялись над несовершенствами кавалеров. О долге — ни слова. Светку развезло. Фердуева притащила из холодильника, накрытого такимже, как на окнах, рушником водки, влила в Приманку. Глаза девицызаволокло. Фердуева выскользнула из парилки, успев бросить взгляд наградусник: кованая стрелка плясала между ста десятью и сто двадцатью,ближе к двадцатке. Дверь, открывающуюся внутрь, тщательно прикрыла. Должно получится… если только не сообразит потянуть дверную ручкуна себя. Нине Пантелеевне рассказывали, как на министерской даче обгорелчеловек, уверенный, что дверь растворяется, если толкать ее от себя и,обезумев, все крепче и крепче запечатывал себя сам в пышущей жаромкаморке. Фердуева съела апельсин. Из парной ни звука, лишь попискивал ток,пробегая по проводам или… кровь стучала в висках от напряжения. Нина Пантелеевна натянула унты на ажурные колготки, набросила шубу итолько тогда сообразила, что провела в парилке достаточно времени, чтобнавредить плоду. Злоба на себя, на северян, на Приманку, на весь мирзатопила Фердуеву, не оглядываясь, женщина выскочила из бани и побежала погусто присыпанной снегом тропе к светящейся в отдаленни террасе. Гульба набирала обороты. Пачкун скакал с Акулеттой, такой дворянскинеприступной на вид, такой же распутной, как знавали ее всегда. ВаськаПомреж и Мишка Шурф обжимали с обеих сторон Наташку Дрын и плясали втроемпод одобрительными взглядами дона Агильяра; начмаг, будто уведомлялмолодняк: мальчики, если бы вы знали, как она мне осточертела. НаташкаДрын и трезвая нюансов не секла, а уж в подпитии и подавно… Дурасниковраспластался на диване и каждый отчетливо видел, что самое выдающееся узампреда — живот. На животе лежал надкушенный пирожок, к губе Дурасниковаприлипли рисинки и крошки. На появление Фердуевой никто не обратилвнимания, отсутствие Приманки никто на заметил. Почуваев составлял к стене опорожненные банки из-под солений,маринадов, залезая на донце каждой, выскребал то зубчик чеснока, тонезамеченный кусок янтарного кабачка и с видимым наслаждением доедал. Один раз Мишка Шурф встретился с Фердуевой глазами, и ей показалось,что Мишка все понял: ну что ж, ему и оповещать заинтересованный люд, аможет и переоценивает проницательность Шурфа… Фердуеву бесило все,особенно ноги Акулетты, дрянь задирала их под потолок, демонстрируяжелающим кружевное белье; Акулетта плясала без лифчика и груди ее мелькалив полурасстегнутой блузке. Неожиданно выскочила кукушка из часов, прокуковала половинуодиннадцатого. Почуваев обвел присутствующих взглядом старшего по званию,будто на построении, углядел некомплектность личного состава: — Где эта… как ее, — Почуваев не прикидывался и впрямь плохозапоминал имена, — ну та, которую этот боров щупал. Почуваев совершил ошибку: боров не спал, только делал вид, чтоотключился. Мишка Шурф врубил музыку погромче, и Фердуева благодарно взглянула намясника, но Помреж щелкнул лошадиной челюстью, будто потревоженныйприродным чувством осторожности и выключил магнитофон. Тишина оглушила.Все замерли в разных позах, напоминая механические фигурки, у которыхвдруг кончился завод. Акулетта повалилась на стул, развязно раскинув колени. Наташка Дрынобвила шею Пачкуна, зашептала жаркие слова, впиваясь в розовое ухо донаАгильяра. Помреж смотрел на Фердуеву, как всегда в минуты непонимания,ожидая подсказки, и только Мишка Шурф, похоже и впрямь все понял,улыбнулся тайком и отвернулся к темноте за стеклом, выбеленной снегопадом. Дурасников открыл глаза, оглядел себя: может он причина молчания?Может, вышел конфуз? Расстегнута ширинка или слюна вытекла из уголков рта?Зампред поднялся, тяжело оглядел комнату, будто со сна припоминая, как изачем здесь оказался. Помреж измотался в последние дни, не досыпал, не выдержал, подалголос первым: — Приманка где? На Фердуеву снизошла ледяная уверенность: ей-то что, ну пошли вместепопариться, ну попарились, ну попросилась Светка погреться еще, неребенок, хочешь — сиди, хоть изжарься. Фердуева приложила ладони к щекам,будто припоминая давно забытое: — Пошли попариться вдвоем часа полтора назад, ей не хватило, решилаостаться, очистить шкурку паром, прогреть косточки. — Она ж пьяная в дым! — заголосила Акулетта и в гневе свела колени. — А кто здесь трезвый? — ввернула Наташка Дрын, оторвавшись отобожаемого уха. — Заткнись, дура! — Пачкун больно ткнул Наташку в бок. За дономАгильяром водился нюх на беду не хуже помрежевского. Почуваев побледнел: если что, ему не отвертеться, дача-то его, баняего, загул на его территории и вся маета по держанию ответа на него падет.