Брошкевич Ежи

Однако то был не гром, а всего-навсего хриплый крик. Крик большой старой птицы.— Пацулка! — хором воскликнули четыре разных голоса.А дело было в том, что Пацулка, закончив свой труд, поставил на стол старого пеликана и, дабы подтвердить реальность его существования, издал двукратный хриплый вопль от имени деревянной птицы, и прозвучал этот вопль в точности так, будто вырвался из глотки настоящего голодного пеликана.— В чем дело? — прогремел с неба, а вернее, из расположенного над крышей веранды окна грозный баритон.Все, даже Пацулка, втянули головы в плечи, а пеликан, мгновенно заткнувшись, повалился на левый бок.— Это пеликан, папа, — объяснила Ика.— Кто-о-о?!— То есть… Пацулка, — быстро добавила она.— Отлично! — прокричал отец. — Пеликана зажарить и подать сегодня к обеду. Пацулку продолжать откармливать. Мы его съедим в воскресенье.— Хорошо, папа, — смиренно сказала Ика.— Ничего хорошего. И чтоб было тихо. — Сеанс связи закончился, и окно над верандой с треском захлопнулось.Похоже было, Пацулке грозит самосуд. К нему одновременно протянулись три пары рук, явно не с добрыми намерениями. Однако он и ухом не повел, только растянул губы в мудрой и снисходительной улыбке. Собственно, с этой улыбки и началась долгая и на редкость дождливая неделя.Брошек лучше других знал Пацулку. Поэтому он воскликнул:— Стоп!Три пары рук отдернулись.— Погодите, — сказал Брошек. — Эта перекошенная морда кое-что означает. Уж я-то знаю.Пацулка скромно потупился.— Точно, — согласилась Ика. — Оно что-то придумало.— Nonsens, — буркнул Влодек с оксфордским, по его мнению, произношением.— Не дразните диких зверей, — поспешил предупредить сомневающихся Брошек. — Если он разозлится, из него даже вздоха не вытянешь. До самого воскресенья.— А в воскресенье его съедят, — сурово напомнила Ика.Брошек кивнул, закрыл глаза и как будто задремал. На минуту воцарилась тишина, только негромко всхлипывала водосточная труба.— Интересно, — пробормотал Брошек, — какой шоколад мама сунула мне в чемодан — молочный или горький?Веки Пацулки поднялись с необыкновенной быстротой. Брошек сделал вид, что ничего не заметил.— Интересно, — прошептал он, — какую плитку он бы предпочел?Веснушки у Пацулки на лбу вместе с бровями поползли кверху. Некоторое время он боролся с собой, но вопрос требовал однозначного ответа. И Пацулка совершил над собой очередное тяжкое усилие.— Обе, — сказал он. И во избежание недоразумений повторил еще раз: — Обе!Брошек, как, впрочем, и остальные, понял, что рыбка на крючке. Вздохнув, он встал, собираясь отправиться за шоколадом. Но Ика, неплохо разбиравшаяся в жизни, удержала его, схватив за рукав свитера.— Всему свое время, — сказала она. — Баш на баш. Сперва мы продегустируем Пацулкину идею. Если она и впрямь окажется недурна, отдашь ему и молочный, и горький.Пацулка внимательно оглядел присутствующих. После некоторого колебания он, вероятно, пришел к выводу, что окружен порядочными людьми, умеющими держать слово, и засопел в знак согласия. Потом взял со стола газету и, ткнув пальцем в одну из заметок, протянул газету Брошеку.— «Циничные кражи», — прочитал Брошек заголовок. И сразу посерьезнел. Это звучало!— Ну и что? Ну и что же? — одновременно спросили девочки.Брошек откашлялся и прочел заметку целиком:По сообщению воеводского управления милиции, на территории Подкарпатья участились циничные кражи произведений народного и сакрального искусства, ограбления кладбищ, заброшенных часовен и деревенских костелов. Скульптурные и живописные изображения святых, надгробья и другие работы старых мастеров, зачастую являющиеся подлинными шедеврами народного творчества, попадают в руки наглых и циничных грабителей. Уже ведется следствие, и в ближайшее время преступники, по всей вероятности, будут схвачены. Тем не менее мы обращаемся ко всем гражданам с призывом принять участие в охране вышеупомянутых сокровищ, опасность пропажи которых в разгар туристского сезона резко возрастает. Закончив, Брошек с недоумением уставился на Пацулку.— Да, он не титан мысли, — пробормотала Ика.— Кто? — удивилась Катажина.— Автор статьи. Откуда ему известно, что преступники такие уж циничные?— Не мешай, — одернул ее Брошек. И сердито сказал, обращаясь к Пацулке: — Идея почитать вслух газету не стоит даже одной плитки шоколада.— Эх! — обозлился Пацулка и постучал толстым пальцем по россыпи веснушек на лбу. Потом тем же пальцем указал на стоящую над обрывом черную деревянную часовню.— Да ведь там ничего нет, — сказала Ика.— Как знать, — прошептала Катажина.Все задумались. Один только Влодек цинично усмехнулся — но и он почувствовал, что Пацулка наводит их на какой-то важный, хотя и странный след.— Погодите, погодите, — первым нарушил молчание Брошек. — Я должен это обдумать. Хорошенько обдумать. Все до конца.— Лучше начни с начала, — буркнул Влодек.Брошек пропустил его замечание мимо ушей. Он напряженно смотрел прямо в черные сверкающие глаза Пацулки.— Да, — наконец произнес он. — Там ничего нет. Но кто об этом знает? Скорее всего, никто. В том числе и циничные преступники.— Гм, — подтвердил Пацулка.— А если… — начал Брошек.Тут, кажется, и Ика начала кое-что соображать. Неведомая сила сорвала ее со скамейки.— А если, — затрещала она как пулемет, — а если, например, кто-нибудь объявит по радио, или по телевизору, или…— В печати! — подхватила Катажина.— …что там находятся потрясающие сокровища? Тогда циничные преступники, возможно, туда заявятся и… и, например, попадут в заранее приготовленную ловушку. В западню, которая может быть поставлена, например, кем?— Например, нами, — неожиданно густым басом произнес Брошек.Пацулка встал, подошел к Брошеку и протянул руку.— Обе, — сказал он твердо.— Иди за шоколадом, Брошек. Пацулка — великий человек, — с уважением произнесла Ика.Брошек покорно вышел, вернулся, и через минуту на веранде послышалось веселое чавканье. Правда, поглядев на Влодека, Пацулка понял, что грядет выступление оппозиции. Но только пожал плечами — мнение Влодека его не очень-то интересовало. Пускай говорит, что хочет — великий человек свое дело сделал и может спокойно удалиться. Он подал идею, а они пускай ее подхватывают, развивают и уточняют.И великий человек встал, засунул пеликана в карман и ушел.Влодек цинично рассмеялся.— Хе-хе-хе! Дети! Дети позволили щенку себя обдурить. Младенец провел сопляков на мякине.— Ика, — поинтересовался Брошек, — кто это там тявкает?— Не знаю, — рассеянно ответила Ика. — Мне кажется, кто-то мяукает.Влодек встал и оглядел остальных с высоты своих 174 сантиметров. Он был взбешен. Так взбешен, что даже смеяться больше не мог, и губы у него побелели. Катажина с замиранием сердца подумала: «Как он красив!» А Влодек смотрел на всех с глубокой убежденностью в собственной правоте.— Я думал, — сказал он, — что буду проводить каникулы в обществе интеллигентных людей. Простите, я ошибся, sorry. Никто здесь не тявкает и не мяукает. Просто некто пришел в ужас от уровня умственного развития своих приятелей. Когда опомнитесь, не сочтите за труд сообщить об этом нижеподписавшемуся. Быть может, он позволит себя умолить и вернется. Хотите знать, кто вы? Silly kids!— Oh, darling, — пролепетала Катажина. — Как ты можешь?— Глупые сопляки! — с яростью подтвердил Влодек.— Ты так думаешь? — спокойно поинтересовался Брошек.— Да, я так думаю!Влодек повернулся и хотел было уйти, но Ика встала у него на пути.— Минуточку, — сказала она. — Во-первых: если уж ты не можешь обойтись без английских слов, позаботься о своем произношении. У меня хоть и нет слуха, но уши уже болят. И во-вторых: мало просто есть — нужно уметь выбирать здоровую пищу, мало просто жить — нужно уметь жить с людьми, мало просто думать — нужно научиться думать разумно.— Для кого предназначена сия речь? — спросил Влодек.— Для тебя, you ass! — с безупречным произношением пояснила Ика. — По твоему мнению, идея, которая всем показалась колоссальной, — полная чепуха. А по нашему мнению, эта чепуха гениальна. Давай проверим. Устроим суд. Ты будешь обвинителем, мы с Брошеком — защитниками, а уважаемый всеми Альберт нас рассудит. Правда, она на твоей персоне чуток сдвинулась, но, надеюсь, способности мыслить еще не утратила.Катажина надула губы.— В этом обществе не я одна сдвинулась, — сказала она. — Могу назвать по крайней мере еще двоих.Брошек поперхнулся, а Ика закашлялась. Но Катажина была незлопамятна и больше к этой теме не возвращалась.— Тем не менее я готова вас рассудить, — добавила она тоном заправского судьи.