— Геннадий ПРАШКЕВИЧ

КОТ НА ДЕРЕВЕ Записки, публикуемые ниже, принадлежат физику- экспериментатору И.Стеклову, практическому исполнителю так называемой Малой Программы по установлению первых (односторонних) контактов с Будущим. С Малой Программой так или иначе связаны творческие биографии таких известнейших писателей современности, как Илья Петров (новосибирский) и Илья Петров (новгородский); собственно, записки И.Стеклова посвящены шестидесятилетию названных писателей и зачтены, как отдельное сообщение, 12 сентября 2001 года в женевском Дворце наций перед участниками Первого Всемирного форума любителей Книги. Сокращения в тексте, связанные с деталями чисто технического характера, выполнены самим И.Стекловым. 1 Уважаемые коллеги! Товарищи! Дамы и господа! На многочисленных пресс-конференциях, в письмах, поступающих вредакции газет и журналов, на встречах литераторов и читателей вот ужекоторый год звучит один и тот же вопрос: почему почти одиннадцать лет мыне видим в печати новых произведений двух таких крупных, всемирнопризнанных прозаиков — Ильи Петрова (новосибирского) и его коллеги, тезкии однофамильца Ильи Петрова (новгородского)? Необъяснимое молчание всегда тревожит. Если писатель молчит год, молчит два, если он молчит даже три иличетыре года — естественно предположить, что он занят работой над новымобъемным произведением, но если молчание длится ряд лет, а молчит при этомне один, а молчат два популярнейших писателя, уход от объясненийстановится неприличным. Читатели, без всякого сомнения, имеют право знать,что, собственно, происходит с их кумирами. В день шестидесятилетия названных писателей я рад довести до сведенияуважаемых участников Первого Всемирного форума любителей Книги следующее: Все слухи об отходе от практической литературной деятельности какИльи Петрова (новосибирского), так и Ильи Петрова (новгородского) основанына недоразумении. Оба писателя живы и здоровы, оба активно занимаютсялюбимым делом, оба с удовольствием шлют свои наилучшие пожелания всемучастникам форума. Что же касается их новых произведений, то работа надними (я отмечаю это с не менее радостным удовлетворением) никогда непрерывалась и не прерывается. Оба писателя работают много и плодотворно,хотя выход в свет их новых произведений планируется не ранее 2011 года.Эта дата, несомненно, удивит и огорчит почитателей их таланта, особеннопочитателей преклонного возраста, но указана она самими писателями и никемне может быть изменена по причинам, на которых я остановлюсь ниже. Анализируя причины произошедшего, я буду больше говорить об ИльеПетрове (новосибирском), но это, конечно, не потому, что работы моегодруга кажутся мне интереснее и важнее работ его уважаемого коллеги, простоПетров (новосибирский) и я, родились в одной деревне (Березовка Томскойобласти), играли в одной песочнице, ходили в одну школу, а потом, втечение многих лет жили в соседних квартирах одного из домов по улицеЗолотодолинской (новосибирский академгородок). Это сближает. С детских лет Илья не чурался преувеличений. Черта для будущегописателя не самая скверная, но, признаюсь, при моем ровном, всегдастремившемся к точности характере выдумки Ильи не раз ставили меня втупик. Ночуя на деревенском сеновале, сладко пахнущем сеном, Илья могвполне серьезно заявить, что уже неделю не ходит в школу, а местныймилиционер (наш сосед) даже объявил на Илью всесоюзный розыск. Я недоумевал. Илья не походил на злостного прогульщика, к тому же в течение всейнедели я видел его птичью остроносую физиономию рядом — мы сидели с ним заодной партой. Чему верить? Я не сразу приходил к определенному мнению, наверное, поэтому мойблистательный друг довольно долгое время считал меня тугодумом. Тугодум? Может быть… Но разве не свойство по многу раз проверять и перепроверять якобыдавным-давно уже установленное и проверенное привело меня позже ктеоретическому обоснованию, а затем и к практическому созданию такназываемой Машины Времени, больше известной сейчас по аббревиатуре МВ? Илья Петров (новосибирский) и новгородский его коллега, оба ониучаствовали в нашем первом (и пока единственном) эксперименте поустановлению первых (односторонних) контактов с Будущим. Именно участие вэксперименте резко изменило их привычный образ жизни. Не случись этого,сейчас перед вами выступали бы они сами, а не их поверенный -физик-профессионал, никакого отношения к литературе не имеющий. 2 В отличие от многих моих сверстников, я никогда не испытывал особогопристрастия к перемещениям в пространстве, то есть к тому, что вообщеназывают путешествиями; травма, полученная мною в детстве (упал с дерева),привела к довольно сильной хромоте, не мешавшей мне, впрочем, бродитьвместе с Ильей по нашим огромным районным болотам. К тому же по сути своейя созерцатель. Так получилось, что практически вся моя сознательная жизньпрошла в двух населенных пунктах — в той же Березовке и в новосибирскомакадемгородке, где я заканчивал местный университет, а затем, в течениемногих лет, занимался в крупном НИИ проблемами Времени. Скажу сразу, подобный образ жизни вполне меня удовлетворял. Если мнехотелось узнать, что курят в Нигерии, какое дерево кормит Грецию, иликаким паромом удобнее плыть из Швеции в Данию, я всегда мог зайти к своемузнаменитому соседу Илье Петрову (новосибирскому) и получить от него любуюсправку. Сам же я считал путешествия бессмысленной тратой времени.Во-первых, любой иностранец (а за границей даже самый умный из насавтоматически превращается в иностранца) всегда человек отсталый, ибо все,что он знает об увиденной стране, вычитано им из вчерашних газет ижурналов, а во-вторых, как ни далеко лежат от нас, скажем, Египет илиостров Пасхи, нет особых проблем в том, чтобы добраться до их пирамид икаменных статуй. Другое дело — заглянуть в тот же Египет, но временфараонов, на тот же остров Пасхи, но — времен создания ронго-ронго. Мальчишкой я немало часов провел в размышлениях над такимипутешествиями — во Времени. Внизу, под обрывистым берегом, шумела Томь. Ясидел под рыжими, как фонари, лиственницами. Как ни был я мал, меня ужетогда мучительно трогала якобы доказанная учеными невозможность никакихфизических перемещений во Времени. К счастью, человеку упорному судьба, как правило, благоволит. В те годы, когда мы с Ильей (новосибирским) и еще с одним нашимполуприятелем-полуврагом Эдиком Пугаевым бродили по нашим севернымбесконечным болотам, известный специалист по обоснованию математики К.Гедель уже создавал свою остроумную модель мира, в которой отдельныелокальные времена никак не увязывались в единое мировое время. В будущеймоей работе по созданию МВ точка зрения К. Геделя, его неординарная модельмира сыграла огромную роль, ибо наиболее удивительной чертой модели,созданной К. Геделем, оказалась как раз та, что подчеркивала ее временныесвойства. Известно, что мировая линия каждой фундаментальной частицывсегда открыта так, что ни одна эпоха никогда не может повторно появитьсяв опыте предполагаемого наблюдателя, привязанного к такой частице. Нооказалось, вполне могут существовать (и благополучно существуют) и другиевременеподобные, но замкнутые кривые. То есть в мире, смоделированном К.Геделем, путешествия как в Прошлое, так и в Будущее выглядит делом вполнереальным. Взяв за основу ….. ….. на восьмом году неимоверных усилий ядобился определенных успехов. Впрочем, я не собираюсь рассуждать о технических и философскихпринципах работы МВ. Моя цель — ознакомить вас с причинами, побудившими кстоль долгому молчанию двух всемирно известных писателей. 3 Наша Березовка, деревянная, старая, лежала на берегу нижней Томи.