Кабаний затылок отставника расцвел красными пятнами. Ни слова ни говоря,Почуваев выскочил во двор, все замерли, ожидая возвращения Эм Эм свестями. Через пять минут Почуваев ввалился со двора. Акулетта взвизгнула:такой рожи у хозяина дачи никто отродясь не видывал, будто мукой обсыпалилицо и руки ходуном ходили, похоже с потолка, кто дергал за ниткивверх-вниз. Почуваев опустился на пол и, тупо глядя на банки вдоль стены,промямлил: — Ужас! Сгорела девка… Люди рыжего Филиппа никогда не манкировали: если сверху шел приказпасти квартиру Фердуевой до полуночи и даже позже, значит, так надо. Жильцы дома благосклонно взирали на ближних подходах к подъездам -субботний вечер, возвращались кто откуда — как медленно катит низкосидящий"москвичок", меченный гербами, с синей полосой на голубом, кастрюльном,фоне. Нас охраняют! И люди, только что нахохлившиеся в безлюдье путей,ведущих к дому, расправляли плечи, и дробь чужих шагов за спиной уже непугала, не встряхивала дрожью. Желтолицый сержант вылез из машины, подождал напарника. На панцирнойсетке лифтовой шахты клочьями серела свалявшаяся пыль, кабина опускаласьнадрывно, милиционеры безразлично скользили по похабным надписям настенах, обляпанных едкоцветной зеленью, краской военных городков,затерянных в неприступных лесах. Лифт дотащил милиционеров до этажа Фердуевой, вышли, не закрываяжелезный обшарпанный зев кабины, если кто вниз вызвать пожелает — обождет!Желтолицый ткнул кулаком дверь Фердуевой, обивка надежно скрывала стальныеполосы и все же костяшки ощутили бронированную мощь. Желтолицый провелпальцем по стальной раме. Неприступная твердыня, наддал простеганнуюповерхность плечом, куда там, — не шелохнулась, не то, что фанерные дверцыновостроек: кулаком ткни, и пятерня уже гуляет в прихожей. Дверь Фердуевой никто б открыть не смог, а если вознамерился, шумподнял бы не только на весь дом, но и на все окрестности. Такую дверьтолько рвать мощным зарядом, а если брать сверлильным инструментом, работына полсуток и то, ухватишь ли успех за хвост — вопрос. Желтолицый прислонился ухом к замкам. Тишина. Азиатские глазаобратились в щелки, будто всю мощь зрения желтолицый перекачал в слух,чтоб уловить хоть крохотное шевеление, намек на присутствие живого.Тишина. До этого милиционеры три раза звонили в квартиру Фердуевой изавтомата близ магазина Пачкуна. Никто трубки не поднимал. Снизу топал пешком — лифт-то блокирован милицией — пьяница безвозраста, на площадке Фердуевой налетев на милиционеров заблеял: — Г-г-готовится ограбление! Мусс-с-ора липовые! Переодетые! В-вашидокументы?! Желтолицый приоткрыл глаза-щелки, и пьянчужке поплохело. — Я? Я что? Н-ничего г-гуляю, господа. Г-господа милиционеры, примитеизвинения, если обидел словом. М-моя милиция, м-меня… — поперхнулсясмешком. Желтолицый подтолкнул пьяницу в спину, направив на ведущий вверхлестничный марш. Пьяница поднялся на две ступени и замер, подумал испустился на ступень. Может, всю жизнь ждал отличиться, мысль пискнула впропитых мозгах аховая. — Живу-то на этой площадке, куда ж мне топать? Желтолицый переглянулся с напарником, оба нырнули в лифтовую кабину изахлопнули дверь. — Эко я их! Точно, бандюги! Пьяница потопал вверх на свой этаж, не обратив внимания, что кабиналифта так и не стронулась с места. Проверочный трюк желтолицего удался,можно б накостылять шутнику, да жалко время, и светится лишний раз нерезон. У магазина Пачкуна отзвонили начальству — квартира пуста, всеспокойно. Результаты обхода и Чорк, и северяне узнали всего через десять минут:квартира пуста, все спокойно. Машина техпомощи со стаканом из прутьев на телескопической ногеотдыхала во дворе заведения в ожидании новых хозяев, утром ее передадутзаконным владельцам. Могло случиться так, что в миг, когда желтолицый приложил ухо кдвери, Почуваев, как раз и огорошил компанию слезливо-перепуганно — ужас!Сгорела девка, но вышло иначе. Отставник вверг присутствующих в боязливоеуныние чуть раньше, сразу после того, как елейно-фальшивый комментатортэвэ предложил зрителям вместе поохать над безобразиями, кои множились ужедесятки лет и вызывали уже не ожесточение, а скорее горестные усмешки, отбессилия что-либо исправить, как при болезни, или смерти. Сложилось все так, как хотела Фердуева: и Мишка знал, и Акулетта, иВаська Помреж, что Приманка тянет с отдачей долга. Теперь каждый понимал,что Приманку наказала Фердуева — сожгла заживо, и Мишка Шурф оповеститвскоре пол-Москвы о крутости мадам. Фердуева желала, чтобы северянеполучили наглядный урок, и они его получат. Оцепенение крепко держало вмиготрезвевших, и более других купался в отчаянии Дурасников: он-то навидалсякрушений карьер как раз по таким мерзким дачно-банным поводам, тут спускуне давали, гуляй, пей, хоть залейся, но… попадаться не моги! Разскрутили, значит, дурак, могущественным не с руки держать в приближении ксебе прокалывающихся придурков. Дурасников первым сообразил спросить: — Она того… или жива? Почуваев тупо молчал. — Может вызвать кого? — впервые в жизни Акулетта вспомнила про закони людей, изредка помогающих гражданам выпутываться из лихих обстоятельств. — Вызвать всегда успеется, — мрачно вступил Пачкун. Твою мать! Незаладилось! Некстати случилось. Дурасников не простит, хотя, если верхапотребуют головы Дурасникова, то и Пачкуну на него нас… плохо, чтопонадобится нового прикрывалу улещать, разузнавать слабые места,затаривать дарами, развлекать, располагать к себе известными, но чертовскинадоевшими способами.