— Это может быть любопытно, — пробормотал Влодек. А поскольку он осознал, что несдержанность не очень-то вяжется со сложившимися у него представлениями о неизменном хладнокровии истинных джентльменов, то, прежде чем приступить к развенчанию Пацулкиной идеи, поклонился присутствующим и сказал: — Прошу меня извинить за мое недавнее поведение.И при этом улыбнулся так чарующе, как умел только он один.«Как у него это получается?» — невольно подумала судья Альберт.Пацулка тем временем заглянул в кладовку: у него появилось ощущение, будто он о чем-то забыл. В кладовке его осенило, что забыл он про второй завтрак, а поскольку — вопреки видимости — судьба чужих желудков была ему далеко не безразлична, он отрезал от буханки аппетитного деревенского хлеба сеть толстых ломтей. Намазав их маслом и положив сверху по куску сыра, он отнес два бутерброда Икиным родителям (отец, утонувший в своих бумагах, пробормотал: «Да, да… сейчас иду, дорогая», — а мать, погруженная в чтение толстой книги, сказала: «Спасибо, доченька!»), а пять оставшихся притащил на веранду. Чтобы не перепутать, на каком из бутербродов самый толстый слой масла и самый большой кусок сыра, он украсил его несколькими кусочками своего шоколада, а именно: двумя квадратиками молочного и тремя — горького.Когда Пацулка появился на пороге веранды, Влодек как раз заканчивал вступительную речь. Его молодой бас впечатляюще вибрировал и звенел не хуже колокола.— …и потому, Высокий Суд, — вибрировал и звенел Влодек, — я считаю, что это ребячество, то есть мура, то есть дикая чепуха. Предложенная нашим коллегой неосуществима, и сейчас я вам это докажу. Первое. Каким образом вы намерены объявить по радио или в печати о том, что в нашей часовенке хранятся сокровища, которые могли бы привлечь циничных преступников? Второе. Я не вижу технических возможностей устроить в указанной часовне мало-мальски эффективную ловушку для вышеупомянутых преступников. Третье. Я не вижу физических возможностей для поимки вышеназванных преступников в том случае, если они будут, например, вооружены. Или если сюда нагрянет целая банда. Ко всему прочему никому не известна, — с торжеством заключил он, — степень упомянутого в печати цинизма.И умолк. Остальные тоже молчали, завороженные его красивым голосом, манерой излагать свои мысли и, главным образом, жестом, известным по некоторым памятникам эпохи романтизма, — воздетой к небесам рукой. Даже Ика и Брошек на мгновенье поддались чарам обвинителя, а уж судья была просто сражена наповал.И — сама того не заметив — громко вздохнула.Влодек поклонился.Но в эту минуту Пацулка поставил на стол бутерброды. Чары мгновенно рассеялись. А Влодек с горечью уловил на лице судьи выражение, свидетельствующее, что в данный момент хлеб с маслом и сыром оказался важнее, чем блестящая речь, романтические жесты и прорезавшийся бас.— Перерыв! — поспешно объявила судья.Пацулка быстренько схватил свой бутерброд и вонзил в него зубы. Половины куска как не бывало. Катажина так и подпрыгнула.— Что этот ребенок делает?! — воскликнула она. — Он же подавится и умрет!— Ты плохо разбираешься в жизни, — невозмутимо заметила Ика.Ику неожиданно поддержал Брошек.— Судьям не пристало быть такими наивными, — сказал он. — Однажды мама варила земляничное варенье и уронила в таз совсем новые часы. Пацулка ел это варенье. Увы! — вздохнул Брошек. — Часов никто никогда больше не видел.— Хе-хе, — ухмыльнулся Влодек. — А какие были часы — «Омега» или «Победа»?Пацулка смерил Влодека долгим презрительным взглядом. Потом сказал:— Будильник.Катажина и Ика поперхнулись. А Влодек покраснел от злости.— Хватит говорить о посторонних вещах. Где защитники? Теперь ваша очередь.Брошек встрепенулся и замахал руками.— Выой уу! — прокричал он.— Ты бы сперва проглотил, дорогой, — попросила Ика.Брошек проглотил.— Высокий Суд! — повторил он. — Напрасно уважаемый предыдущий оратор выпендривается и доказывает, что он самый умный.— Вот именно, — дожевывая свой бутерброд, пробормотала Ика.— Во-первых, — продолжал Брошек, — всем известно, что у нас, а точнее, у меня в средствах массовой информации есть свой человек. И если удастся уговорить этого человека, точнее, моего предка, чтобы он данный вопрос обдумал, то — готов поручиться головой — мы сможем опубликовать в газете весьма любопытную заметку.— Хе-хе, — фыркнул Влодек. — Я прямо вижу, как циничные преступники бросаются читать именно эту заметку именно в той газете, в которую ее пристроит твой предок.Ика достала платочек, вытерла губы, спрятала платочек обратно в карман и преспокойно лягнула Влодека по лодыжке. И с молниеносной быстротой отскочила.— За такие поступки удаляют из зала! — воскликнула судья Альберт. — Больно, Влодечек? — спросила та же особа, которую в данном случае следовало бы назвать Катажиной.— Нет! — рявкнул Влодечек.— Вот и прекрасно, — сказала Ика. — Если не ошибаюсь, предыдущего оратора уже предупреждали, чтобы не слишком умничал. Я, например, уверена, что после сегодняшней заметки преступники будут читать все газеты от корки до корки.— Справедливо, — признала судья. — Обвиняемая права.— Какая обвиняемая?! Может, у уважаемой судьи крыша поехала? — возмутилась Ика.Уважаемая судья густо покраснела и собралась было пролепетать что-то в свое оправдание, но не успела — Брошек продолжил свою речь.— Прошу Высокий Суд обратить внимание, что первый пункт обвинения мы, по существу, опровергли. Да или нет?Судья Альберт утвердительно кивнула.— По существу, да.— Тем более что письмо к нашему человеку и статья для публикации фактически готовы. Остается переписать.— Откуда переписать? — удивился Влодек.— Из головы, — сказала Ика. — А теперь перейдем ко второму пункту. Пускай Высокий Суд сам скажет: неужели великий Альберт не видит технических возможностей для изготовления западни в окрестностях часовни? А? Только честно.Альберт замерла, устремив взгляд ясных голубых глаз на какой-то сучок в стене. Однако в состоянии глубокой задумчивости она пребывала всего несколько секунд.— Чепуха, — сказала Альберт, пренебрежительно махнув рукой. — Детские игрушки. О таких элементарных вещах, как капканы, я даже не говорю. Можно устроить электрическую, акустическую или фотографическую ловушку. Подробности потом. Суд утверждает, что такое возможно. И Суд сделает это сам.Влодек смекнул, что сейчас не стоит вылезать со своим «хе-хе». Уж если Катажина, то есть великий Альберт, берет на себя техническую сторону дела, значит, все будет в порядке. Поэтому, решив, что в данном случае лучше промолчать, он промолчал.— Два — ноль, — пробормотал Брошек.А Ика улыбнулась Влодеку самой нежной из своих улыбок. И, мечтательно полузакрыв глаза, сладко заворковала.— Кто осмелится, — вопросила она, — в присутствии Влодека утверждать, что мы не располагаем физическими возможностями для схватки с преступниками? О Брошеке я уж не говорю. Но Влодек, наш титан Влодек?— Правильно! — горячо поддержала ее Катажина.Брошек одобрительно поглядел на Ику. Это было почище самого удачного удара по лодыжке. Влодек открыл рот и… ничего не сказал. Зато расправил плечи и выкатил колесом грудь.— Я знаю кое-какие приемы дзюдо, — наконец выдавил он. — Если понадобится…— Три — ноль, — буркнул Брошек.В этот момент Пацулка, посинев, замахал руками и стал беззвучно и судорожно ловить ртом воздух, словно схваченная за жабры форель. Из-под его опущенных век текли огромные слезы.— О Господи! — закричала Катажина. — Говорила я, что он подавится!Но Ика только иронически хихикнула, а Брошек положил недрогнувшую руку на трясущееся Пацулкино плечо.— Он всего лишь смеется, — объяснил он.— Ну так как, my dear friend, то есть mon cher ami, то есть мой дорогой друг? — спросила у Влодека Ика. — Три — ноль. Согласен?Влодек скептически поморщился.— Допустим, — сказал он, — допустим, что вы правы. Но теория требует подтверждения практикой.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