Прямо в дворы вбегал мшелый лес, но, как я уже упоминал, чуть ли не запоскотиной начинались бесконечные и унылые болота, на которых мы охотилисьна крошечных, но безумно вкусных куличков. Позже, в начале восьмидесятых,когда мы с Ильей давно перебрались в неофициальную столицу Сибири,куличков этих подчистую уничтожили при тотальном осушении болот. Там, гдераньше шуршали на ветру ржавые болотные травы, зацвели яблоневые сады,зато не осталось куличков. Не выдержав грохота бульдозеров и землеройныхмашин, бедные кулички остались только в воспоминаниях старожилов, апоследнюю их парочку, выловив специальной сеткой, съел, говорят, ЭдикПугаев, к которому я еще вернусь в дальнейшем. Наш земляк, наш ровесник, наш соклассник, Эдик Пугаев был щербат,настырен и предприимчив. Именно на его веселом свадебном столе (третийбрак), поразившем односельчан небывалой роскошью, самым главным, самымэкзотическим блюдом оказалось, как это ни странно, не икра морских ежей,добытая на Дальнем Востоке, не чавыча семужного посола, завезенная сКурил, не копченые кабаньи почки, купленные в Прибалтике, — главным, самымпоражающим блюдом оказались именно те два последних крошечных куличка,которых Эдик самолично выследил и изловил в день перед свадьбой. — Знай наших! — сказал он счастливой невесте. — Таких птичек большенет на Земле. Такой закуси не найдешь теперь даже у арабских шейхов. Куличков Эдик хвалил не зря. Мы выросли на тех куличках. Наши мамы,потерявшие мужей на фронтах Великой Отечественной, всемерно поощрялиохотничьи инстинкты, дремлющие в наших душах. Копаясь в болотистыхогородиках, они думали, конечно, не о куличках — они нас хотели поставитьна ноги. Равный возраст не означает равенства. Эдик Пугаев имел ружье. Вытертое, с обшарпанной ложей, тяжелое, неуклюжее, оно вполнеискупало свои недостатки тем, что каждый выстрел приносил Эдику (в отличиеот наших жалких волосяных петель) столько птиц, что он мог (и, разумеется,делал это) даже приторговывать дичью, ибо уже тогда, не зная Платона, самдошел до одной известной платоновской мысли: человек любит не жизнь,человек любит хорошую жизнь. Для нас с Ильей, людей без ружья, хорошая жизнь всегдаассоциировалась с книгами. В местной читальне, а также у хромого, как я,грамотея кузнеца Харитона хранилось штук двадцать книжек, среди которыхменя с первого раза покорила "История элементарной математики" Кедрожи ипрелестная книжка, автора которой я так и не смог установить, посколькуобложка с нее была сорвана, — "Как постепенно дошли люди до настоящейматематики". Не знаю, когда и где добыл дядя Харитон эти, в общем-то,бесполезные для него книги, но если говорить о некой причинности, тоименно запасы деревенской читальни, а также книжные богатства дядиХаритона в немалой степени способствовали в будущем созданию МВ, ибонеясно, как бы сложилась моя жизнь, не случись на моем пути техзамечательных книжек. Илья не обожал Брэма. Он считал, что подробное знание Брэма позволит ему когда-нибудьмоментально определить любое попавшееся на глаза живое существо. Вряд лион, конечно, надеялся встретить на наших тропах гиппопотама иликота-манула, но бесполезными свои знания он не считал, хотя, кроме мошкарыда упомянутых куличков, все живое старательно обходило наш край. Белки илисы пришли сюда позже, когда над Томью уже цвели яблоневые сады, апоследнюю парочку болотных куличков выставил на свадебный стол ЭдикПугаев. Мы отдавали должное ружью Эдика. Шестнадцатый калибр! — в стволвходили сразу три наших тощих, сложенных щепотью перста. Один выстрел — иЭдик мог пообедать! Стрелять же Эдик умел. Мы в этом убеждались не раз. Скажем, появилась у Ильи новая кепка. Эта новая кепка, редкость по тем временам, как-то сразу и нехорошозаинтересовала щербатого Эдика. Презрительно кривя тонкие губы, оннезамедлительно посоветовал Илье вывозить кепку в грязи. Новая вещь,пояснил он, здорово сковывает человека. Если, скажем, я вдруг окажусь втрясине, новая кепка Ильи может сыграть ужасную роль. Ведь прежде, чемброситься мне на помощь, Илья начнет срывать с головы новую кепку, азначит, потеряет драгоценные секунды. Ну а от тех секунд, уже без завистипояснил Эдик, зависит вся моя жизнь. — Слышь, Илюха, — предложил Эдик, подбрасывая на ладони красивуюлатунную гильзу. — Давай на спор. Ты бросаешь кепку в воздух, я стреляю.Если попаду, ничего с кепкой не сделается — дробь мелкая. Если промажу,вся сегодняшняя добыча ваша. Мы переглянулись. Предложение выглядело заманчиво. Если как следует зафинтилить кепку внебо, Эдик может и промахнуться, а тогда… Мы согласились. По знаку Эдика Илья запустил кепку под облака. Но Эдик не торопился. Он выжидал. Он выстрелил, когда кепка, планируя, шла к земле. Он выстрелил легко,навскидку, и сразу повернул к нам ухмыляющееся плоское лицо. Свое дело он знал. К ногам Ильи упала не кепка, а ее суровый козырек, украшенный поободку невероятными лохмотьями. — Кучно бьет, — сказал я, стараясь не смотреть на Илью. — Не дрейфь, — сплюнул Эдик. — Дырку можно замазать чернилами. Его предложение не было принято. Чтобы скрыть дыру (если это можно было назвать дырой), пришлось бызамазывать чернилами всю голову будущего писателя. Спрятав в карман то,что осталось от замечательного головного убора, Илья молча зашагал кболоту. Он здорово держался. Он изо всех сил показывал, что спор былчестный, что обиды на Эдика у него нет. Но я думаю, что именно в тот деньИлья раз и навсегда встал на защиту всего живого, не умеющего дать отпорчему-то сильному, агрессивному. Он, например, отказался от охоты накуличков. — Да ты че! — сказал я. — У нас этих куличков, как мошкары. — Ага, — хмыкал Илья. — Бизонов в Северной Америке тоже было больше,чем мошкары. Мамонты в Сибири паслись когда-то на каждом лугу. Где онитеперь? — Не Эдик же их перестрелял. — Именно он. Эдик! Я не понял Илью. — А чего тут понимать? — удивился он. — Вот, скажем, поселился тывозле богатого дома, у хозяина которого есть все — и сад, и скот, и семья.А ты гол, как сокол. На что ты решишься? Я пожал плечами. — Ну, наверное, тоже начну работать, чтобы вырастить сад… — Вот-вот… — хмыкнул Илья. — А Эдик бы так решил: голову положу, ноэтот сосед будет жить хуже, чем я, и скот у него передохнет! — Преувеличиваешь… Но именно тогда Илья завел самодельный альбомчик, в которой терпеливособирал все дошедшие до него сведения о растениях, животных, птицах ирыбах, обративших на себя жадное внимание _э_д_и_к_о_в_. Сам того неподозревая, Илья создал нечто вроде собственной Красной книги. Я удивлялся: — Ну, татцельвурм или квагга — ладно… Но зачем ты вписал в альбомнаших болотных куличков? Илья отвечал коротко: — Э_д_и_к_! Эта проблема — "эдик и все живое" — стала, в сущности, основной вбудущих работах писателя Ильи Петрова (новосибирского). Многие, наверное, помнят известную дискуссию, в которой принялиучастие и новосибирец, и новгородец. Мой друг тогда утверждал: мынедооцениваем эдиков. Пытаясь их перевоспитать, мы тащим их в будущее, аони тут же все заражают вокруг себя своими бредовыми мыслями. Но спасатьчеловека надо и в эдике, возражал новгородец. Мораль ущербна, если мыспасаем тигров и квагг, но отказываемся от эдиков. В год той дискуссии вышел в свет самый известный роман Ильи Петрова(новосибирского) — "Реквием по червю". В этом романе, переведенном на сто шесть языков, Илья Петров описалбудущие прекрасные времена, когда, к сожалению, было окончательноустановлено, что мы, люди Разумные, как и вообще органическая жизнь, неимеем никаких аналогов во Вселенной. Ни у ближних звезд, ни у отдаленныхквазаров ученые не нашли и намека на органику. Ясное осознание того, чтобиомасса Земли — это, собственно, и есть биомасса Вселенной, привелонаконец к осознанию того простого факта, что исчезновение даже отдельнойособи, исчезновение даже отдельного червя уменьшает не просто биомассунашей планеты, но уменьшает биомассу Вселенной.1 2 3 4 5 6