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Каждый об одном думал: занесло сюда, такого-рассякого! Теперьзатаскают, муторное время выплывало, ощерившееся последствиями. Никто в баню не шел, жались по углам, никто не пытался оказатьпомощь, разве думалось о страданиях чужой девки, корчащейся в обожженнойкоже. Пачкун и тут хладнокровия не терял. — Вызывать не надо… спешка без мозгования всех погубит… до утраобождем, сейчас-то все поддатые, а утром, как стеклышки, скажем, ни светни заря рванула в баню, когда все еще дрыхли, и вот приключилась беда. Помреж встрял зло: — Если Приманка не скончалась, эксперты сразу потом установят, что мывсю ночь прождали, тянули неизвестно чего и на суде подвесят каждому поотсидочному доппайку. — Какая отсидка? — подала голос Наташка Дрын. — Мы что, нарочно?Несчастный случай! — Неосторожное убийство, — вступила ветреница за деньги Акулетта,показывая, что и она не лыком шита. — Брось трепаться! — оборвала Фердуева — Убийство! Кто ж еенеосторожно убивал-то, шалаву? Кому она нужна? Мне только прямая невыгода,она мне штуку год не отдает, с кого теперь взыскивать. Переиграла Фердуева, кругом тож не пальцем деланные, Пачкун, неразмыкая губ, улыбнулся: штука для Фердуевой, что для школяра копейка, привыданном мамой рубле на завтрак. Дурасников с надеждой взирал на Пачкуна. Дело предлагает. Несуетится. Утром и впрямь все протрезвеют и… уже не так страшно, чтосмертное дело случилось, не в пьяном угаре! К тому же, осенилоДурасникова, после возлияний всех сильно сморит, может бежать? А что?Подняться среди ночи, вроде по нужде, и дать деру: деньги есть, напопутках доберется до дома, утром вызовет коменданта или водопроводчика,мол, смотри, паря, лежу под боком у жены в воскресенье, утро — железныйсвидетель в пользу Дурасникова: какая пьянка? Какая дача? Негодяи,сплетники, сговорились погубить служителя народного, вот и треплются.Жаль, не знает дороги, ну да выберется, не пустыня ж, язык доведет, деньгадовезет; побег все более завораживал перепуганного Трифона Кузьмича. Помреж, еще не порвавший с совестью окончательно, растормошилпублику, сразу сообразив, что одному ринуться на разведку глупо и опасно,тут каждый шаг только не в одиночестве, чтоб потом на тебя не наклепали,чего ты и мыслить не мыслил. Решили в баню двинуть сообща, так и пошагали цепочкой, впередиПочуваев с фонарем, за ним Фердуева, замыкал шествие Дурасников, молясьпро себя, чтоб Почуваев, боров, напутал что. Может и не сгорела? Может спьяных глаз пригрезилось? А то и розыгрышем решил встряхнуть осовевшуюпублику? Случилось хуже некуда. На столе для чаепитий поверх белой простынилежала Приманка, покрытая такой же простыней сверху. И как Почуваевумудрился один взгромоздить девку? Как не побоялся трогать розовое мясо сотслаивающейся кожей? Мертва! Каждый так подумал. Лицо — не приведи господь. И толькоФердуева решительно потянула верхнюю простыню на себя. Тело Приманки почтине пострадало. Помреж, по сторожевой привычке проверять перепивших гостейна выживание, извлек зеркальце, поднес к губам. Все замерли. Боялисьглядеть на блестящую поверхность. Затуманилось!.. Или?.. Затуманилось!.. Все выдохнули. Хоть бы протянула несколько часов — до утра! — когда винные парыпокинут трясущиеся тела, читалось на лицах. Наташка Дрын — простая душа — остекленела, вперилась в то, чтоосталось от лица Приманки, длинные ногти царапали запястье Пачкуна,оставляя яркие малиновые борозды, будто полоснула кошка. Приманка, несмотря на пережитую жуть, пребывала в сознании; когдаПомреж подносил зеркальце, превозмогая боль, разлепила глаза, стянутыезатвором из сплавленных век, запечатанные обгоревшими ресницами, увидела восколке, оправленном васькиными пальцами, отражение. — А-а! Говорит! — в истерике вскинулась Наташка Дрын и еще глубжеутопила ногти в коже Пачкуна. Приманка неслышно шевелила губами, но Фердуева чутким слухомраспознала немой вопль: — Лицо!.. Мое лицо!.. Шурф, бледный, с торчащими скулами, будто никогда не числилсящекастым херувимом, покусывал губы, чесал руки, будто псориазный. Тягостно текли минуты всеобщей растерянности: привыкали кслучившемуся. Фердуева молчала — пусть кто другой распечатаетбезмолвность. Наташка, по глупости, шепнула Пачкуну, не рассчитав, что втишине громыхнет, чиркнет по навостренным ушам. — Может ее маслом растительным… слышала, облегчает… — Молчи, дура! — выплюнул Пачкун, и Наташка поняла: никогда неженится, никогда не отдыхать законными супругами, никогда не растить общихчад… Злоба Пачкуна не оставляла сомнений. Фердуева не слишком волновалась, в лагерях навидалась обожженных, и слекарями не раз проводила вьюжные ночи; охочий до разных разностей мозгнамертво впитывал в ту пору: площадь ожогов у Светки не слишком велика,все зависит от их глубины. Внезапно Приманка поднялась, все отпрянули.