— растерянно спросила она.— В свое время узнаешь, — сурово сказала великий Альберт. — Действие западни будет продемонстрировано только после обсуждения принципов ее устройства.— Ну, — подтвердил переставший дуться Пацулка.— Итак, — продолжала Альберт, — мы разработали две системы. Одну из них предлагаю называть дневной, а вторую, которая будет действовать ночью, причем вместе с первой, — ночной. Итак, имеются две системы: дневная, или система «Д»…— «Д», — многозначительно повторил Пацулка.— …а также система «Н», объединенная с «Д», то есть «ДН». Ясно?— Гм, — сказала Ика. — Что тут может быть ясно?— Пока ничего, — подтвердил Брошек.Великий Альберт поглядела на них со снисходительной усмешкой. Это было заметно даже в темноте.— Напоминаю, — сказала она, — что наш дом находится в восьмидесяти метрах от часовни. Между ними — примерно на полпути — новый сарай, в котором Вевюрчаки хранят сено. Таким образом, даже при самых неблагоприятных атмосферных условиях любой акустический сигнал будет услышан караульным. Именно на этом и основана система «Д». А частью системы «ДН», которая должна сработать ночью, когда, например, уставший… или размечтавшийся… часовой может не услышать сигнала, является фотоаппарат со вспышкой. При малейшем движении, не говоря уж о попытке снять скульптуры с постамента, преступник будет сфотографирован.— Потрясающе… — прошептал изумленный Влодек.— Хо-хо, — засмеялся Пацулка.— А теперь, — продолжала великий Альберт, — приступим к комплексной демонстрации, то есть к демонстрации системы «ДН». Есть желающие испытать ее действие на себе?— Ну, — ободряюще произнес Пацулка.Испытать на себе действие системы вызвался Влодек. А поскольку — втайне даже от самого себя — он порой мечтал о больших ролях на сценах и экранах мира, то решил выступить как профессиональный актер.— Погасить фонари, — распорядился он, — всем к стене. Вас здесь нет.И вышел.— Ну и туман, — послышался минуту спустя негромкий незнакомый голос.Всем стало немного не по себе. Как будто Решающий Момент уже наступил.Одна Катажина мысленно улыбнулась, так как сразу поняла, что этот голос не что иное, как сильно измененный, но хорошо знакомый (и любимый) голос неотразимого Влодека.Прошло еще несколько секунд, и дверь начала медленно открываться. В узкую щель протиснулась высокая, чуть сгорбленная фигура. Луч света от фонарика заплясал на каменных плитах пола, затем поднялся и упал на одну из скульптур.Высокая фигура приблизилась к бородатому Зевсу, с тупой величавостью пялившему на нее глаза. «Вор» склонился над ним и некоторое время изучал способ его крепления к постаменту. Потом в руках у «преступника» блеснуло лезвие перочинного ножа: чтобы снять фигурку, нужно было вывернуть два старых, сильно заржавевших шурупа. «Вор» работал неторопливо, бесшумно, аккуратно. Время от времени он прерывал свое занятие и прислушивался. Тогда зрители невольно задерживали дыхание и крепче прижимались к стене.«Ах! — думала Катажина, позабыв на миг, что происходит испытание ее способностей. — Какой актер! Какой талант!»Наконец оба шурупа были вывернуты. «Преступник» погасил фонарь, подошел к двери и посмотрел в щелку, словно проверяя, не приближается ли к месту преступления нежелательный свидетель. Потом вернулся к скульптуре и, подсвечивая себе фонариком, снял ее с постамента.— Вот вам! — с торжеством воскликнула великий Альберт. А Пацулка пронзительно засвистел в два пальца.Ибо в тот самый момент, когда «преступник» снимал фигурку Зевса со столбика, случилось то, что должно было случиться. Вначале сверкнула ярко-синяя молния, а затем, четверть секунды спустя, с башенки часовни донесся оглушительный вой — нечто среднее между пением петуха и поросячьим визгом.— Что это? — закричал Влодек.— Что это?! — хором воскликнули Ика и Брошек.— Система «ДН», — грубым голосом ответил Пацулка: такой исход генеральной репетиции взволновал даже его.Великий Альберт упивалась своим триумфом.— Вот так действует система «ДН», — бесстрастно сказала она. — При снятии скульптуры с постамента высвобождается прикрепленная к ее основанию нейлоновая леска. В результате в тайнике опускаются вниз две гирьки. Одна из них, поменьше и полегче, открывает объектив фотоаппарата и включает вспышку; таким образом запечатлевается облик преступника. Одновременно вторая, более тяжелая гиря опускается на сильно надутый воздушный шар. Гиря давит на шар, воздух выталкивает неплотно пригнанную пробку из отверстия в шаре, и раздается довольно-таки пронзительный акустический сигнал. Вот, собственно, и все.— It’s fabulous! — с благоговейным восхищением проговорил Влодек. — Fabulous! Isn’t in?— Да. Фантастика. Просто фантастика! — подтвердила Ика.— Я тобой восхищен, Альберт, — сказал Брошек.— So do I! — воскликнул Влодек. — Я тоже! Я… я…«Вот она — лучшая минута в моей жизни», — подумала Катажина. Но Альберт был тут как тут. И Катажина его устами произнесла:— С вашего разрешения я займусь восстановлением обеих систем. А затем попрошу всех высказать свои замечания.— Помочь тебе? — с готовностью предложил Влодек.В течение нескольких последующих секунд между Катажиной и Альбертом происходила упорнейшая борьба. Победил Альберт. «Сейчас не время для нежностей, работа и чувства несовместимы. Влодек не волк, в лес не убежит». Поэтому вслух Альберт сказала:— Нет, спасибо, — а Катажине даже в голову не пришло, скольким она должна быть обязана Альберту. Влодек впервые получил от ворот поворот и, попав в положение отвергнутого поклонника, сделал для себя немаловажный вывод, а именно: что одним мужским обаянием в данном случае ему ничего не добиться.— Но… — пробормотал он, — ведь я… правда…— Кончай эти телячьи нежности, — бесцеремонно перебила его Ика. — Альберт, мы ждем тебя в сарае.— Правильно, — сказала Альберт. — Я бы тоже избрала главным наблюдательным пунктом сарай. Через пятнадцать минут я к вам присоединюсь.— И откуда все это берется? — в очередной раз удивилась Ика, когда ребята вышли из часовни.— Тут сам черт не разберет, — убежденно сказал Брошек.Следует признать, что их удивление было обоснованным. Ветер, неизвестно когда, стих, а дождь превратился в холодный туман, такой густой и непроницаемый, что уже на расстоянии нескольких шагов очертания деревьев размывались, а человеческие фигуры таяли, не оставляя следа.— Хо-хо, — растерянно сказал Пацулка.Действительно: все куда-то подевалось. Красивый пейзаж, дома, мост, река и лес. Атмосфера стала жуткой и таинственной, точно в фильме ужасов. Казалось, того и гляди раздастся заунывный вой корабельной сирены или испуганный крик человека, подвергнувшегося нападению из-за угла. В таком тумане легкомысленно затеянная игра в охоту на циничных преступников неожиданно приобрела довольно опасный характер.Поэтому к сараю все шли молча и неуверенно. Влодек даже остановился на середине пути.— Идите, — сказал он. — Я подожду Касю.Брошек хотел было возразить, но Пацулка потянул его за рукав.— Это очень мило с твоей стороны, — улыбнулась Влодеку Ика. — Только не забудьте случайно, что мы вас ждем.Следует признать, что ждать им пришлось не очень долго. Время пролетело быстро еще и потому, что в сарае было тепло и уютно, сухое сено пахло чабрецом, а доски — смолой.— Альберт — гений! — задумчиво сказал Брошек.— Мгм, — с энтузиазмом поддержал его Пацулка, деловито, одну за другой отправляя в рот ириски, которые он на всякий случай всегда носил в кармане.Ика окинула Брошека долгим взглядом и спросила подчеркнуто равнодушным тоном:— Она тебе нравится?— Я не говорил, что нравится, — ответил Брошек. — Я сказал, что она гений.В Икином голосе появились опасные нотки.— Я слышала, что ты сказал, — отрезала она. — Вопрос был, нравится ли она тебе.— Ну, — ехидно пробормотал Пацулка и прищурился.— Ты же знаешь, — сказал Брошек, — что блондинки не в моем вкусе.— Я забыла, — небрежно бросила Ика, а мысленно погладила Брошека по щеке, что он, видимо, почувствовал, так как посмотрел на нее с благодарностью и застенчиво улыбнулся.Однако тут же посерьезнел, поскольку в эту минуту в сарай вошли Влодек и Катажина — тихие, задумчивые, пожалуй, даже отсутствующие. Уселись они рядом. Влодек подстелил Катажине свою куртку, а Катажина поблагодарила его телячьим взглядом, заставлявшим подумать, что Альберт неожиданно со скоростью света умчался в космос.— Итак, — сказал Брошек, — приступаем к обсуждению дальнейших планов. Предусмотрены два главных направления, вернее, два разных варианта. Во-первых, план «А», или план-минимум, и во-вторых, план «Б», или план-максимум.— Извини, — пробормотала Катажина, становясь пунцовой, как роза, — я не расслышала.— Каська, — прошипела Ика, — я требую немедленно призвать обратно Альберта. Сентиментальные барышни нам здесь ни к чему.— Эх вы! — загремел Влодек. — Вместо того чтобы выразить благодарность…Катажина взяла его за руку и не позволила договорить.— Спасибо, — шепнула она еще как Катажина. И добавила, уже голосом Альберта:— Извините…Брошек заявил, что Влодек совершенно прав, и от имени всех присутствующих выразил глубочайшую признательность и благодарность «нашему дорогому великому Альберту». Затем он повторил Альберту то, чем не расслышала Катажина, и приступил к детальному изложению обоих планов.