В романе Ильи Петрова (новосибирского) люди прекрасных грядущихвремен, осознав уникальность живого, объявляли всеобщий траур, если сходилсо сцены самый малозначительный, самый нейтральный организм. По радио всейпланеты передавалась печальная музыка, приспускались национальные флаги.Герои Ильи Петрова знали, по ком звонит колокол. Но зато с не меньшеюсилой радовались они, если благодаря их усилиям возрождался, восставал изнебытия какой-то, казалось бы, уже безнадежно увядший вид. Это сближает. 4 И вообще… "Будь у Клеопатры нос подлинней, мир, несомненно, выглядел бы иначе.Задержись на четверть часа в харчевне те солдаты, что в вандемьередоставили пушки Бонапарту, мы не знали бы ни Ваграма, ни Ватерлоо…" Я намеренно напоминаю общеизвестную цитату. Именно мне, как исполнителю Малой Программы по установлению первых(односторонних) контактов с Будущим, пришло в голову привлечь кэксперименту писателя. Если говорить откровенно, повод был прост: мое неумение шагать кцели, пропуская хотя бы один этап. Даже в детских мечтах я не умел спешитьсразу к главному. Вот, скажем (мысленно, разумеется), я попадаю на МВ в Новосибирск XXIвека. Я выходу из МВ на известной мне по названию, но совершенно ужеизменившейся улице. Любой нормальный человек в считанные минуты добралсябы до интересующих его объектов, будь то космопорт, бесплатный ресторанили научная библиотека. Любой, но не я. Я бы и сто метров не прошел просто так. Я бы непременно отвлекался намелочи: на прохожих (изменилась ли их походка?), на деревья (те же они,что сейчас?), на блеск луж (будут ли они на счастливых улицахБудущего?)… Вот почему, сразу после утверждения Малой Программы, япотребовал, чтобы моим спутником в предстоящей вылазке в Будущеенепременно был бы писатель, то есть человек, умеющий быстро и точновыбрать из многого главное. Перебрав более пятидесяти имен, заложенных в память, БольшойКомпьютер остановил свой выбор на Илье Петрове. Я был рад. Мой друг будет рядом. Его острое птичье лицо овеют ветры настоящегобудущего. Он пойдет рядом со мной по тем улицам, которые мы обживали… Но, радуясь, я помнил о деле. Я даже укорил Вычислителя: — Почему не назван дублер Ильи Петрова? Почему сам Петров помянут навыходе дважды? — Большой Компьютер не ошибается, — сухо пояснил уязвленныйВычислитель. — Дублером Петрова назван другой Петров. Насколько я понимаю,это однофамильцы. Из более чем пятидесяти писателей, претендовавших на участие вэксперименте, Большой Компьютер выбрал однофамильцев, известных всемучитающему миру. Родились они в один год, но в разных местах. В одном и том же годувышли их первые книги. Случалось, гонорар одного поступал на счет другого,письма, адресованные новгородцу, случалось, приходили новосибирцу. Но ниодин из них не отказывался от своей фамилии, не желал взять псевдоним. "Мыдостаточно непохожи!" Это было так. Осанистый новгородец всегда был ровен в изъявлении своих чувств, мойдруг постоянно кипел. Бородатый новгородец предпочитал проводить свободныевечера в писательском клубе, мой друг постоянно мотался по краямотдаленным и не очень. Правда, оба пользовались феноменальнойизвестностью. Сообщив новгородцу о решении Большого Компьютера, в тот же день язаглянул к моему другу. Посетить Будущее? Илья даже не удивился. Разумеется, он готов. Он такмного писал о Будущем, что пора, пожалуй, самому там побывать. — Может получиться так, что ты будешь вторым… — Разве ты в счет? — бесцеремонно поинтересовался Илья. — Я не в счет. Но у тебя будет дублер. Илья перечислил несколько известных имен. — Не угадал, — усмехнулся я. — Новгородец. — Он! Илья вскочил. Он бегал по кабинету, сбивая на пол какие-то книги,какие-то рукописи. Ну да, кричал он. Опять новгородец! Куда он, Илья, нисунется, везде находит его след! Если дело и дальше пойдет так, мы ещенаткнемся на следы и Эдика Пугаева! — Это исключено, — заверил я Илью. — Встретить Эдика в Будущем — этовсе равно, как встретить его сейчас, скажем… на Родосе. Илья остолбенел: — На Родосе? — Это неблизко, — кивнул я. — Но именно на Родосе я встретил Эдика совсем недавно. Теперь остолбенел я: — Как он попал в Грецию? — Если верить его словам, решил посмотреть мир. Если говоритьпонятно, еще раз решил этот мир облапошить. — Справедлив ли ты к Эдику? — Как можно быть справедливым к чуме, к раку? — взорвался Илья. -Знаешь ли ты, что сказал Эдик своей первой жене сразу после свадьбы? — Откуда мне это знать? — смутился я. — Зато я знаю! — И что же он сказал? — Продрав утром глаза, Эдик незамедлительно предложил женеразвестись. — Она так быстро ему надоела? — Об этом же спросила и его жена, — мрачно хмыкнул Илья. — А Эдикзасмеялся: разве им не нужны деньги? Они же молодожены! Им, какмолодоженам, вполне можно получить на руки еще по сто восемьдесят рублей! — Никогда не думал, что на разводе можно заработать. — Жена Эдика тоже так не думала. Но он убедил ее. Он указал ей наштампик в паспорте, на штампик, подтверждающий их добровольный союз. Оннамекнул, что потеря такого штампика, разумеется, вместе с паспортом,обойдется каждому всего лишь в десять рублей. — Разве новый паспорт выдадут без штампика? — Вот-вот! — обрадовался Илья. — Верно мыслишь. Жена Эдика тоже такспросила. А он ответил, что, получая новый паспорт, совсем необязательноафишировать их прежнюю жизнь. Получив новые паспорта, сказал Эдик своейсупруге, они незамедлительно отправятся во Дворец бракосочетаний. — Наверное, ты имеешь в виду бракоразводный дворец? — Никогда о таком не слышал! — вспыхнул Илья. — Вместе с новымизаявлениями, подсказал Эдик жене, они подадут просьбу выдать двести рублейкомпенсации — для приобретения обручальных колец. Кольцо, как известно, -это предмет первой необходимости, это символ, способствующий укреплениюсемейных уз. Ты физик, причем одинокий физик, тебе этого не понять, — Ильяне скрывал ни раздражения, ни сарказма. — Вот и получается, что Эдик и егожена действительно могли получить двести рублей, вычтя из них две десятки,выплаченные за потерянные паспорта. — И жена Эдика пошла на это? Илья показал ровные зубы: — Он умолял ее. Новосибирск — большой город. Можно пройти по всемзагсам, по всем дворцам. Народу в городе много, быстро непримелькаешься… К счастью, у юной жены хватило благоразумия. Онарассталась с Эдиком навсегда. 5 Впрочем, разлука с первой женой ничуть не смутила Эдика Пугаева. Этоя узнал от того же Ильи, он любил копаться в чужих биографиях. Он не безудовольствия перечислил мне основные житейские ценности Эдика, с помощьюкоторых он когда-то собирался покорить столицу Сибири: диплом пединститута(похоже, настоящий), справки о работе в различных школах (похоже,липовые), сберкнижка с вполне приличной суммой, собранной на шабашныхработах, а также при торговле кедровыми орехами, нелегально и не в сезондоставляемыми из тайги. В Новосибирске Эдику первое время везло. Как он сам говорил: шлапруха. Здесь, в городе, он занялся делом чистым, как он сам считал, иинтеллигентным: перепродавал пользующиеся спросом книги. Черный рынокскоро оценил мертвую хватку новоявленного культуртрегера. Кстати, именно вНовосибирске Эдик впервые узнал, что один из двух знаменитых Петровых -его бывший кореш. Впрочем, на судьбе Пугаева данное открытие в то времяособенно не сказалось. Погорев на книжных спекуляциях (Дрюон, Пикуль иПетровы), чудом отвертевшись от грозящего наказания, потеряв в житейскихбитвах свою вторую жену, буфетчицу в привокзальном ресторане, Эдиксовершенно разумно разлюбил крупные города, перенасыщенные, на его взгляд,работниками ОБХСС и милиции. Пытать судьбу он не стал, вернулся в Березовку. Шумели над Томью яблоневые сады, давно ушло в прошлое голодноедетство. Но мятежный дух не оставлял Эдика. Когда подвернулась возможностьотправиться в качестве туриста к красотам Средиземноморья, Эдик умудрилсяоформить все необходимые