Фердуева ждала необычного. Ожоговый шок! Пострадавшая возбуждена безмерно,не ведает тяжести придавившей беды. Дышала тяжело. Поражены дыхательныепути? Похоже, начался озноб или судороги. Фердуева натянула простыню подсамый подбородок обгоревшей. Гибели Приманки не желала, попугатьрассчитывала, подумаешь, если на животе или спине останется пара-тройкасморщенных лоскутов, про лицо Фердуева не думала, не пришло в голову: еслиПриманке что и отпущено в жизни, так это лицо, теперь, по милости НиныПантелеевны, должница лица лишилась. За окном взвыла сирена. Переглянулись в страхе, пытаясь выпытатькаждый у каждого: кто ж настучал? Кто успел позвонить? Вроде все на глазахдруг у друга. Вой приближался. Дурасников зажал уши, повалился на скамью. Расплата!Вот она какова! Вой сирены, чужая баня, сожженная посреди стола… и тутДурасникова пронзило, что именно это лицо он желал целовать сегодня ночью,именно это тело жаждал обнимать… Сирена распиливала голову зампреда,поплыли круги перед глазами и, ни кем не поддерживаемый, Дурасников сползсо скамьи на пол. Апраксин и Кордо чаевничали перед сном. Несет невесть куда, подумалАпраксин, увидав, как от террасы Почуваева к бане потянулась процессия.Темная змея ползла по снегу на значительном удалении, чувствовалось, чтонастроение загульщиков изменилось. Какая кручина? Что за лихо? Кордо под вечер разрешил вопросы разумного устроения государства,признав привычно, что терпеть нам не в новинку и дале потерпим, лишь быкровушка не лилась. Озлобились люди, но и по добру истосковались. Лютостьуже лютым невтерпеж. Похоже, новый век крадется после невиданного разгулазла. Апраксин слушал, помешивая ложкой протертую смородину, дотрагиваясьдо теплого бока керосиновой лампы, замечая, как с двух, запаленных дляуюта простецких свечей стекает воск, застывает кручеными горками напосеченной ножами и временем клеенке. Ночь над дачами устроилась вольготно, забив темнотой каждую щель,накрыв чердаки с коньками, кроны разлапистых яблонь, зимующие кустарники,заборы, подсобки, остовы парников, промороженные могильники клумб… Сирена взвилась совсем близко и замерла в последнем вопле, накрывшемдрузей. Кордо заметил, как блики фар кареты скорой помощи сиганули постолу, вскарабкались под низкий потолок и убежали из комнатенки на двор.Водитель выскочил из кремового микроавтобуса. Кордо и Апраксин вышли накрыльцо, набросив что попалось под руку. Скорая заплутала. Кордо толковоразъяснил, что пансионат, откуда поступил вызов, за рекой, а до рекикилометра три через деревеньку, примечательную резной часовенкой,приспособленной, конечно же, под амбар, за деревней мост однорядный, хотядорога двухрядка, там не зевай, смотри в оба, чтоб не влететь в лобовуху,сразу за мостом, на взгорье — пансионат. Скорая врубила сирену и, будто отталкиваясь душераздирающими звукамиот застывшего морозного воздуха, умчалась в темноту. Терраса почуваевской дачи одиноко светилась над оголенными кустами,черные стволы, выступая перед светящимся задником, отличались причудливымиизвивами, наростами и манерой вознесения ветвей ввысь. Походило на театр.Декорация да и только, так часто случается на дачах, когда светящиесядомики в безлюдье кажутся лишь случайно не разобранными и не сложенными вкаморки дня хранения хлама. — Куда они там подевались? — Апраксин оперся о забор, всматриваясь втоскливую пустоту обезлюдевшей террасы. — Звезды… — Кордо задрал голову. — Может галактисты смеются наднами веками? Может вроде постоянно действующего театра сатиры мы? А?.. Какчеловек ни крутится, какие религии примиряющие и справедливые невыдумывает, а непорядок множится, зло ширится и это при очевидномпоумнении человека. Нелепица. Вот скажи мне… — Кордо повернулся кАпраксину, впервые за вечер прорвало. — Откуда у тебя синяки и подтеки?Честно? Апраксин стер концом шарфа снежинки со лба, со щек, с подбородка,предоставляя другу возможность лучше рассмотреть побои. — Милиция отмутузила. А ты звезды… поумнение человека… Жратвы навсех не хватает — вот беда. Кордо не верил в закон, но и не допускал, что вот так, запросто,среди бела дня… — Милиция? — Переспросил с сомнением. — Может ряженые? Бандиты?