— Итак, — сказал он, — и в том, и в другом случае мы исходим из предпосылки, что в печати появится составленная нами заметка, которая должна заманить сюда известно кого . В связи с этим оба плана предусматривают, что с момента публикации упомянутой заметки за всеми появляющимися в окрестностях незнакомцами должен быть установлен строжайший контроль. Будем собирать как можно более полные сведения о каждом замеченном вблизи часовни туристе, составлять описание личности, разузнавать фамилии и адреса, раздобывать автографы.— Каким образом? — поинтересовалась Альберт.— Мы решили, — пояснил Брошек, — что Ика превратится в фанатичную собирательницу автографов.— И что дальше? — спросила Альберт.— Я заведу картотеку, — продолжал Брошек, — в которую мы будем вносить регистрационные номера всех приезжающих сюда двух- и четырехколесных транспортных средств: велосипедов, мотоциклов, легковых автомобилей и экскурсионных автобусов. Кроме того, мы будем в обязательном порядке фотографировать любого, у кого Ика будет брать автограф.— Отлично, — одобрила Альберт.— Таким образом, — не умолкал Брошек, — даже если преступникам удастся похитить помещенные нами в часовню произведения искусства…Тут Пацулка удовлетворенно хмыкнул.— …и даже если, — продолжал развивать свою мысль Брошек, — гениальная западня Альберта нас подведет…— Что ж, всякое может случиться, — проявив высочайшую объективность, вставила Альберт.— …даже в этом случае в наших руках останется материал, который сможет очень и очень пригодиться соответствующим органам. По правде говоря, — добавил он, — милиция вряд ли захочет сотрудничать с несовершеннолетними детективами, но тут, вероятно, можно будет рассчитывать на посредничество дяди Бенедикта, который, как известно, криминолог и судебный эксперт. Таким образом, план «А», то есть план-минимум, предполагает передачу вспомогательных материалов следствию.— Это уже кое-что, — сказала Альберт.— Угм, — согласился Пацулка и не без сожаления проглотил последнюю ириску из своего запаса.— А что предусматривает план «Б»? — спросила Альберт.— План «Б», то есть план-максимум, — воодушевленно повысил голос Брошек, — предусматривает непосредственную поимку преступников. В процессе кражи или, на худой конец, с вещественными доказательствами в руках. Этот план исходит из двух предпосылок. Во-первых: мы рассчитываем, что ловушка Альберта в техническом отношении безупречна. Во-вторых: в этом самом сарае, то есть в непосредственной близости от часовни, будет постоянно находиться дежурный, который в нужный момент, подняв тревогу, призовет на помощь остальных, и тогда…— Раз, два — и дело в шляпе! — радостно воскликнул Влодек.— Тихо! — вдруг шикнула на него Ика и, подскочив к двери, распахнула ее настежь. — Ой! — закричала она, в испуге попятившись. — Кто это?!В дверях сарая, на фоне клубящегося тумана, выросла коренастая широкоплечая мужская фигура — типичный навьюченный огромным рюкзаком турист с мрачной физиономией, заросшей многодневной щетиной, как у матроса-подводника, вернувшегося из долгого рейса.— Вы кто такой? — снова закричала Ика.Мужчина пожал плечами и, нимало не смутившись, вошел в сарай.— Чего? — рявкнул он, когда Влодек и Брошек загородили ему дорогу.— Извините, — вежливо Брошек, — но сарай принадлежит Вевюрчакам, нашим хозяевам, и я считаю себя обязанным от их имени спросить у вас: что вам здесь нужно?Мужчина покосился на толстую палку, которой забавлялся Пацулка, и сбавил тон.— Елки зеленые! — буркнул он. — Вот морока! Сходите к этим самым Вевюрчакам, они вам скажут. Я на неделю снял сарай и буду здесь жить. Что, нельзя?— Но… — пробормотала Ика.— Никаких «но»! — повысил голос незнакомец и погрозил Ике пальцем. — Я снял этот сарай, заплатил кучу бабок и никого в гости не приглашал. Хочу остаться один. Скатертью дорожка!И уставился на ребят с препротивной усмешкой. Он был довольно толст, но крепко сколочен и, видимо, очень силен. Возможно, на его круглой физиономии когда-нибудь и появлялась приятная улыбка, но в ту минуту такое нельзя было даже вообразить. Заросшее щетиной лицо искривилось в неприятной, можно даже сказать, бандитской гримасе.— Ну? — сказал он. — Вы что, до утра собираетесь тут торчать?— Вы не слишком-то любезны! — с достоинством произнесла Ика.— Гм! — сердито поддержал ее Пацулка.— А мне это и ни к чему, — грубо ответил незнакомец. — Выметайтесь! Чао-какао!Ребятам не оставалось ничего другого, кроме как с достоинством удалиться.Что они и сделали.— Вот вам и первая незадача! — сердито воскликнул Брошек, когда ребята вышли от Вевюрчаков, подтвердивших, что они сдали туристу сарай. — И какой черт его принес? Именно теперь! Именно сюда!— Где же нам теперь дежурить? — расстроилась Ика. — Этот тип еще ничего не может знать о сокровищах, не то я бы голову дала на отсечение, что он как раз и есть преступник. Разве что не циничный, но жестокий и на все способный.— Глупейшее положение! — пробормотала Альберт, напряженно пытаясь что-нибудь придумать.Положение было не только глупейшим, но и почти трагическим. Ко всему прочему туман вместо того, чтобы немного поредеть, еще больше сгустился. Наступили ранние сумерки, а вместе с ними в душу закрадывалось ощущение неясной угрозы и близкой опасности.Источник этой тревоги определить никто не мог, но даже Пацулка весь этот мучительный вечер не находил себе места.Правда, было решено, что бояться нечего, ибо Толстый (как нарекла его Ика) прибыл слишком рано, чтобы его стоило включать в число подозреваемых. Тем не менее вся компания вела себя, как стая галок, завидевших ястреба, — такое сравнение может показаться надуманным, однако оно как нельзя лучше отвечало состоянию друзей.Ужин был приготовлен мамой и Пацулкой и потому превосходен. Несмотря на это, съеден он был без энтузиазма. И никто даже не засмеялся, когда отец посыпал сахаром яичницу с ветчиной, посолил чай с лимоном и заявил, что ужин удался на славу.Немного успокоились ребята только через час после ужина, перед сном. Возможно, потому, что со стороны Великих Гор прилетел ветер, который, правда, принес очередную волну дождя, зато разогнал туман. С веранды, несмотря на темноту, опять можно было разглядеть очертания часовни и светлое пятно сарая. Поэтому дежурить решили на веранде. С завтрашнего утра.И всей пятерки одна только Ика в ту ночь спала как сурок. По-видимому, решающее влияние тут оказала наследственность: Икина мать, по утверждению отца, способна была уснуть даже на винте вертолета или под аккомпанемент десяти тысяч «битлов».Что касается остальных, то Влодек впервые в жизни не мог заснуть и долго размышлял о таких свойствах женской натуры, как ум и бесчувственность. Даже Пацулка, решая важный проблемы, связанные с появлением Толстого, целых восемь минут страдал бессонницей.Больше всех, конечно, мучился Брошек. Минуты ползли, становясь все более длинными, все более пустыми, все более темными, а сон не приходил. Влодек и Пацулка давно уже мерно посапывали, когда Брошека, пребывавшего где-то на границе сна и яви, вдруг осенило.Он сел в постели. Кругом царила тишина. Тишина дождливой ночи, нарушаемая только громким биением его собственного сердца.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Влодек почувствовал себя глубоко оскорбленным.«У-у-ух, — подумал он, — съездить бы разок по этой пиратской роже…»Однако вести себя надлежало сдержанно и культурно.Влодек слегка поклонился.— Здравствуйте. Доброе утро, — вежливо поздоровался он. — Как спалось?Толстый не ответил. Он только кивнул головой и зевнул, аж челюсти хрустнули. Влодека затрясло от злости: до чего же наглый этот бочонок сала!И он не выдержал.— Поосторожнее! — воскликнул он язвительно. — Так и челюсть сломать недолго.— Моя челюсть, что хочу, то и делаю, — рявкнул Толстый и скрылся в глубине сарая.Влодек, выйдя на луг, некоторое время наблюдал за Икой и Катажиной, которые энергично перебрасывались мячом. Пацулка исчез за поворотом дороги, ведущей в Соколицу. Брошек сидел на веранде и «читал книгу».Влодек загляделся на девочек. Чего уж тут скрывать: на добрых пять минут он забыл о циничных преступниках, о планах «А» и «Б», системах «Д» и «ДН» и вообще обо всем на свете. Сам того не сознавая, Влодек блаженно улыбался и прямо-таки таял, словно мороженое на солнышке, а его стальной взгляд стал нежным и мечтательным. Очень уж хороша была Катажина, изящно, словно в танце, кидавшая и ловившая мяч…Справедливости ради следует добавить, что Брошек, заступивший на дежурство и уже несколько минут дрожавший от нетерпения (когда же наконец эти девчонки доберутся до часовни!), поступил столь же безрассудно и безответственно. Он тоже загляделся на девочек и — не станем лукавить — на целых пять минут забыл о системах, планах и циничных преступниках. Сам того не сознавая, он тоже улыбался и таял, а взгляд его стал теплым и мечтательным. Очень уж хороша была Ика, изящно, словно в танце, кидавшая и ловившая мяч…Но… всему приходит конец.