документы, чуя сердцем — затраты на поездкуокупятся! — Заполняя анкету, — возмущался Илья, — Эдик на вопрос: "Какимиязыками владеете?" — ответил просто: "Никакими"! А, узнав, что на бортутеплохода нахожусь я, до самого Стамбула не выходил из каюты. Он боялся,что я брошусь в море, увидев его. Лишь в Стамбуле он нанес нам с Петровымвизиты вежливости. — Ты был не один? — В том-то и дело! Греки издали несколько наших книг, и я самуговорил новгородца оставить на месяц его писательский клуб. — Но чем, собственно, мешал тебе Эдик? Илья набрал воздух в грудь. Илья, как ужасную тайну, выдохнул мне влицо: — Они подружились! — Кто — они? — Эдик и он, мой новгородский коллега, мой будущий дублер в нашемэксперименте! У новгородца всегда был несносный вкус. К тому же нет насвете другого такого лентяя. После Стамбула он уже не сходил на берег идаже пресс-конференции проводил на судне. Он лежал в шезлонге, курилтрубку, а за новостями туда-сюда мотался Эдик Пугаев. Представляю, -хмыкнул Илья, — как будет выглядеть новая повесть новгородца! Ведь даже наКоринф и Микены он смотрел глазами Пугаева! — Не вижу повода для отчаяния. — Как?! — вскричал Илья. И вздохнул: — Ах, ты же не знаешь.Оказалось, мы работаем практически над одним материалом, и даже прототип унас общий. — Такое в истории бывало, — улыбнулся я. — Бывало… Но Петров — альтруист! Он же обязательно постараетсядоказать, что у Эдика есть человеческая душа. А у Эдика никогда не былодуши. Это только новгородец так считает. Он же всю жизнь ищет монопольДирака! Илья взглянул на меня: — Ты помнишь, что такое монополь Дирака? Я усмехнулся. — Если магнит делить все на меньшие и меньшие части, — нагло объяснилмой бесцеремонный друг, — можно якобы добраться до магнита с однимполюсом… Нет, — вздохнул он, — Илья все испортит! Я усмехнулся. Я знал о наваждениях моего друга. Одним из таких наваждений для неговсегда был Эдик Пугаев. Он был для Ильи той бесцельной звездой, чтопостоянно висит в небе. О ней можно забыть, она может быть затянутаоблаками, но она существует. Так и Пугаев. Вчера приторговывал куличками,сегодня спекулирует книгами, вчера дружил с буфетчицей, сегодня стрижеткупоны с большого писателя. Я понимал Илью. И, никогда ничего такого в жизни не видев, я отчетливо, до рези вглазах, увидел и ощутил бесконечную, невероятную голубизну Эгейского моря- стаи несущихся сквозь брызги летучих рыб, палящий жар сумасшедшегосредиземноморского солнца, а вдали неторопливо сменяющие друг другазагадочные флаги грузовых и пассажирских судов. Я отчетливо разгляделсквозь дымку морских пространств худенькую фигурку моего друга, увидел егопрогуливающимся по эспланаде, где бородатые художники легко набрасывалимелками моментальные портреты прохожих. И так же отчетливо я увидел иновгородца, благодушно погруженного в очередной бедекер — его любимоечтение. Он, конечно, не случайно поставил свой шезлонг рядом с компаниейустроившихся прямо на горячей деревянной палубе ребят из Верхоярска или изОймякона, одним словом, откуда-то с полюса холода. Они дорвались наконецдо моря и солнца, они могли наконец не отрываться от бесконечной,расписанной еще в Одессе пульки. Иногда они поднимали коротко стриженныеголовы, улыбались и не без любопытства спрашивали Петрова: "Что там загород? Чего суетятся люди?" Новгородец весело отвечал: "Это Афины, столицаГреции. Туристов ведут в Акрополь". — "Ничего, — одобряли ребята с полюсахолода. — Хороший город. Красивый". И вновь погружались в свою игру. Это сближает. 6 Следует отдать должное Петровым. Узнав о выборе, сделанном Большим Компьютером, получив официальноеприглашение принять участие в столь необычном эксперименте, они не впали всуету. Новгородец потребовал для себя три недели: завершить первую частьначатой им греческой повести. Примерно столько же времени потребовал длясебя и мой друг. А поскольку эти неоконченные рукописи Петровых сыграли вдальнейших событиях известную роль, я обязан несколько подробнееостановиться на их средиземноморском круизе. Я уже говорил: время на корабле Петровы проводили по-разному. Новгородец предпочитал шезлонг. В шортах, в сандалиях, по поясобнаженный, бородатый и тучный, он, как Зевес, перелистывал бедекеры,поясняя ребятам с полюса холода меняющиеся морские пейзажи. А моего другаможно было видеть и в машинном отделении, и на суше, на шлюпке, отошедшейот борта, и даже на капитанском мостике, куда пускали далеко не каждого. Линдос, Ираклион, Фест… Везде, как ни странно, рядом со знаменитым писателем брел щербатыйпузатенький человек в бейсбольном кепуне и с большой кожаной сумкой черезкруглое плечо. На палубе судна Эдик Пугаев (а это, естественно, был он) нина шаг не отходил от Ильи Петрова (новгородского), зато на суше он былтенью моего друга. А тень — она нас знает. Конечно, Илья не терпел Эдика, но воспитание не позволяло емупрогонять тень. Он терпел, он вынужден был терпеть Эдика. Более того, онуже начинал присматриваться к щербатому человечку. И когда Эдик, скажем,просил знаменитого земляка подержать пару минут свою красивую кожануюсумку (это обычно случалось при выходе в очередном порту или, наоборот,при возвращении на судно), Илья пыхтел, но в просьбе Пугаеву не отказывал.Не отказывал, несмотря на то, что повторялись такие сцены с завиднымпостоянством. Стоило замаячить впереди таможенному пункту, как Эдик Пугаевсрочно вспоминал — он забыл в каюте носовой платок или сигареты — и срочнопередавал свою красивую сумку писателю. Илье, впрочем, это не мешало. Ниодин таможенник не мог устоять перед мировой знаменитостью. Таможенники идаже работники паспортного контроля, улыбаясь, протягивали писателю егознаменитый роман "Реквием по червю", изданный на новогреческом, акто-нибудь из них, для удобства, вешал сумку Эдика на свое крепкое плечо.Подразумевалось, понятно, что сумка принадлежит Петрову. Только Эдик знал, чем он обязан писателю, а потому старался, несмотряна зависть, относиться к нему дружелюбно и просто. Если, например, они садились отдохнуть в тени пальм на площадиСинтагма или занимали столик в открытом кафе на набережной Родоса, Эдикнисколько не жалел сигарет (купленных в Одессе) и непременно угощалсигаретой Петрова. Добрый жест требует ответа. Илья пыхтел, но брал сигарету. — Эдик, я видел у вас журнал. Формат, как у болгарского "Космоса". Вычто, занялись языком? — Зачем? — искренне удивлялся Эдик. — Мне своего хватает по горло.Это "Ровесник", я в Одессе, в уцененке, взял шесть номеров. Не покупать жежурналы за валюту, а в "Ровеснике", скажу вам, есть все. Мне, например,интересно о музыке. Для меня это первое дело — о музыке. — Эдик несколькодаже заносчиво поглядывал на Петрова. — Вот вам как битлы? Мне, например,нравятся. На них пиджачки, галстуки. А "Кисс", те распоясались.Размалеваны так, что в Березовку их бы и не пустили. Правда? Илья пыхтел: — А классика? Что думаете вы о классике? — О! — закатывал глаза Эдик. — Класс! В магазинах, куда завлекали знаменитого писателя доброжелательныегреки, Эдик, пользуясь популярностью писателя и деликатно дав понятьгрекам — "не для себя", охотно скупал "бананы" из плащевки, модныекурточки "парка", свитера типа кимоно. Как другу знаменитого писателя, емууступали с большой скидкой. А на вопрос Ильи, как он, Эдик, относится к МВ(тогда о ней впервые заговорили в открытой печати), Эдик ответилсовершенно откровенно: — А мне-то что до нее? Ну, знаю, соорудил ее ваш кореш. Я его помнюеще по Березовке. Залезет с книжкой в кусты, а потом бежит в деревню:"Шпионы!" Эдик неодобрительно хмыкнул. — Этот Стеклов, смотри-ка, МВ построил. А захоти я на нейпрокатиться, ведь не даст! — На МВ нельзя прокатиться, Эдик. — Да ну, это только говорят так.1 2 3 4 5 6