Подвернулся под горячую руку… Апраксин давно усвоил: не глупые, образованные люди — наивныдонельзя, еще верят, еще не согласны, что закон — кулак и прозреваютвсегда слишком поздно. — На машинах милицейских разъезжают с номерами и рациями. Ряженые? -И сам себе ответил. — В известном смысле… ряженые, и бандиты тоже. — А за что тебя? — не унимался Кордо. Вот она и есть наивность, обязательно причин доискиваются, будтонельзя оказаться не к месту безо всяких мотивов, не пришелся ко двору — ибаста. — Вообще-то не за что. Банк я, сам знаешь, последний раз брал летдвадцать тому, малолетних не совращаю по лености и трусости, золотом неторгую и видел-то его только на картинках. — Врешь, — перебил Кордо, — а обручальное кольцо? — Вру! Пойман. Выходит, за лживость побили, вот все и разъяснилось. — А если серьезно? — Кордо привалился к забору, колья отпрянули,предупреждая, что забор вот-вот завалится. Апраксин выбросил вперед руки, пытаясь удержать убегающий забор,успел-таки ухватить, потянул на себя. — Если серьезно? Лег в узор. Так у них говорят. Я ни сном ни духом нио чем не знаю. Скрытные люди свои узоры вышивают из слухов, из донесенийагентов, из разных разностей, и картина возникает, и я, ничего неведающий, лег в узор. Понимаешь? — Не совсем. — Кордо, как человек умственного труда, не безраздражения признавался в непонимании. — И я не совсем. Одно знаю, ступил на запретную территорию, чью, незнаю, а они уверены, что я кручу, ловчу, не признаюсь, вот и урок, значит,преподали. Не пойдешь же у них выяснять, за что? На смех поднимут, а то ив психушку сдадут. Звезды… Да-а, насмотрелись звезды, эх выспросить быих, да молчат, будто тоже опасаются лечь в узор, не угодить тем, у коговласть. Время шло к полуночи, к хроноразделу между субботой и воскресеньем.Заведение Чорка затихало. Иностранные машины с красными и желтыми номерамиразвозили хозяев, чаще в сопровождении лиц слабого пола и сильногохарактера, не предполагающего пожизненного прозябания в безденежье. Чорк покидал остывающую от гульбища палубу последним. Во дворе, умашины техпомощи с проволочным стаканом на телескопической ноге, возилисьдвое в куртках, на тарном ящике упокоилась пузатая сумка. Чорк подошел к деловито снующим вокруг машины мужчинам, кивнул идвинул к своей шестерке — на скромном экипаже прибывал на службу,новехонький сааб-турбо, записанный на отца жены — ветерана, спал в тепломгараже. Не то, чтоб Чорк боялся слежки или не хотел роскошью иномаркибудить лихо, еще в пятидесятых годах, когда ворье предпочитало несветиться, усвоил от отца: лишний шорох, тормошение чужой зависти, ни кчему, даже если тебя господь Бог прикрывает. Любитель витражей отбывал домой, уверенный в правильности принятогорешения. Власть, как серебро, со временем тускнеет, особенно для неслишком проницательных; его надо протирать, доводить до блеска, чтобынепонятливым резало глаза. Фердуева, как таковая, Чорка не раздражала,обстоятельства сложились не к выгоде Нины Пантелеевны. Легла в узороберсторожиха. Повторил слова неведомого Апраксина, придав им чуть другойоттенок, не исказив сути: в переплет попадал человек, не совсем понимая,кто и что от него хочет. Мужчина в куртке залез в кабину грузовика с желтым кузовом, устроилсяна месте водителя, заурчал мотор: телескопическая нога выпускала колено заколеном, вознося стакан к ночному небу. — Порядок, — обронил длинноволосый крепыш с татуированными кистями. Тень от стакана расчертила внутренний фасад заведения Чорканеправильными квадратами, будто кто припечатал к трехэтажному строениютюремную решетку на все окна сразу. Стакан поехал вниз. От мусорного ящика, наваленного доверху,метнулась кошка. Машина техпомощи еще долго томилась во дворе, сунув капот в густуютемноту арочной пасти. Двое в кабине включили магнитофон, покуривали,ожидая намеченного часа. В три ночи желтый кузов в пустынном дворезадрожал, плюнули светом фары, разгоняя черноту в арке, и техпомощьвыехала в неизвестном направлении. Фердуева маниакально любила замки и запоры. Перепробовала ихразновидностей — не счесть и, соорудив неприступную дверь, тешила себянеприкосновенностью: никто не мог нарушить возведенную твердыню, никто немог ворваться в ее мирок без ее ведома и соизволения. Защищенности, вотчего так долго не доставало ей, и теперь дверь из стальных полос очертиламагический круг, избавив Нину Пантелеевну от страхов за нажитое. На обожженную не смотрела, над Приманкой склонились сердобольныеНаташка Дрын и Акулетта, выказавшая недюжинную сноровку в ухаживании запотерпевшей. Гостей Почуваева, таких разных, вроде бы ничто не объединяло иобъединяло все. Привязанности таких людей диктуются единственно выгодой илишены налета человеческих побуждений. Пусть хлопочут! Фердуева отошла кобитой вагонкой стене, дерево холодило ладони. Дверь-крепость оказаласьнедостающим звеном устройства Фердуевой в этой жизни. Раньше никогда б несогласилась на ночевку; было что терять, квартирных краж тысячи, иосторожность не помешает: мастер-дверщик, получая расчет и даже ласкаяФердуеву, еще раз подчеркнул, как бы невзначай, но веско: такую дверьприступом взять невозможно. И кто бы ни задумал запустить руку в доброФердуевой, непременно уткнется в дверь и расшибет лоб. Фердуева загодявычислила, откуда приходит опасность и подготовилась встретить противника.