Последний раз бросила мяч Катажина. Ика в этот момент была уже метрах в трех-четырех от часовни. Она попыталась поймать мяч, но он выскользнул у нее из рук и покатился к порогу.— Эй! — закричал Влодек. — Осторожней!— Вы куда? — воскликнул Брошек, чтобы еще больше подчеркнуть случайность происходящего.И оба с разных сторон кинулись к часовне, в которой уже скрылись девочки.Через минуту все четверо замерли на пороге, словно превращенные злой силой в каменные изваяния. Но потрясло их даже не то, что преступник (или преступники?) начал действовать. В конце концов, они этого ждали. Надеялись на это. Об этом мечтали.Но даже в самых смелых своих мечтах они не могли вообразить того, что произошло . Того, что произошло в действительности .Преступник дал знать о своем существовании. Зевс и Гера бесследно исчезли. Но не это было самым поразительным. Этого следовало ожидать.А кроме того, произошло нечто непредвиденное. А именно: один из постаментов был пуст, зато на другом ребята увидели незнакомую деревянную фигурку высотой около шестидесяти сантиметров, представляющую собой женщину с прижатыми к груди руками и слегка склоненной головой. Казалось, с ее губ вот-вот сорвутся тихие ласковые слова…Все четверо, оцепенев, смотрели на фигурку. Непонятен и ошеломителен был не только факт ее появления. Ребят поразило также нечто другое. Не требовалось быть ученым или искусствоведом, доктором или магистром, чтобы понять: фигурка — дело рук талантливого художника; короче, она — прекрасна.— Что это? — наконец с трудом выдавил Влодек.— Какая красота! — прошептала Катажина.Брошеку, который любил и хорошо знал настоящую музыку, захотелось сказать, что ему кажется, будто один из хоралов Иоганна Себастьяна Баха воплотился в чудесную статуэтку. Однако он промолчал. Побоялся, что его подымут на смех, — и ошибся. Ике тоже пришло в голову нечто подобное. Но она не успела высказать свою мысль вслух, поскольку в Катажине наконец проснулся холодный и трезвый ум Альберта.— Ни до чего не дотрагиваться, — приказала Альберт. — Первым делом надо проверить, не подвели ли наши системы.Брошек быстро попятился к двери и встал на пороге. Надо было следить, чтобы никто не помешал Альберту.Альберт тем временем молниеносно взобралась на башенку.— Так и есть, — послышался сверху ее печальный голос. — Акустический сигнал не сработал. Шарик сместился.Ика тихонько прыснула. Нервное напряжение предшествующих минут требовало разрядки.— Хи-хи, — засмеялась она. — Надутый шарик нас надул!Альберт легко спрыгнула вниз.— Внимание! — быстро проговорил Брошек. — Тощий на горизонте! И Толстый тоже! — добавил он через минуту.Альберт наклонилась к широкой щели в стене и раздвинула доски.— Поторопись, Альберт! — возбужденно прошептал Брошек. — Они идут сюда.У Альберта задрожали руки. Но она хотела во что бы то ни стало проверить, не подвела ли фотоловушка. Девочка посильнее дернула одну из досок. Раздался глухой треск… Через секунду Альберт выпрямилась и отскочила к двери.— Аппарат что-то зафиксировал, — успела шепотом сообщить она.В этот момент на пороге часовни появился Тощий.Он, видимо, очень спешил и дышал тяжело и хрипло. Из-за его спины выглядывала равнодушная физиономия Толстого. Брошеку показалось, что на этой тупой физиономии промелькнула тень то ли тревоги, то ли недоумения.— В чем дело? — спросил магистр Потомок, входя в часовню. — Что вы здесь делаете?— Да ничего, — буркнул Влодек.— Как это ничего? — закричал магистр.К счастью, у девочек было наготове безотказное девчоночье оружие: наивно вытаращенные удивленные глазки, растерянные улыбки и оглушительная торопливая трескотня.— Понимаете, у нас мячик… — Это затараторила Ика.А Катажина подхватила:— Мячик укатился…И так далее, наперебой, со скоростью, превышающей скорость света— Как покатится!— И к двери!— Прямо сюда!— А мы за ним!— Побежали за мячиком!— Хотели забрать!— И уже собирались уйти…— Но тут ребята…— Наши мальчики…— За нами…— Они хотели нас тут запереть!— Не тут-то было!Мальчики, естественно, молчали. Влодек превосходно играл роль самого старшего и самого умного и всем своим видом показывал, что считает ниже своего достоинства принимать участие в этом бабьем базаре. А Брошек просто внимательно наблюдал за происходящим.У Толстого на лице опять появилось характерное тупое выражение. Он стоял не шевелясь и только машинально потирал подбородок; в промежутках между восклицаниями девочек слышно было шуршание щетины.Магистр же, который опрометью примчался в часовню, будто ей угрожал пожар или еще какая-нибудь страшная напасть, вдруг пришел в отличное настроение.Девчоночья трескотня в первый момент его оглушила. Однако нервы у него оказались крепче, чем можно было подумать.— Эй! Тихо! — загремел он, но тут же любезно поклонился, словно принося свои извинения. — Простите! — произнес он торжественно. — Простите меня за грубость. Но я, правда, испугался за свои барабанные перепонки. Мне показалось, они вот-вот лопнут. Вы согласны, пан… пан… — обратился он к Толстому в надежде, что тот его поддержит, а заодно назовет фамилию.Однако номер не удался. Толстый, хотя и не двигался с места и глядел во все глаза, вступать в разговор явно не собирался.— Э, — презрительно буркнул он.Магистр только махнул рукой.Потом опять повернулся к девочкам — на этот раз с обаятельной улыбкой.— Еще раз прошу прощения, — повторил он. — Но уж слишком стремительно вы сюда ворвались. А ведь эта часовня — замечательный памятник старины, — хриплый и скрипучий голос магистра вдруг стал едва ли не мелодичным, — поистине замечательный, и вдобавок, как справедливо отмечено в печати, хранит в себе необыкновенное сокровище. Так что вести себя здесь следует с величайшей осторожностью.Брошек прищурил глаза.— Какое еще сокровище? — спросил он. — В какой печати?Все четверо замерли, напряженно ожидая ответа.Даже Толстый шагнул вперед и заглянул магистру в глаза. А тот, к удивлению Брошека, именно к нему и обратился.— У вас такой вид, — сказал он, — будто вам ничто не интересует. А между тем ваш бессмысленный взор обращен на подлинное сокровище.Девочки, подтолкнув друг друга локтями, снова дружно затрещали:— Какое сокровище?— Где?— А как оно выглядит?— А из чего оно? Из золота?— Из серебра?Магистр Потомок сделал два шага вперед, торжественно простер руку и указал на деревянную фигурку.— Из дерева, — сказал он. — Это сокровище — деревянное. Вы только посмотрите…— Чего тут смотреть! — пренебрежительно протянул Толстый. — Подумаешь… деревяшка.И тут ребята с изумлением увидели, что магистр на глазах чуть не воспарил в воздух: он замахал длинными руками, а его похожий на пелерину дождевик зашелестел, как огромное крыло. В воздух магистра подняла ярость.— Слепец! — завопил он. — Вы самый настоящий слепец, если увидели в этом просто «деревяшку»! Раз уж бы ничегошеньки не понимаете, да будет вам известно, что это не только прекрасное произведение искусства, но еще и больше деньги!— Деньги? — оживился Толстый.— Да! — горделиво вскинул голову магистр Потомок. — Деньги! Ог-ром-ные!— Откуда вы знаете? — наивным детским голосом спросил Брошек. — Вы уже видели эту фигурку?Магистр на мгновение онемел.— Я-а-а-а? — наконец выдавил он. — Видел ли я ее? Нет! — повысил он голос. — Я ее никогда не видел! Никогда в жизни!«Чего это он так подчеркивает, что никогда ее не видел? — лихорадочно соображал Брошек. — И вообще, откуда здесь взялось это, как он утверждает, сокровище? Ведь все более или менее ценное давным-давно растищили».Магистр с нежностью смотрел на фигурку.— Да ведь достаточно на нее взглянуть! — продолжал он. — Это уникальная вещь! Поистине уникальная! Прекрасное творение неизвестного, но безусловно великого художника.— Это какая-то святая, да? — осторожно спросил Влодек.— Неважно, молодой человек, — ответил магистр. — Важно то, что сотни лет назад искусный резчик по дереву создал эту женскую фигуру. Кто она? Неизвестно. Быть может, святая Анна или святая Катажина. Повторяю, это не имеет значения. По существу, это просто женщина. Добрая, заботливая… хранительница домашнего очага. Может быть, художник изобразил свою мать, может, это портрет его жены… Для нас важна красота скульптуры, ее правда, заключенная в дереве жизнь. Вы это видите? Понимаете?Все молчали. Брошек, вытаращив глаза, смотрел на озаренное радостью и волнением лицо тощего великана.— А откуда, — прохрипел наконец Толстый, — откуда она взялась?— Не знаю, — сказал магистр. — Не знаю.