На комбайне "Нива" тоже вроде бы непрокатишься, а я на нем в соседнюю деревню ездил. — МВ передвигается во времени, — напомнил Пугаеву Илья. — Не впространстве, как мы привыкли, а во времени. — Это лишнее, — махнул Эдик рукой. — Если хотите, лучшее время — этото, в котором мы обитаем. Подозреваю, Илья терпел при себе Эдика и ради таких откровений. А новгородец обнаружил в Пугаеве совсем другие достоинства. Например,потрясающую зрительную память. Если Эдик бывал с Ильей (новосибирским) взнаменитом кабаке "Афины ночью", или в мрачных закоулках Пирея, или наночных сборных пунктах партии "Неа демократиа", или рассматривал надревних мраморных плитах Айя-Софии знаменитые изображения дьявола иядерного взрыва, он передавал все это новгородцу настолько зримо, чтописатель восхищенно комкал пальцами свою волнистую рыжую бороду. Новгородец искал в Эдике душу. Но Эдику это было все равно. Он вовсе не собирался надолго оставатьсяглазами новгородца и изрекателем сомнительных парадоксов для новосибирца.Истинная, главная цель заграничного путешествия открылась перед Эдиком вСтамбуле, когда впервые в своей жизни он узрел место, где можно купитьвсе. Разумеется, этим местом оказался Крытый рынок, говоря по-турецки -Капалы Чаршы. Раскрыв рот, слушал Эдик древнюю басню о том, как на одноминостранном корабле, пришедшем в Стамбул, вышел из строя некий весьматочный и весьма засекреченный механизм. Каждый час простоя обходилсякапитану в тысячу долларов. Тогда кто-то посоветовал капитану сходить наКапалы Чаршы, заметив, что там в принципе можно купить не только нужныйему механизм, но и весь его корабль в разобранном виде. Капитан невеселопосмеялся над не очень удачной шуткой, но на рынок заглянул. К егоизумлению, первый же мелкий торговец зажигалками свел его с нужнымилюдьми. Через сутки корабль вышел из Стамбула, и все его механизмы, в томчисле и засекреченные, нормально работали. Эдик растерялся. На Крытом рынке действительно было все. Зерно, джинсы, медные блюда,кофе, обувь, "кейсы-атташе", галстуки из Парижа, романы капитана Мариетта,пресный лед, золотые перстни, старинные медали, рубашки из марлевки… Все! Даже водный гараж тут можно было купить. Причем не где-нибудь наотшибе, а прямо у дворца Гексу. Пока Петров (новгородский) изучал бедекеры, Эдик Пугаев тщательновыпытывал у опытных людей, сколько стоит килограмм белого золота, и чтоможно получить за десяток химических карандашей или за пару расписныхдеревянных ложек, поторговавшись с каким-нибудь турецким чудаком в феске.Он, Эдик, если уж честно, любую проблему умел ухватить ничуть не слабеезнаменитых писателей. И про "шпиона" Эдик, кстати, вспомнил не просто так. Однажды в детстве я впрямь встретил "шпиона". Не знаю, что мог делать иностранный шпион в нашей крошечной,затерянной в лесах и в болотах Березовке, разве что подсчитыватьколичество съеденных и проданных Эдиком куличков, но для меня это, безсомнения, был шпион. Я любил сидеть на высоком берегу Томи, под лиственницами. Было мнелет одиннадцать, и я уже задумывался о Будущем — каким оно можетоказаться? Внизу шумела, потренькивала река, осенняя, прозрачная.Осыпались иглы с лиственниц — рыжие, светлые. Прислушиваясь к вечномушуму, я сидел на своем утесе и мечтал о МВ, которую когда-нибудь построю,мечтал о замечательных подарках, которые привезу из Будущего своимдрузьям. Размышлениям помешал шум шагов. Это были чужие шаги. Я прекрасно знал всех жителей Березовки, я с закрытыми глазами могопределить, кто идет по улице. Но эти шаги были незнакомы мне. Я обернулся и замер. Приподняв лапу лиственницы, на меня внимательно глядел пожилойчеловек. Все мужики Березовки ходили в бессменных телогрейках, иногда втяжелых ватных пальто, кое у кого сохранились бушлаты или шинели. На этомчеловеке все было незнакомо: короткая куртка с непонятными металлическимизастежками, берет на голове, узкие брюки из грубого, но очень хорошегоматериала. И все это не выглядело новеньким, как злосчастная кепка Ильи,это были добротные, хорошо разношенные вещи, они явно нигде не жали, недавили, не доставляли никаких неудобств хозяину, неуловимо знакомому мне,но чужому, чужому, чужому! Я сразу понял: шпион! Шел тысяча девятьсот пятьдесят второй год. "Холодная война" бушевалаи над нашей деревней. Будь возможность, я тут же кинулся бы в сельсовет,но незнакомец стоял посреди единственной тропинки; не спуская с меняпечальных глаз, он вытащил из кармана сигарету. Это была именно сигарета,сейчас-то я знаю. Так же печально он закурил, и в какой-то момент мне дажепришло в голову, что шпион, наверно, устал от своей явно безнадежнойслужбы и явился с повинной. — Ты играй… Не бойся… Я просто тут посижу… "Не наш человек! — получил я новое подтверждение. — Любой березовскиймужик прежде всего поинтересовался бы, что я тут делаю. А этот -и_г_р_а_й_… Как будто можно играть, когда на тебя смотрит иностранныйшпион!" Я очень не хотел, чтобы он смотрел на меня. Под его взглядом я вдруг почувствовал, какие на мнелатанные-перелатанные штаны, какие грубые у меня руки — в непроходящихцыпках. Я не мог убежать, не мог спрятаться. Немея от страха, яприкидывал, каких сведений потребует от меня шпион, и обрадовался, поняв,что никаких особенных секретов не знаю. Ну, Эдик ворует дробь у своегодяди, ну, мы с Ильей таскаем огурцы из чужих огородов… Вряд ли этоинтересовало такого крупного, такого пожилого, такого иностранного шпиона. И похолодел. Вспомнил: мама шепталась с начальником дорстроя. Начальник дорстрояприезжал в Березовку и о чем-то долго шептался с мамой, и если япроговорюсь, понял я, он может устроить диверсию на нашей и так-то неочень надежной грейдерной дороге. — Думаешь о Будущем?.. Шпион видел меня насквозь! Он читал мои мысли! Я с настоящим ужасомсмотрел на коробочку, которую он извлек из кармана: — Это тебе… Можешь показать и Илюхе… "Он все знает! Он очень опытный шпион. Сейчас он меня подкупит, и яничего не смогу с этим поделать!" Повинуясь взгляду незнакомца, я дотянулся до квадратной, холодной наощупь коробочки. На ее боку выступала красная кнопка, совсем как нааппарате кинопередвижки, иногда заглядывающей к нам в Березовку. — Нажми на кнопку! "Сейчас я нажму, и вся деревня, и вся грейдерная дорога, и весь этотберег взлетят в воздух!" Но послушно нажал. Нажал и отбросил коробочку. Не мог не отбросить. Крышка медленно стала приподниматься, под нею послышалось гнусноестарческое брюзжание, столь же недовольное, сколь и гнусное, что-то тамзашевелилось, забухтело, разумеется, без слов, но я слишком хорошо знал,какие слова в таких случаях произносит, скажем, конюх Ефим. А потом из-подкрышки высунулась мохнатая зеленая рука. Она нажала на кнопку, брюзжаниесмолкло, и крышка захлопнулась. Этого я не выдержал. С криком: "Шпион" — я перемахнул через длинные ноги незнакомца икинулся в деревню. 7 Не знаю, было ли лучшим время, в котором мы росли, но оно былосчастливым, хотя и путаным временем. Вернувшись к моему тайнику над Томью, кузнец Харитон, одноногийдядька Пугаева, вооруженный берданкой, и я — конечно, никого необнаружили. Ни окурка, ни коробочки тоже не было. И лишь много времениспустя, через много, через действительно много лет, я постепенноприпомнил, понял, осознал, что я видел вовсе не шпиона, а… самого себя.Это был период первых испытаний МВ, и я не нашел ничего лучшего, чемнавестить свое детство. Кстати, есть мнение, что контакты между разными временными уровнямипроще всего осуществлять на детях. Но Большой Компьютер, останавливаявыбор на Петровых, обсчитал и такой вариант. Оба писателя были люди достойные. Оба относились к людямувлекающимся, но умеющим ладить с живущими рядом. К тому же над ними невисел дамоклов меч долгов и обязательств, и оба они любили поговорить.