Глянула на Акулетту, смачивающую губы Приманки: сколько раз проституткупотрошили, не приведи Господь, и каждый раз наводку давали дружки, — чегоуж там, все всё понимают, — и сейчас Фердуева не сомневалась: средиприсутствующих все, за исключением Васьки Помрежа, порадовались бы, если бФердуеву обобрали до нитки. Обобрали до нитки. Дверь исключала урон, исключала, чтобы чужие руки шарили по дорогимвещам, крушили любезные предметы, распихивали по карманам раздобытыетяжкими трудами драгоценности. Дверь неожиданно вошла в жизнь Фердуевой, заменила мать и отца,готовая защищать в любое время дня и ночи от лихих людей. Стальные полосы,будто вобрали недостающее, родительское, завещанное до срока умершей вколхозную голодуху матерью, понимавшей на тряпичном одре в разваливающейсяхибаре: дочь ждет нелегкая дорога… Дверь привнесла в ощущения Фердуевойновое: нечто — Бог с ним, что не нашелся некто! — круглосуточно оберегает,простирает руки, отводит удары, дверь познакомила Фердуеву с ощущениемзащищенного тыла: врага встречаешь лицом к лицу, уверен — спина надежноприкрыта, никто не нанесет удар сзади. Дверь напомнила давно забытое:лихоманка треплет девочку, бабка, склоненная над Нинкой, дрожащие рукистарухи выпустили градусник, привезенный из города, шарики ртути скачут пощелястому полу, забиваясь в трещины, в чугунке отварена картошка, краденаяс общего поля, два протомленных клубня впихнуты в алюминиевую солдатскуюкружку, бабка чайной ложкой кормит занедужившую внучку, разминаякартофелины в пюре, а вместо масла жирные пенки с молока, раздобытогобабкой у сожительницы председателя сельсовета:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

у всех скотину отобрали, угрудастой Маньки оставили, как-никак греет государственного человека. Приманка пружинно подбросила тело на локтях, уцепилась за волосыпроститутки: глаза нечеловеческие, хрипы и посвисты вырываются иззапеченных губ. Фердуева давно привыкла не печалиться чужими бедами, отсекать чужоегоре — своего навалом; всю жизнь, будто бредешь по мостку из единой,тонкой и дрожащей под ногами досочки, чуть качнуло влево — пропал, чутьвправо — пропал, ухнул вниз, а под хлипким мостком море разливанноенесчастий, приведется нырнуть, не вынырнешь, а уж с мостка никто руки непротянет, счастливчики сами еле удерживают равновесие, не до помоги… Шаткость всегда бесила Фердуеву. Шаткость положения… вроделепишь-лепишь гнездо, смачиваешь соломинки слюной, только нарастилспасительный кокон, на тебе — чужие руки сомнут или завистливые взглядыиспепелят, и начинай с начала. Дверь как раз и наносила удар по шаткости. Есть дверь, есть дом, есть дом — имеется место, куда можно отползти,зализать раны. Фердуева нечетко улавливала переговоры за спиной: хрипанулВаська Помреж, пискнула Акулетта истеричным, избалованным голоском,бархатно вступил Пачкун, начальственно ухнул Дурасников, косноязычнозаплел Почуваев… Пусть себе тарахтят, ей что… На работу напишут?Смехота! Приманке лучше б не выжить, на кой ляд дуре жизнь без лица?Побираться по переходам, детей стращать? Фердуева подняла глаза на Мишку Шурфа: прикидывается, будто жалеет,скорбные рожи кроит, меня-то, Миш, не дури, ты парень жестокий, однавидимость, что улыбками сыпешь, ты, как я, исключительно собой увлечен. Акак иначе, Миш? Припрешь такого правдолюбца-справедливца, начнетизворачиваться, уверять, что токмо о других печется неустанно. Враль, Миш,мы-то понимаем, враль, дешевка и сука, решившая подкормиться на добре. Ты,Миш, поведаешь заинтересованным лицам, что я еще могу куснуть — невозрадуешься, что еще в силе Фердуева, шутить с ней — кислый промысел,вонь да хлопоты. Шурф кивнул, а может показалось, и все же слух пойдет, побежит постольной, обрастая подробностям, от раза к разу все более невероятными.Заклубятся домыслы да разговоры, защипет в носах у северных, заститглазенки их завидущие, может успокоятся на время. Фердуева обозначиласожжением Приманки — меня не тронь! — Слабаков пруд пруди, их ираскалывайте на лишнюю монету. Шурф приблизился, шепнул склоняясь к смоляным кудрям: — Волнуешься?..Опасаешься? Фердуева устала, перевозбудилась, да и беременность не укрепляла, несразу усекла, о чем мясник, ответила сбивчиво: — Дверь, Миш, дверь меня успокаивает… как врубила дверцуненаглядную, ни о чем не волнуюсь. — А-а… — протянул Шурф, — да я о другом, о Приманке не волнуешься?Копать начнут, что да как? — Брось, Миш, чего тут копать? Ясней ясного, несчастный случай. Беда!