— Скажите, пожалуйста, — очень вежливо и наивно спросила Ика, — если это такое уж сокровище, на него ведь кто-нибудь может позариться?— Э, — махнул рукой великан. — Столько лет оно здесь простояло… постоит еще немного. Я читал, что сюда должна приехать комиссия, и она позаботится о его сохранности.В этот момент издалека, со стороны Великих Гор, прикатились отголоски очередной грозы.— Ой, гроза! — пискнула Альберт голосом испуганной Катажины. — Я боюсь! Бежим!Все молча направились к двери. Никто особо не торопился. Гроза была еще далеко. Магистр Потомок явно медлил и без конца оглядывался, словно мысленно прощался с деревянным изображением озабоченной доброй женщины. Даже Толстый будто задумался. А наша четверка, как ни старалась, не могла скрыть беспокойства. «Что все это значит? Что это может означать?» — крутилась в юных головах одна и та же мысль.Магистр Потомок тщательно закрыл дверь на щеколду, и все спустились вниз. Толстый скрылся в сарае, магистр — в палатке, а ребята, добравшись до веранды, молча уселись на скамейку и осовело уставились друг на друга.— Ну? — спросила наконец Ика.Даже Влодек беспомощно развел руками. Даже Альберт не нашла, что сказать. Первым воспрял духом Брошек.— Пацулка идет! — сказал он с надеждой в голсое.Действительно, Пацулка был уже близко. Маленький колобок довольно комично, но быстро и целенаправленно катился по мосту.Первым делом Пацулка сообщил, что туристы никуда не уехали — у них неполадки со сцеплением. Они ждут механика и играют в бридж.Пацулке пришлось произнести целых шестнадцать слов кряду, что его заметно утомило.Потом он уже только слушал других, сощурив глаза и время от времени улыбаясь. Узнав про исчезновение Зевса и Геры, он помрачнел, однако ненадолго. Хорошее расположение духа быстро к нему вернулось, поскольку для этого были все основания: в ларек завезли «раковые шейки», чем он не преминул воспользоваться.Наконец Брошек, который был основным докладчиком, умолк. После него взяла слово Альберт. Она коротко рассказала, что акустический сигнал подкачал, зато положение гири возле фотоаппарата указывает, что какой-то снимок был сделан.Пацулка, оживившись, поднял кверху палец и устремил на него внимательный взгляд.— О, — произнес он.— Пацулка прав, — сказал Брошек. — Пока нет фотографии, говорить не о чем.— Нелепая история! — воскликнул Влодек.— Не такая уж нелепая, — решительно возразила Альберт. — За ней что-то скрывается.— Интересно, где теперь Пацулкины скульптуры, — задумчиво проговорила Ика.Пацулка улыбнулся с грустной иронией неоцененного современниками художника, который не сомневается в своем таланте, и махнул рукой.— И все-таки, что все это значит?! — раздраженно воскликнул Брошек. — Что это за вор, который крадет жалкие, ничего не стоящие деревяшки ради того, чтобы заменить их настоящим сокровищем?Пацулка угрожающе засопел.— Прости, дорогой Пацулка, — спохватился Брошек. — Конечно же, твои скульптуры грешно называть жалкими деревяшками. Я просто… Но эта новая скульптура… ах, если бы ты ее видел!Пацулка простил Брошека. И задумался. Задумался так глубоко, что угостил всех «раковыми шейками» и сам этого не заметил.Молчание затягивалось. В Великих Горах опять загудели грозовые жернова и заплясали пока еще бледные огненные стрелы. Дождь как будто усилился.Наконец Пацулка принял решение. Он встал, жестом приказав остальным оставаться на месте. Все поняли: ему нужно побыть одному.— Что этот чудила делает? — изумился Влодек.В самом деле! Пацулка направился к палатке магистра. Шел он с видом скучающего ребенка, которого ничто и никто на свете особенно не интересует, но который от нечего делать глазеет по сторонам.Беспечно что-то насвистывая, он сунул голову в палатку.А через минуту (на веранде все затаили дыхание) ребятам представилась следующая картина: Пацулка с магистром прошествовали к часовне и, немного постояв перед входом, вошли внутрь.— Смотрите! — прошептала Ика, хотя ее друзья и так смотрели во все глаза.Из сарая высунулась голова Толстого.— Фу-ты, ну-ты, — вздохнула Ика. — Бред какой-то! Похоже, здесь все друг за другом следят.В самом деле: Толстый вылез из сарая, уселся на завалинке и, уставившись на часовню, замер, как истукан.А Пацулка — тоже как истукан — стоял в часовне и смотрел, смотрел, смотрел. И, вопреки своим привычкам и убеждениям, позволил крайне неприятной волне уныния на несколько долгих мгновений себя захлестнуть. К унынию примешивалась зависть, но прежде всего — неподдельное восхищение и глубокое волнение.Деревянная женщина, склонив голову, смотрела прямо на него, а он не мог оторвать от нее взгляда. Пацулка восхищался неброской красотой и одновременно чуть не плакал от досады. «Никогда, — думал он, — никогда, даже если тысячу лет стараться и мучиться, мне такого не сделать. Но почему?»Магистр Потомок тоже молчал. Пацулка вдруг спохватился, не выдал ли он себя. Ведь магистру достаточно было разок на него взглянуть, чтобы понять: рядом с ним стоит не изнывающий от скуки пацаненок, вздумавший от нечего делать полюбоваться деревянным сокровищем, а человек, у которого есть в этом свой интерес. К счастью, склонившийся над фигуркой магистр забыл не только о Пацулке, но и обо всем на свете.— Теперь вы сами видите, — произнес он каким-то чужим, нездешним голосом, — сколь она прекрасна в своей простоте. Сколько простоты в этой красоте. Это поразительная… поразительная работа.Пацулке ужасно хотелось разделить восторги магистра, но он вовремя прикусил язык. И состроил самую глупую, какую только мог, гримасу.— Э! — это было единственное, что он сказал.Магистр посмотрел на него вначале строго, потом с жалостью. И щелкнул пальцами.— Эх, дети, дети! — прошептал он.Пацулка пробормотал что-то вроде «спасибо» и потопал обратно к веранде, на которой его друзья увлеченно резались в «кинга».Постороннему наблюдателю могло показаться, что картежники по меньшей мере обнаружили в своей компании шулера. На самом же деле вспыхнувшая на веранде ссора к увлекательной игре в «кинга» никакого отношения не имела.— Пацулка что-то знает, — утверждал Брошек. — Держу пари: его опять осенила гениальная идея.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

— Ендрек!Это прозвучало, как удар бича. Пани Краличек была особой решительной.— Нет так нет, — покорно, хотя и не без затаенного раздражения сказал пан Краличек. — Но во всяком случае пускай купит два фонарика. Или три.— Одного тебе мало, Ендрусь? — уже мягче спросила пани Краличек.— Мало! — крикнул Ендрусь и высунулся в окно. — Вечно кто-то куда-то засовывает мои вещи, а потом человек в темноте разбивает себе голову.Брошек уставился на пана Краличека, не в силах вымолвить ни слова, даже поздороваться. Вид у веселого толстяка был весьма жалкий: левый заплывший глаз украшал синяк великолепного сине-зеленого цвета, правая щека была исцарапана, словно он брился бороной, на подбородке красовался второй синяк — поменьше, чем под глазом, но тоже очень внушительный.Брошек с трудом прокашлялся.— Ого! — воскликнул он наконец. — Что случилось?— Ничего. Сам видишь, — вздохнул пан Краличек. — Жажда меня вчера, понимаешь, замучила. Компанию мне никто не захотел составить, и потопал я один выпить пива. Естественно, кто-то из моих дорогих друзей куда-то задевал мой фонарик. И на обратном пути я впотьмах врезался мордой в кусты. Вон там, за мостом.— Кто-то задевал! — язвительно крикнул пан Адольф из-под машины. — Сам небось оставил в городе.— Ничего подобного! — вспылил пан Краличек. — Взял я его. Я точно помню.— Ендрусь! — строго сказала пани Краличек. — Твоя память…— Но на этот раз…— Не кричи! — с улыбкой произнесла пани Краличек, и бедный Ендрусь немедленно замолчал.— Нехоросый Ендрусь пугает мою собацку, — обиженно сказала панна Эвита, потому что спаниель испуганно взвизгнул.— Я плохо вижу в темноте, — пожаловался пан Ендрусь, — но Долек со мной идти отказался, хотя сам тут же куда-то слинял.Неведомая сила вытолкнула пана Адольфа из-под машины.— Ну, знаешь! — завопил он. — Я мотаюсь по всей округе в поисках механика для твоей машины, а ты на меня же всех собак готов повесить! Только из-за того, что я не потащился с тобой дуть какое-то паршивое пиво!— А где он, твой механик? — глупо хихикнул пан Ендрусь. — Его тоже я потерял?— Постыдился бы, Ендрусь! — одернула его пани Краличек.Пан Адольф только молча смерил приятеля уничтожающим взглядом и снова исчез под машиной. Но, похоже, руки у него сильно дрожали, и он что-то не то сделал: двор вдруг огласился отчаянным ревом клаксона.Звук был устрашающий. Пан Краличек так и присел, его жена поморщилась и заткнула уши, а самая чувствительная из всех панна Эвита вскочила, выронив спаниеля.