Известно: искусство беседы — одна из форм писательского труда. Кроме специальной Комиссии (футурологи, социологи, психологи, медики,демографы, дизайнеры, фантасты), писателями, естественно, занимался я. Илья Петров (новгородский) сразу сказал: в эксперименте он, конечно,примет участие, но он вовсе не думает, что мы и впрямь побываем в будущеммире. Более того, он готов спорить, что мир 2081 года, а мы планировалиименно этот год, окажется гораздо более похожим на наш, чем, скажем,двадцатые годы нашего века походят на восьмидесятые. "По-вашему, мы мало меняемся?" Новгородец покачал головой. "К сожалению." "А спутники Земли? Я имею в виду искусственные. А путешествия наЛуну? А обживаемый океан? А Большой Компьютер? А МВ, наконец?" Петров вздохнул. "О прогрессе Человечества следует судить по поведению людей вобщественном транспорте." Совсем другое мучило моего друга. "Если ты прав, — сказал он мне, — если мы впрямь посетим Будущее, то,возможно, я смогу наконец, как говорил ой незабвенный друг Уильям Сароян,написать Библию." Я покачал головой. Вряд ли, считал я, мимолетный визит в Будущее и поверхностный (он неможет быть иным) взгляд на него одарит нас откровениями. Удивит — да,поразит — да, но откровения… Что, например, почерпнул бы человек двадцатых годов нашего столетия,найди он на своем столе газету из восьмидесятых? "Бамако. По сообщениям из Уагадугу декретом главы государства,председателя Национального Совета революции Буркина-Фассо, распущеноправительство этой небольшой державы…" "Рим. В итальянском городе Эриче открылся международный семинарученых-физиков, посвященный проблемам мира и предотвращения ядернойвойны…" "Женева. В женевском Дворце наций открылась международная встречаправительственных организаций по палестинскому вопросу…" "Варшава. В польском городе Магнушев состоялась массоваяманифестация, посвященная сорокалетию боев на западном берегу Вислы…" Что поймет в этих сообщениях человек, не переживший вторую мировуювойну? Что подумает он о государстве Буркина-Фассо? Как воспримет самтермин — ядерная угроза? Какого мнения станет придерживаться, рассматриваяпалестинский вопрос? Нет, я не думал, что, побывав в Будущем, мой друг напишет Библию, ноя был уверен, что в Будущем мы все же, несмотря на сомнения новгородца,побываем. К сожалению, прочесть греческую повесть Ильи Петрова (новгородского)я не успел. Я могу судить о ней только косвенно. Догадываюсь: ее герой,каким бы он ни был вначале (герой, понятно, как и его прототип ЭдикПугаев, путешествовал по Греческому архипелагу), непременно должен былспасти свою душу. Если даже он начал свой путь с мелких спекуляций, увидевлазурные бухты Крита, увидев величественные руины Микен, побродив втенистой Долине бабочек, густо наполненной нежной дымкой веков, он не мог,конечно, не переродиться, и в родную Березовку он, опять же, привез неиностранные шмотки с этикетками модных фирм, а толстые цветные монографиипо истории античного искусства, чтобы долгими летними вечерами на полянкеперед деревянным клубом под сытое мычание коров с наслаждениемрассказывать оторопевшим землякам об Афродите, Геракле, о первыхолимпийцах, о славных битвах и великих крушениях, не забыв и о паскудномМинотавре, немножко похожем на племенного быка. Я уверен, необыкновенный талант рыжебородого новгородца заставил бычитателей поверить в такое перерождение, и я радовался бы вместе с этимичитателями. Как иначе? Переродился же человек! Однако совсем иначе подошел к тому же прототипу мой новосибирскийдруг. Верный идеям лаконизма (вспомните Л.Толстого с его знаменитой фразойо доме Облонских, в котором все смешалось, или Д.Вильямсона с его фразой оСолнце, погасшем 4 мая 1999 года), Илья Петров (новосибирский) началрукопись с емкой фразы: "Эдик Пугаев начинал с деревянной ложки…" Работая над черновиками, Илья не менял настоящих имен. Это помогалодержать в голове жесты, характерные выражения, мимику. Чтобы не исказитьсуть рукописи, я воспользуюсь тем же приемом. Итак… "Эдик Пугаев начинал с деревянной ложки…" Условно рукопись называлась "Ченч". Этим словечком в странах Ближнего Востока и Южной Европы называютдавным-давно известный натуральный обмен. Отдав деревянную ложку заафриканского слона, вы вовсе не совершаете мошенничества. Вы простопроизводите ченч. Вы просто пользуетесь ситуацией, сложившейся так, чтоименно в этот момент вашему партнеру нужнее деревянная ложка, а не слон. Идею ченча Эдик ухватил сразу. Но Эдик не торопился. Если уж забрался в такую даль, что с палубы невидно не только родной деревни, но даже родных берегов, то этим, конечно,следовало воспользоваться. Не лежать же, как новгородец, в шезлонге, и небегать вверх-вниз по судну, как новосибирец. Вот ребята с полюса холодабыли понятны Эдику: рано или поздно в карточной игре кому-то начинаетвезти. — Красиво тут, — сказал Эдик, присаживаясь рядом с новгородцем ипоглядывая на портовые постройки. — Красиво, а вот не лежит душа. Судно стояло на рейде Пирея. — Вон тот домик, — указал Эдик на роскошную виллу, прилепившуюся кзеленому утесу, — он, наверное, принадлежит Онассису. Ему тут, наверное,все принадлежит. — Нет, эта вилла принадлежит псу грека Пападопулоса, бывшего крупноготорговца недвижимостью, — ответил всезнающий новгородец. Он все знал изсвоих пухлых бедекеров. — Пападопулос, умирая, очень сердился на своихродственников, а потому указал в завещании, что все его имущество должноперейти к любимому псу. — А что, греческие псы живут долго? — Не думаю. Однако даже десяток лет такого ожидания может привести вотчаяние самого крепкого грека. — А что, в Греции не продают собачий яд? — Не думаю. Однако Пападопулос, умирая, выделил приличную сумму длятелохранителей пса. Они, наверное, и сейчас покуривают на террасе. Эдик присмотрелся, но ничего такого не увидел. — Дома лучше, — вспомнил он родную Березовку. — У нас никто не посмелбы оставить наследство псу. — Дома лучше, — подтвердил новгородец. — Что вы читаете? Это иностранная газета? — Да, это греческая газета. — А что в ней пишут? — Разное… Вот, например… На Кипре, рядом с поселком Эпископи,раскопали руины древнего дома. Когда мы будем на Кипре, вы все внимательнорассмотрите, Эдик. Я на вас полагаюсь. Пишут, там найдены останки людей илошади. Похоже, дом завалило при землетрясении, случившемся глубокойночью, не менее чем шестнадцать веков назад. — А как узнали, что ночью? — Рядом со скелетом лошади лежал фонарь. — Зачем лошади фонарь? — удивился Эдик. Новгородец не ответил. Он уже привык к образу мышления Эдика. Онспросил: — Вы задумывались когда-нибудь о Будущем? Хотелось бы вам побывать вБудущем, выяснить, что с вами там может случиться? — Вот еще! — обиделся Эдик. — Там, в Будущем, я, наверное, облысею, аволосы не цветы, их заново не посеешь. Зубы, например, не проблема, у меняесть знакомый дантист, но волосы… — Эдик задумчиво сплюнул за борт, метяв пролетающую на уровне борта чайку. — Волосы не сохранишь. Если уж кудазаглядывать, так это в прошлое. — Почему? — Да они там, сами подумайте, что знали? Жгли костры, гонялись пешкомза дичью. А у нас телевизоры, спутники, вот лодка-казанка. Книги еще… -на всякий случай покосился он на писателя. — Мы бы любому древнему грекудали сто очков вперед, хоть какой будь умный! — А еще… — опасливо хихикнул Эдик. — Взяли моду на мечах драться,варвары! Эдика Пугаева очень задели и фонарь, найденный при погибшей лошади, ироскошная вилла, в которой скучал одряхлевший пес богатого покойного грекаПападопулоса. Особенно последнее задело. Вот ведь он, Эдик Пугаев, живет в Березовке в неплохом, конечно, но,в общем, в обычном доме, и все удобства у него во дворе, а тут целаявилла, а занята только псом! "Нет! — твердо решил Эдик. — Я у этих проклятых капиталистическихчастников обязательно откусаю что-нибудь такое!1 2 3 4 5 6