А если особо любопытствующие законники найдутся, так не впервой, Миш,деньга еще на Руси цену не потеряла… или из ума я выжила? И снова перепуганный гомон стремительно трезвеющих, и блинноймучнистости лицо Дурасникова, и страх его очевидный, пляшущий по изломамзапекших губ, корежащий и без того кривоватого зампреда; и девки шаманят,подвывая, ойкая, всплескивая руками, хватаясь за густо намазанные морды; ипритихший, ошалевший Почуваев, ошпаренный предстоящим разваломналаженного, сытого бытия; и раздавленный Васька Помреж, несущий бремя нетолько страха за собственную шкуру, но и сочувствующий несчастью,постигшему Приманку; и невозмутимый Пачкун — степенный дон Агильяр всиянии седин, только лобик засборил гармошечным мехом, будто прикидывал,как выпутаться из обычной неприятности — нагрянули без предупрежденияревизоры, а у дона, как назло, лишек в кассе, благо если б недостача. Фердуева любила театр чужих бед: крутятся, бедолаги, как нараскаленное уроненные, и мыслишки вспучиваются под черепом, вспыхиваютфейерверком и быстро угасают во тьме надвигающихся неприятностей.Угораздило! Попарились! И нажрались, и вляпались в трясинное дело, а всегодень, да что день час-другой назад все так покойно обволакивало: кругомнарод с ума сходит, где деньгу раздобыть на пропитание детей малых, а тутвсе тяготы, куда да кому с толком всучить бабки, чтоб потешить себявсласть, как раз и не замечая — чего зря сердце рвать? — полумор, чторазливается вокруг тебя. Шурф суетился, подобно Пачкуну, мясник давно уверовал, что бедыбоятся денег, как огонь воды и, если бочек поливальных в избытке, всегдапламя собьешь, а еще Мишка предвкушал предстоящие рассказы — благоочевидец — перетасовывал подробности, умилялся раскрытым ртам, видел себяв центре внимания и обмозговывал, где приврать допустимо, а где держатьсяединственно правды. Беда не велика. Приманке не позавидуешь — факт,остальным только нервное возбуждение, ну, может, общеукрепляющая маета сзаконом: Мишка считал, что труженикам опасных ремесел время от времени сзаконом сталкиваться, что спортсмену тренировки, вещь необходимая, не тонавык утеряешь. И сейчас про себя беседовал с дознавателем, перебирая, чтоспросит чин, а что ответит Шурф, а о чем умолчит. Фердуева отворила форточку, с улицы ворвался покалывающий воздух.Дурасникова облизало холодом, и впервые, кажется, зампред убедился, чтовсе наяву, не сон, не полупьяный бред, а именно в его присутствии сгореладевка и как раз та, желанная, наделенная буйным, голодным воображениемзампреда невиданными женскими совершенствами. Дурасников бочком покатилсяк двери. Побег завораживал — возможно выкрутится? — беглец перебиралножонками не хуже балерины, на одних носках неслышно крался к меднойдверной ручке — дерни на себя и… свобода — только ноги не жалей, дуй вовсю мочь, дальше и дальше… — Куда вы, Трифон Кузьмич? — Фердуева ласково прихватила трясущегосяДурасникова, потянула к себе. Сволочь! Господи, каковская сволота. Ну, мужики всегда отличались, нобаб-то вывели каких, Господи, хуже пьянчуги-убивца: ни сострадания, нибоязни, вроде как и надругаются над сильным полом, мол, обратили нас встерв, стреноженных авоськами, придавленных кульками да бурлацкимипоклажами, теперь лопайте от пуза чево желали. — Там холодно, Трифон Кузьмич, а вы налегке, — добавила Фердуева,озирая притихшую горстку перепуганных и давая понять каждому, что зампреджелал бросить дружков на растерзание и вульгарно смотаться, блюдясобственную сохранность. Дурасников едва не рухнул от злобы, глотку стянуло, будто обручемстальным или струной, как теперь принято, по уверениям рыжего Филиппа,заклокотал зампред по животному, разевая рот и выпучивая глаза. Фердуева успокаивала Дурасникова, поглаживала, радовалась, что угодитрыжему Филиппу, если удастся принести в жертву зампреда: начальство любитвремя от времени бросить на растерзание львам оступившегося из своегокруга: двойная выгода, и народ ублажен жертвоприношением, и в кругуизбранных, если кто бузотерить вознамерился, поутихнет при виде жестокойрасправы. Филипп, конечно, никогда бы не сказал Фердуевой прямо, мол,подставь Дурасникова, но Нина Пантелеевна умела уловить тонкие помыслыприкрывающих властодержцев, умела порадовать даром, не унижая, не доводясредних и мелких тиранчиков до высказанной вслух просьбы. Триша, хотела укорить Фердуева, что ж ты, сукин кот, мылишься в бега,а ответственность? Ваша дойная коровенка, протерли уши внемлющих до дыр, ана себя-то не шибко примеряли эту самую ответственность! Триша,притормози, побудь в коллективе, водочку-то вместе жрали под икорку, подразносолы Почуваева, а кругом, Триша, твоими и напарничков твоих трудамизапустение: зараза в родильных домах, осатаневшие в злобе сестрымилосердия в больницах, старики и старухи, сирые и калеки, доведенные донечеловеческой нищеты, боль и горе кругом, Триша, и барахтаются в водочныхволнах смытые с корабля нормальной житухи, и захлебываются, и ко дну идуткамнем. В домике напротив коротышка Кордо, как раз допивал остывший чай.