Щенку, вероятно, нечасто удавалось вырваться на свободу, поэтому он, радостно завизжав, опрометью куда-то помчался.— Лови его! — крикнула пани Краличек.— Дерзите его! — закричала Эвита.Однако собачка, ловко сманеврировав, проскользнула между растопыренными руками панны Эвиты и Брошека и, протиснувшись в дырку в заборе, с веселым лаем понеслась по круто спускающейся вниз дорожке.Брошек мгновенно понял, куда мчится опьяневший от счастливого ощущения свободы щенок, и на секунду оцепенел. Однако тут же пришел в себя и кинулся за ним. С разбега перемахнув через забор, он в несколько скачков догнал спаниеля. И, точно вратарь на низкий мяч, бросился на него и бесцеремонно схватил за хвост и задние лапы. Щенок жалобно заскулил, а лицо приближающейся панны Эвиты исказила злобная гримаса. Когда же, подбежав к поднимающемуся с земли, бледному от волнения Брошеку, она увидела, что тот поймал собачку буквально в метре от обрывистого берега реки, прямо над тем местом, где бурлил один из грозных водоворотов, то просто разрыдалась.— Бозе мой, Бозе мой! — запричитала она сквозь слезы.Потом схватила собачку на руки. Потом обняла Брошека за шею и… принялась осыпать его лицо жаркими благодарными поцелуями.Брошек замер. В голове у него была полнейшая пустота. На щеках и лбу горели поцелуи. В лицо ударял крепкий запах духов.В этот самый момент опять заревел клаксон, но не в сарае, а на мосту.Там остановилась возвращающаяся с базара машина. Из окна высунулась Икина мать; сидевшая рядом с ней Ика напряженно глядела прямо перед собой.— Эй, Брошек! — крикнула мама. — Можешь не ходить за газетами. Я все купила. Ну и… прими мои поздравления!И машина, проехав по мосту, начала взбираться на другой берег.Брошек не без труда уклонился от дальнейших изъявлений благодарности.И повернул к дому.Обычно расстояние от моста до дома он преодолевал за четыре минуты.Однако на этот раз — хотя ему было о чем рассказать, и новости он нес поистине сенсационные, — Брошек едва переставлял ноги.Дорога заняла у него чуть ли не четверть часа.Уже пробило двенадцать, а следовательно, пришла пора заняться обедом.В тот день кашеварили Катажина с Пацулкой. Тем не менее, когда Брошек доплелся до дома, он застал всех друзей на кухне. Из кухонного окна были видны как сарай, так и часовня, поэтому Влодек мог без зазрения совести покинуть свой пост на веранде, чтобы помочь Катажине чистить картошку. Ика, естественно, к ним присоединилась. И в этом тоже не было ничего удивительного: все, кроме Влодека, сделали небезынтересные открытия, которые следовало немедленно обсудить. Поэтому, несмотря на протесты Пацулки, компания собралась на кухне, где начались страшная кутерьма и дикий галдеж, достигшие апогея, когда Ика сообщила, что Брошек на берегу целовался с очаровательной панной Шпрот.— Может, он любит рыбные консервы? — хихикнул Влодек. — Впрочем… — И осекся.— Что «впрочем»? — спросила Ика, и голос ее опасно дрогнул.Влодек счел за лучшее не продолжать и сосредоточил все свое внимание на очередной картофелине. На мгновение воцарилась тишина, которую Пацулка встретил вздохом истинного облегчения.Именно тогда в кухню вошел Брошек.— Что слышно? Как дела? Вы не представляете, — выпалил он, вымученно улыбаясь и не глядя никому в глаза, — сколько интересного я узнал. Просто не представляете!— Не представляем? — с холодным презрением процедила сквозь зубы Ика.— Я что-то видел, я что-то слышал, — пропел Влодек.— Угу, угу, — подхватил Пацулка.Альберт смотрела на Брошека возмущенно и негодующе. Ика принялась энергично резать лук для салата. Однако Альберт отлично понимала, что слезы на глазах ее ближайшей подруги не только от лука. Поэтому в ее сердце вспыхнул гнев, и этот гнев был страшен, ибо ему сопутствовало отвращение к безнравственной личности.— Ничего не может быть хуже, — сказала Альберт, глядя Брошеку прямо в глаза, — если дурные наклонности начинают проявляться уже в младенческом возрасте.— Ха-ха, — добавил Пацулка.— Чего вы от меня хотите? — спросил Брошек, чувствуя, что его бросает то в жар, то в холод.Альберт приблизилась, ткнулась носом в его щеку и, принюхавшись, брезгливо поморщилась.— От него разит духами! Духами «Шанель»! — со знанием дела сказала она. — Стыд! Стыд и позор! Панна Шпрот очень хороша, не спорю. Но целоваться с этой куколкой на берегу реки, среди бела дня, под самым носом у бедного жениха и у всех на глазах…От такой вопиющей, такой чудовищной несправедливости Брошек на некоторое время утратил способность соображать, говорить и тем более защищаться. Просто молча стоял, попеременно бледнея и краснея.— Оставь его в покое, Альберт, — сказала Ика. — Пусть целуется с кем хочет. Здесь это никого не интересует. — Голос ее задрожал, но она с вызовом повторила: — Никого!— Да вы что! — наконец обрел дар речи Брошек. — С ума посходили? Я и не думал с ней целоваться! Это собака… то есть она меня поцеловала… я спас ее собаку. Иначе она б утонула. Ну и она начала меня целовать… но я… я…— Бедненький! — с убийственной иронией перебила его Альберт. — Он даже на минуту не может выйти один из дома — немедленно попадает в странные переделки! Пожалуй, надо подыскать ему хорошую няню, — с жестокой улыбкой продолжала она, — пускай оберегает его от преследований разнузданных поклонниц!— Эй, ты, Каська! — крикнул Брошек с таким выражением лица, что Катажина испугалась, а Пацулка поспешил оттащить ее в сторону. — Я постараюсь об этом забыть, Альберт, — сказал Брошек, огромным усилием воли беря себя в руки.Но тут Ике окончательно отказала выдержка. Она подскочила к Брошеку и спросила, сверкая почерневшими от ярости глазами:— О чем это ты постараешься забыть? О своих приключениях у реки? О своей лжи? О своей наглости?— Послушай… — начал Брошек.— Не желаю ничего слушать! — крикнула Ика и убежала.Убежала, как поступила бы на ее месте всякая девчонка, которой хочется выплакаться в одиночестве.— Подождите нас, — сказал после долгого молчания Брошек. — Мы сейчас вернемся.Пацулка только презрительно пожал плечами — мол, охота же заниматься такими глупостями! — и категорическим тоном потребовал оливковое масло для салата. Затем окинул взглядом знатока отличный кусок говяжьей вырезки и принялся его разделывать.Брошек прошел по всем комнатам, заглянул даже на чердак. Ики нигде не было. Наконец он нашел ее на веранде. Она не плакала. Она была очень занята: пришивала к босоножке оторвавшуюся пряжку. И держалась так, точно ничего не произошло. На Брошека она не обратила никакого внимания.Глаза и нос у нее, правда, были красные.— Ика! — сказал Брошек. — Даю тебе честное слово: щенок чуть не свалился в реку. Я его спас. А она… ну, в общем…Ика молча боролась с иголкой, не желавшей протыкать кожаный ремешок.— Ой! — вскрикнула она, потому что иголка, проткнув наконец толстую кожу, вонзилась ей в палец.— Дай сюда, — сказал Брошек и, несмотря на сопротивление, мягко, но решительно отобрал у Ики босоножку. — Ты прекрасно знаешь, — продолжал он, умело, как заправский сапожник, прикрепляя пряжку к ремешку, — что моему честному слову можно верить. В герои-любовники я не гожусь, блондинки мне не нравятся. Она просто поставила меня в идиотское положение.— Послушай, — немного смягчившись, сказала Ика, — я не понимаю, чего ради ты передо мной оправдываешься. Меня эта история ни капельки не интересует.Брошек поднял голову и посмотрел Ике прямо в глаза. «Почему ты постоянно надо мной издеваешься? Неужели так уж приятно меня мучить?» — спрашивал он взглядом, полным печали. Но Ика уже улыбалась. Она опять стала такой, как всегда: немного далекой, немного насмешливой и очень близкой.— Спасибо за босоножку! — воскликнула она, вскочив со скамейки, и звонко рассмеялась. — Все, довольно об этом! Пошли на кухню — есть о чем потолковать.На кухне их ждали с нескрываемым нетерпением. Катажине уже давно стало жаль Брошека, и она корила себя за дурацкую альбертовскую привычку, невзирая на лица, резать жестокую правду. А тут еще Влодек признался, что видел всю сцену от начала до конца и полностью подтверждает ее случайный характер.Пацулка сердито покосился на Влодека и покачал головой, явно не одобряя его попытки утаить истину, однако никак больше своего осуждения не выразил: он был занят приготовлением приправы для супа и не счел возможным отрываться от этого важного дела. Зато Катажина пришла в страшное негодование и чуть было не процедила нечто весьма неприятное сухим тоном Альберта. Но как раз в эту секунду она поймала на себе восхищенный взгляд Влодека, отчего гневные слова застряли в глотке, и она немедленно обо всем забыла.