Тем более товарец дляченча у меня есть." Он, правда, не сразу решил, что именно такое хорошее откусает он упроклятых капиталистических частников. В Стамбуле, например, Эдику ужасно понравилась историческая колоннаКонстантина Порфирородного. На вершине ее когда-то сиял огромный бронзовыйшар, но на шар Эдик опоздал — шар еще в XIII веке хищники-крестоносцыперечеканили на монеты. Но в конце концов можно обойтись и без бронзовогошара, колонна сама по себе хороша. Непонятно только, сколько карандашейили расписных деревянных ложек потребует за колонну глупый турок,приставленный к ней для охраны, и как отнесутся земляки Эдика к тому, чтовот на его, пугаевском, огороде будет возвышаться такая знаменитая, такаяисторическая колонна? Поразмыслив, Эдик остановился на автомобиле. В Афинах, да и в любом другом городе, новенькие и самые разнообразныеавтомобили стояли на обочине каждой улицы. Подходи, расплачивайся ипоезжай, в бак и бензин залит… А автомобиль, понятно, не колонна.Березовка возгордится, когда их земляк, скромный простой человек, покаеще, к счастью, не судимый, привезет из-за кордона настоящий иностранныйлегковой автомобиль. Умные люди знают: человек любит не жизнь, человеклюбит хорошую жизнь. Это сближает. Отсутствие валюты Эдика ничуть не смущало. Главное — инициатива. Аподтвердить ее он найдет чем. В багаже Эдика ожидали деловых временпримерно пятьдесят карандашей 2М, семь красивых расписных ложек и триплоских флакона с одеколоном "Зимняя сказка" — все вещи на БлижнемВостоке, как известно, повышенного спроса. И пока судно шло и шло сквозь бесконечную изменчивость вод, покавозникали и таяли вдали рыжие скалы, пока взлетали над водой удивительныекрылатые рыбы и всплывали, распластываясь на лазури, бледные страшныемедузы, пока голосили чайки, выпрашивая у туристов подачку, Эдик всебольше и больше креп в той мысли, что делать ему в Березовке безиностранного автомобиля теперь просто нечего. Старинные пушки глядели на Эдика с крепостных стен. В арбалетныхпроемах мелькали лица шведок и финок. Западные немцы с кожей вялой ипресной, как прошлогодний гриб, пили водку в шнек-барах. Эдик пьяницпрезирал, как презирал заодно чаек, рыб, медуз и то Будущее, о которомписали Петровы. Это у природы нет цели, презрительно думал он, это уприроды есть только причины. У него, у Эдуарда Пугаева, цель есть, и ондотянется до этой цели, хоть вылей между нею и им еще одно лазурноеСредиземное море. Начал он с Афин. Хозяйка крошечной лавочки с удовольствием отдала за расписнуюдеревянную ложку десять (одноразового пользования) газовых зажигалок"Мальборо". Зажигалки Эдик удачно загнал за семь долларов ребятам с полюсахолода. На сушу они не ступали, потому и не знали цен. А за те семьдолларов Эдик купил два удивительных бледно-розовых коралловых ожерелья,которые в тот же день сплавил симпатичным девочкам из Мордовии за двебутылки водки. Это была уже серьезная валюта. Имея на руках серьезную валюту, Эдик получил право торговаться. "Семь долларов! — втолковывал ему на пальцах упрямый усатый грек. -Семь долларов и ни цента меньше! Это настоящая, это морская губка!" "Два! — упирался Эдик. И показывал на пальцах: — Два! И не доллара, акарандаша. Томской фабрики!" Губка, конечно, переходила к Эдику, а от него к ребятам с полюсахолода. Долларов у них уже не было, Эдик взял с них расписными ложками. Еще пять карандашей Эдик удачно отдал за чугунного, осатаневшего отпохоти сатира. Эдик не собирался показывать сатира дружкам, хотя подобныйсоблазн приходил ему в голову. Просто он вовремя вспомнил, что на одесскойтаможне каждый чемодан просвечивают, и никуда он этого сатира не спрячет,поэтому, улучив удобный момент, он не менее удачно передал сатира за тридеревянные ложки и два доллара неопытной и стеснительной туристке из-подЯрославля, кажется, незамужней. Дела шли так удачно, что Эдик сам немножко осатанел. Дошло до того,что однажды, проходя мимо торговца цветами, Эдик без всякого поводанацепил ему на грудь значок с изображением пузатого Винни-Пуха. Былоприятно смотреть на улыбающего грека, но, пройдя пять шагов, Эдикодумался, вернулся и изъял из цветочной корзины самую крупную, самую яркуюрозу с двумя еще нераспустившимися бутонами. Грек не возражал, греку тожебыло приятно, он даже выкрикнул на плохом английском: "Френшип!", адовольный Пугаев, радуясь собственной находчивости, быстренько передалкрасивую розу двум красивым девушкам из Сарапула за обещание отдать емупри возвращении на борт совершенно ненужную им бутылку водки, купленнуюими по инерции при выходе из Одессы. Даже на знаменитых писателей Эдик скоро стал посматривать свысока.Книги пишут? Бывает. Но книгу прочтут и отложат в сторону, а вотавтомобиль, если он у тебя есть, всегда пригодится. На автомобиле можнопоехать в Томск и выгодно загнать на рынке ранние овощи. Так что напрасновсе уж так лицемерно поругивают деньги. Деньги, они полезны. Например,театр Дионисия в Афинах археологи отыскали только после того, какобнаружился его план на некой древней монете. Сам Петров рассказывал! Такчто пролетит он еще, Эдик Пугаев, в собственном иностранном автомобиле породной, по милой Березовке, и не одна краля вздохнет, глядя ему вслед изавистливо вдыхая сладкий запах бензина. "Подумаешь, Будущее!" — фыркнул Эдик, свысока поглядывая написателей. Параллельно основным накоплениям (водка, дешевое египетскоезолотишко, доллары), тем, что должны были пойти в уплату за иностранныйавтомобиль, Эдик делал и мелкие — для подарков. Приобрел шотландскуююбочку кильт для строгой тещи (она ведь не знает, что юбочки эти шьютсядля мужиков), прикупил длинные цветные трусы-багамы для своего не менеестрогого тестя — пусть пугает мужиков в деревенской бане. Для Эдика сталопривычным делом в любой толпе отыскивать взглядом Илью Петрова(новосибирского) и вешать ему на плечо красивую кожаную сумку. Двинулисьтуристы вниз по трапу в чужую страну, сулящую новые приобретения — нетеряйся, извинись, тебя не убудет, смело вешай сумку на плечо писателя: я,мол, сигареты забыл, я сейчас за ними сбегаю! Петрова ни одна таможня нетронет, он, Петров, знаменитость. А если вдруг и обнаружат в сумке,висящей на плече писателя, сибирскую водку, так он-то, Эдик, тут при чем?Он-то, Эдик, откусается. Он скажет: "Не знаю. Сумка моя, водка не моя. Еетуда, наверно, писатель поставил. Пьет, наверно, втихую, старый козел!" В общем, Эдик не скучал, кроме, конечно, того времени, когда ихводили по историческим местам. Скажем, Микены. Слева горы, справа горы. И дальше голые горы. Ни речки, ни озера, нимагазина, ни рынка. Трава выгорела, оливы кривые. Понятно, почему древниегреки тазами лакали вино, а потом рассказывали небылицы про своих богов.Весь-то город — каменные ворота, да колодец, да выгребная яма. Тут нехочешь, да бросишь все, поведешь компашку на какую-нибудь там Трою. Тишь. Скука. Жара. Эдик в таком месте жить бы не стал. Он знал (мектуб!), ему судьбойпредначертано (арабское слово, понятно, он подхватил у Петровых) скопить кмоменту возвращения в сказочный Стамбул как можно больше белого золотишка,зелененьких долларов и, само собой, водки. А уж там не уйдет из его рук "тойота"! Именно "тойота". Он немножко поднаторел, и приобретать "форд" или"фольксваген" ему не хотелось. Слаще всего в эти дни было для Эдика представлять свое появление вСтамбуле. Стамбул! Там, в Стамбуле, на Крытом рынке, на чертовом этом Капалы Чаршы,ожидал его, тосковал по нему, жаждал его появления самый настоящий, самыйиностранный автомобиль!.. 