Молчали долго. Апраксин сутулился на шатком табурете, и следовательпрокуратуры вдруг высказался, будто для самого себя, будто увидел — чегоувидеть никак не мог — что Фердуева подбирает слова клеймящие зампреда и,неожиданно, продолжая нескончаемую беседу с Апраксиным, разразилсяпоучающим: — Тут какая штука вырисовывается… когда верность властям становитсяпромыслом подавляющего большинства, за верность перестают щедро платить итогда все бросаются изыскивать источники денег вне госкормушки.Заковыка!.. Фердуева глянула в темень за окном, похоже силилась различить и домикчерез дорогу, и пыльное оконце, и за немытым стеклом коротышку,выговаривающего слова, коих так не хватало сейчас Нине Пантелеевне.Фердуева поморщилась, не услыхав подсказку с противоположной стороныулочки, оттолкнула Дурасникова и стала думать о двери, о неприступнойтвердыни, скрывающей накопления хозяйки: захоти, вмиг переплавишь вденьгу, а с мошной всегда на плаву в безбожной державе, где не брать, немздоимствовать, вроде как блажь, болезнь, хуже того, смахивает напреступление супротив большинства. Приманка дотлевала на глазах, хрипы, время от времени рвущиеся изобожженных губ, будто выдергивали присутствующих на миг из гипнотическогосна. Только дверь своей стальной неприступностью, хитроумностью запоровутешала Фердуеву. В разгар ночи машина техпомощи пробиралась по притихшим улицам внаправлении дома Фердуевой. Кругом ни души, лишь фасады уснувших зданий.Редко где промелькнет легковушка и тут же исчезнет. Уныло переключаютсябесполезные в глухие часы светофоры, подмигивают сами себе. Желтый кузов сподъемным стаканом потряхивало на выбоинах, перед поворотом к нужному домутехпомощь притормозила, пропуская фургон с надписью "хлеб": навстречухлебу, несущемуся на запад города, промчался хлеб, устремившийся на востоки… тишина. Техпомощь подъехала к подъезду Фердуевой. Из кабины выбрался мужчина, сжимая за холщовую горловинупозвякивающий мешок, ловко взобрался в кузов, влез в стакан, человек зарулем склонился к приборной доске, стакан на телескопической ноге поползвверх. Мужчина в стакане махнул рукой — нога замерла — оперся об обод науровне живота, заглянул в темное окно квартиры Фердуевой, в спальню,любимую комнату Нины Пантелеевны, включил фонарик, луч поскакал постатуэткам, краснодеревным бюро, китайским напольным вазам, циферблатамстаринных часов с узорными стрелками… Из ближнего переулка высунулся нос патрульной машины и тут же исчез. Мужчина в стакане достал из мешка бутылку с зажигательной смесью ишвырнул в окно, а за первой еще одну и еще. Пламя полыхнуло вмиг, особенноуцепившись за шторы, мужчина в стакане махнул и раздвижная нога, сглатываясобственные колена одно за другим поползла вниз. Первая бутылка с горючей смесью опустилась на пол в квартиреФердуевой в три часа двадцать одну минуту, через полчаса все выгорелодотла. Сигнал о пожаре в доме поступил в три часа пятьдесят две минуты,через одиннадцать минут бригада пожарных в составе шести машин прибыла кместу происшествия, в начале пятого пожар локализовали, к пятиликвидировали. Обивка неприступной двери пострадала только изнутри, сталь полоснагрелась, но не дрогнула, дверь не подвела Фердуеву, теперь также надежноотделяя пепелище от внешнего мира. В три часа сорок две минуты пустая техпомощь додремывала ночь водворе заведения Чорка. Фердуева узнала о пожаре от Филиппа-правоохранителя — позвонила утромв воскресенье, прямо домой рыжему, посоветоваться, что делать с теломПриманки. Филипп утешил — ничего страшного, подмогнем! — порадовался дурацкомуположению зампреда, распространяться не стал, подытожил, смеясь: — Жизнь продолжается! — и швырнул трубку. И в самом деле продолжается. Фердуева не слишком скорбела об уроне, дело наживное, жаль только,поджидаешь беду с одной стороны, отгораживаешься намертво, а беда — хвать!- подбирается с другой. Жизнь продолжается. Нина Пантелеевна весело шагала со станции, окончательно решив неделать аборт. Дверь не спасла. Имущество выгорело на славу. Хозяйку жалели. Чоркрассыпался в соболезнованиях. Знали об отъезде Фердуевой на дачу толькоМишка-мясник и… Чорк. Уцелела единственно фарфоровая фигура Сталина — купила по случаю усмертельно больной заслуженной артистки. Хоть что-то сохранилось. Напамять. Вождь еще войдет в цену. Похоже, войдет?.. Пострадавшая особенно не тужила. Жизнь продолжается. По городу поползли слухи о сожжении Приманки — Шурф не подвел,оповестил заинтересованные круги, — и северяне оставили хозяйку новогокорпуса в покое. Рыжий Филипп оказался прав: ничего страшного…1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38