8 На этом рукопись новосибирца обрывалась. — А автомобиль? Дорвался Эдик до иностранно автомобиля? — Пока не знаю. — Как? Ты же сам плавал с Эдиком. Ты лично таскал на плече егокожаную сумку. — Вторая часть еще не написана, я только обдумываю ее. — Да, — заметил я. — Такой образ привлечет внимание общества… — Это и плохо! — занервничал Илья. — В этом и заключается великийпарадокс. Чтобы избавить Будущее от эдиков, о них надо забыть. Писатель жевсе называет вслух, и эдики в итоге въезжают в Будущее контрабандой, черезчужое сознание, через чужую память. — Не преувеличивай. Кто вспомнит в Будущем о таких, как Эдик? — Книги! — воскликнул Илья. — Люди Будущего не раз будут обращаться кнашим книгам. А я ведь не написал еще о физике Стеклове, о его невероятноймашине, которую он подарил миру, я почему-то пишу пока об Эдике, хотяписать о нем мне вовсе не хочется. Лучшие книги мира, Иван, посвященымерзавцам. Не все, конечно, но многие. Эти эдики, они как грибок. Самапамять о них опасна. Каждого из нас перед началом эксперимента следовалобы подержать в интеллектуальном карантине лет семь: мы не имеем прававвозить в Будущее даже отголосок памяти об эдиках. — Можно подумать, что мы только и будем говорить о нем встречным. — Боюсь, — сказал Петров, — как бы среди встречных мы не встретилисамого Эдика. 9 В сентябрьский дождливый вечер мы уходили в Будущее. Новый корпус НИИ, возведенный в районе бывшего поселка НижняяЕльцовка, давно вошедшего в черту города, был почти пуст. В зданииоставались энергетики, техники, вычислители, члены специальной Комиссии и,конечно, оба писателя, явившиеся из-за дождя в шляпах и в плащах, впрочем,достаточно приличного покроя, хорошо обдуманного нашими дизайнерами. Выбор на участие в первой вылазке (ставшей, как известно, ипоследней) пал на моего друга. Новгородец не расстроился. С видимымудовольствием он возлежал в глубоком кресле; он спросил, указывая напузатую капсулу МВ, торчавшую посреди зала: — Она исчезнет? Мой друг хмыкнул. — Вероятно. И нервно засмеялся: — Впрочем, я исчезну вместе с ней. А я даже не знаю, больно ли это? — Не волнуйся, — успокоил я Илью. — Принцип действия МВ, какизвестно, лежит вне механики. — И я даже не знаю, — не дослушал меня Илья, — действительно ли мыпопадем в Будущее, или видения, если они перед нами пройдут, явятся лишьпобочным эффектом всех этих не столь уж ясных мне физическихэкспериментов? — Не волнуйся, — успокоил я своего друга. — Мы попадем именно вБудущее, в потом вернемся сюда. И уверяю тебя, мы будем находиться вБудущем столь реальном, что там запросто можно набить шишку на лбу.Поэтому помни, хорошо помни: никаких непродуманных контактов. Мы можемоказаться в пустынном месте, нас это устроит, но мы можем оказаться и втолпе. Если тебе зададут вопрос, отвечай в меру его уместности, если тебяни о чем не спросят — помалкивай. Ты можешь попасть в центр дискуссии -веди себя естественно. Отвечай, но не навязывайся. Слушай, смотри,запоминай, сравнивай. Случайная фраза, случайный жест — для нас нет ничегоневажного. Ведь это наше Будущее, которое, опять же, создавали мы сами! 10 …странные, без форм, фонари, даже не фонари, а радужные пятнамерцающего тумана, плавали в рыжей дубовой листве. Мы не видели нипроводов, ни опор, небо висело над нами мягкое, вечернее, и нигде нераскачивались те бесконечные, закопченные, скучные, как сама скука,троллейбусно-трамвайно-электро-телеграфные провода, та тусклая мертваяпаутина, что в конце XX века оплетала чуть ли не всю поверхностьматериков. — Лужи! — удивился Илья вслух, но почему-то шепотом. — Взгляни, лужи! — Почему бы им не быть? — Они веселые… Похоже, он с кем-то спорил. Может, со своим новгородским коллегой, незнаю, оставшимся сейчас далеко в Прошлом. В нашем Настоящем. Подумав так, я сразу ощутил всю тяжесть временных пластов, всютяжесть утекших и продолжающих утекать мгновений, физическую плотностькоторых мы столь душно ощутили в момент перехода МВ в Будущее. МВ мы оставили в каких-то пышных кустах. Не похоже, что в заросликто-то заглядывал, рядом ни единого следа, хотя на соседних аллеяхперекликались, шумели люди, как за час до начала футбольного матча.Впрочем, как мы ни вслушивались, ни в одном голосе, даже самом громком,невозможно было уловить и тени той агрессивности, которой, как это нистранно, долгое время питался спорт. Мы будто вернулись в дом, в котором давно не бывали. Дом был ухожен. Воздух напитан влажными запахами. Веселые дорожки изпористого упругого материала вели в глубину огромного сада или парка. Всебыло знакомо, и все — внове. А еще заметной была некая необычнаяуспокоенность в самой природе и даже в голосах. Но осенняя, совсем другаяуспокоенность, которой я до сих пор не могу найти четкого определения. Инаш НИИ не был виден, возможно, его перенесли в какое-то более удобноеместо. Я уж не говорю о тех деревянных одноэтажных домиках, что так долгои не всегда мирно коптили небо в _н_а_ш_е_м_ далеком времени. Илья толкнул меня локтем: — Не страшно? — Это наш город, — заметил я. — Почему нам должно быть страшно? — А я волнуюсь… И неожиданно предложил: — Заглянем на минуту к Курочкину. Где-то здесь должна стоять дачаписателя Курочкина. Он домосед, было бы интересно взглянуть на старика… — Очнись! Какая дача?! Какой Курочкин?! — Ну не Курочкин, так Обь. Давай посмотрим на Обь, — нервно запыхтелИлья. — Мне трудно без привычных ориентиров, мне нужна привязка. Городможно перестроить, дачу снести, человека переселить, но река всегдаостается рекой, если над ней даже куражатся. Идем же, глянем на Обь. — Нет, Илья. У нас другая программа. В потоке людей, вдруг хлынувшем из боковой аллеи, мы ничем особеннымне выделялись. Пожалуй, несколько старомодны, так нам уже не по сороклет… Ну, бредут себе по аллейке два немолодых человека, головынепокрыты, ветерок трогает седину. Приятно шелестит дождь, совсем неосенний, домашний, какого не испугается и ребенок. А люди… Люди, похоже, спешили… — Куда они могут спешить? Илья только пожал плечами. В стороне, за дубовой рощицей, раздавался время от времени неясныймеханический шум — то ли шипение пневматики, то ли что-то нам неизвестное;шипение — и сразу гул множества голосов. — Пикник? Массовое гуляние? — Скорее уж встреча с Эдиком, — опять запыхтел Илья. И схватил меняза руку: — Ты что, не видишь? Ты смотри себе под ноги! Пораженный, я даже остановился. Упругая дорожка, по которой мы так хорошо шли, вьющаяся,разветвляющаяся, там и там впадающая в большую аллею, почти везде былавесело разрисована цветными мелками. Я и не заметил их потому, что онибыли веселыми — эти мелки, которыми тут развлекался явно не один человек. "Сегодня у эдика!" "Ждем у эдика!" "Приходи к эдику!" "Весь вечер у эдика!.." Неизвестный нам эдик, пусть имя его и писалось со строчной буквы, былздесь, кажется, личностью популярной. Но кто он? Почему его имя поминается так часто? Почему к нему рветсястолько людей, и где он принимает такую прорву народа? Неожиданно мы развеселились. — Эдик, да не тот, — подмигнул мне Илья, правда, все еще излишненервно. А в довершение ко всему в той стороне, где по нашим предположениям,должен был находиться академгородок, вдруг вознеслись в вечернее небобесшумные сияющие фонтаны, каскады, огромные облака огней. Они вспухали,торжественно лопались, расцветали в небе, как чайные розы, и шум толпы,сошедшей с очередного электропоезда (возможно, в конце главной аллеирасполагалась станция метро), сразу стал ровней и слышнее. — Что выкрикивают эти люди? — удивился я. — Галлинаго… — Что значит — галлинаго? Зачем они так кричат? Илья нервно повел плечами. "Мы в Будущем, — красноречиво говорил этот жест. — Но мы не в томБудущем, куда со временем попадает каждый, разменяв здоровье на годы, а втом необычном, в которое мы попали, ничего пока что не потеряв… Так чтоне требуй от меня объяснений." Теперь мы шли по большой аллее. Наплыв людей, человеческий поток здесь был ошеломляющ. Люди спешили.Улыбки, голоса, смех — мы не видели озабоченных лиц. Девчушки вкоротковатых, но вовсе не нелепых платьишках, обгоняя нас, веселопереглядывались, будто знали, откуда мы, но не хотели нас смущать.1 2 3 4 5 6