Когда Брошек и Ика вошли в кухню, приправа была уже готова, а Влодек дочищал последнюю картофелину. Все сделали вид, будто ничего не произошло.— Итак, — начал Брошек, — кто что интересного может рассказать? По поводу наших дел, — торопливо добавил он, опасаясь, как бы кто-нибудь не вздумал вернуться к идиотской теме поцелуев панны Шпрот.Но на этот раз он зря беспокоился. Как Ика, так и Катажина с Пацулкой немедленно состроили важные и загадочные мины.— Давайте, — сказала Ика. — Начинают Катажина и Пацулка.— Нет, нет! — с притворной скромностью возразила Катажина. — Ты первая.— Я могу подождать, — сказала Ика, но Катажина тут же воскликнула:— Я тоже могу подождать!— У-ух! — рассердился Пацулка и, поставив кастрюлю с картошкой на плиту, кинул туда целую горсть укропа. Потом подошел к своей куртке, висевшей на двери, вытащил из кармана какой-то предмет и, положив его перед Брошеком на стол, невозмутимо приступил к приготовлению салата.— Что это? — спросил Брошек.— Ты разве не видишь? — нахально удивилась Альберт. — Помятый фонарик с разбитым стеклом. Похоже, его использовали вместо молотка или… — она выдержала эффектную паузу, — или дубинки!Брошек так и подпрыгнул.— Где вы это нашли? В лесу?— В лесу, — ответила Альберт с гордой улыбкой.— Там, где пробежала Неизвестная Личность? — возбужденно спросил Брошек.— Ну, — подтвердил Пацулка, бросив на явно взволнованного Брошека быстрый взгляд.Однако Брошек проявил незаурядную выдержку. Он еще не был уверен, что напал на верный след, и решил задать дополнительный вопрос, от которого многое зависело.— А не фонарик ли это магистра Потомка случайно?Ика решительно замотала головой.— Нет, нет. У магистра квадратный, туристский. Совершенно другой.Тогда Брошек встал и оглядел всех присутствующих с таким серьезным выражением лица, что даже Пацулка на миг оторвался от салата.— А теперь послушайте меня, — сказал Брошек. — Я был в доме, где остановились супруги Краличек, пан Адольф и… — он запнулся, — его невеста. Там я узнал, что вчера вечером пан Краличек уходил из дома. Пошел, как утверждает, выпить пива. А вернулся с изукрашенной физиономией, потому что вроде бы кто-то задевал его фонарик, и на обратном пути он в темноте врезался мордой в кусты боярышника за мостом.Влодек присвистнул.— Интересно, — сказала Альберт. — Очень интересно!— Это еще не все, — возбужденно продолжал Брошек. — Как я выяснил, пан Адольф тоже уходил вечером из дома. Якобы за механиком. Но, видно, механика не нашел, поскольку сейчас сам лежит под машиной и возится со сцеплением.— О, — многозначительно сказал Пацулка.Однако девочки недоверчиво переглянулись.— Чепуха, — сказала Ика.— Пан Адольф? — возмутилась Катажина.— Преступники такие не бывают, — убежденно заявила Ика.— Я считаю, — заключила Катажина, — что подозревать его просто глупо.Пацулка сердито открыл банку со сметаной. Попробовал ее и немного смягчился. Поглядев на растерянные физиономии мальчиков, иронически хихикнул. И наконец высказался. Прозвучало это так— Хе-хе-хе…— Это еще почему? — возмутились девочки.Влодек с горькой иронией рассмеялся.— Дамы удивлены? — спросил он в пространство.— Страшно удивлены, — сухо бросил Брошек. — Как можно подозревать такого красавчика?— Воистину, — ехидно засмеялся Влодек. — Подозрения заслуживают только косоглазые, горбатые, пузатые, кривобокие, косматые и вообще только уродливые и несимпатичные…— Это все? — угрожающе спросила Ика.Влодек молча поклонился и повернулся к обществу спиной.— У меня пока все, — холодно произнес Брошек. — И тем не менее я считаю, что следует связать историю с фонариком, по-видимому, оставленным в лесу Неизвестной Личностью, с пропажей фонарика, принадлежащего пану Краличеку. Тем более что ни очаровательного пана Адольфа, ни придурковатого пана Краличека вчера вечером не было дома. И ни у одного из них, похоже, нет алиби.— О, о, о! — многозначительно произнес Пацулка и погрузился в глубокую задумчивость.Задумались и остальные. На улице начинался третий ливень пятницы, а в кухне воцарилась сосредоточенная тишина.Через минуту или две тишина была нарушена легким потрескиваньем, которое постепенно становилось все более громким и даже угрожающим. Правда, шум бьющихся к оконное стекло дождевых струй заглушал этот звук, поэтому довольно долго никто не обращал внимания на то, что происходило на раскаленной плите. Но еще через несколько минут все ощутили какой-то странный запах. Пацулка машинально втянул носом воздух и… все понял.Кухня огласилась его диким воплем:— Бифштексы!Пацулка не ошибся. Над большой сковородой, на которой жарилось четырнадцать ломтей мяса (великолепная говяжья вырезка!), вился отвратительный голубоватый дымок.Чад быстро распространился по кухне, а затем и по всему дому.— Это опять Пацулка? — три минуты спустя спросила с порога кухни Икина мать.— Нет, мама, — сказала Ика. — Это всего-навсего бифштексы.— Жаль, — вздохнула мама. — Мне казалось, они должны были быть к обеду.Никто ей не ответил. Дежурные повара молчали от смущения, остальные — из солидарности.У Пацулки впервые за много лет на глаза навернулись настоящие слезы.Тогда Икина мама весело улыбнулась, обняла Пацулку и погладила его белобрысую вихрастую голову.— Не горюй, Пацулка, — ласково сказала она. — Мы не сомневаемся, что ты великий кулинар.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Никаких «в этом роде»! И вообще, к чему вы меня склоняете? К нарушению закона?Но на магистра не произвели впечатления разумные доводы капрала.— Хорошо! — крикнул он. — Вас не волнует, что может пропасть необычайно ценное произведение искусства, которое, судя по всему, украл этот подонок! Вас не волнует, что будет нанесен огромный ущерб национальному достоянию! Нашему искусству! Нашим финансам! Хорошо, не занимайтесь этим! Я сам… — все больше распаляясь, кричал он, — я сам все сделаю! Даже если вы потом бросите меня в каземат, в темницу, я обыщу сарай! Ну, что вы на это скажете?Капрал с грустью посмотрел на небо.— Я скажу, что сейчас опять польет, — задумчиво произнес он.А потом (совершенно неожиданно для всех) улыбнулся. И пожал плечами.— Где же я для вас, гражданин, найду темницу? Хотя, — строго добавил он, — посадить в случае чего могу.Но в магистре взыграл рыцарский дух Дон Кихота. Теперь уже никакие запреты, никакие угрозы не могли его остановить.— Сажайте! — крикнул он.И, подбежав к сараю, с такой силой ударил в дверь кулаком, что она застонала. И тут опять произошло нечто, чего ни один из свидетелей этой сцены (за исключением Пацулки) никак не ожидал. Дверь сарая распахнулась, и на пороге появился… Толстый. Уставившись, на ошеломленного магистра, он угрожающе шмыгнул носом.— В чем дело? — спросил он. — Чего надо?— Я… я… — заикаясь, пробормотал магистр.— Вижу, что это вы. А если еще раз увижу, пеняйте на себя! — пригрозил Толстый.Потом повернулся к смущенному — без видимых оснований — капралу Стасюреку.— В чем дело, начальник? — взревел Толстый. — По какому праву какие-то психи вламываются в чужие дома и подозревают невинных людей в каких-то произведениях искусства? А?— Ого! — прошептал Пацулка.Толстый осекся и дико посмотрел на Пацулку, а тот нахально подмигнул ему левым глазом. Тогда Толстый вдруг закашлялся. Он кашлял так сильно, что из глаз у него ручьем полились слезы. Выглядело это очень смешно, и капрал явно почувствовал себя увереннее.— Вам что, гражданин, демократия не нравится? — печально спросил он. Потом, внезапно оживившись, строго добавил:— И не шумите, не пугайте детей. Будут потом заикаться и писать в штаны.Толстый перестал кашлять.— Вы, может, думаете, что у меня нет детей? — гораздо вежливее спросил он. — Есть у меня дети, и я прекрасно знаю, что нельзя их пугать. Но почему этот магистрат Потомок…— Магистр! — рявкнул магистр.— Ладно, магистр, — поморщился Толстый. — Почему он клеветает на безвинного человека?— Клевещет, — вздохнул магистр.— За мной никакой вины нету, — продолжал Толстый. — И подозревать себя я никому не позволю. А вы, начальник, если пожелаете… с ордером или без ордера… можете осмотреть мою хату. Сами увидите…Тут следует упомянуть, что в эту минуту начался четвертый пятничный ливень. Дождик, который практически не чувствовался, в мгновение ока превратился в весьма ощутимый — холодный, сильный и противный — дождь. Тем не менее никто не обратил на него внимания. Катажина и Влодек успели присоединиться к Ике и Брошеку, и вся четверка, затаив дыхание, молча ждала дальнейшего развития событий. А магистр Потомок, услыхав предложение Толстого, превратился в изваяние — очень мокрую статую Дон Кихота.Только Пацулка и капрал Стасюрек не растерялись. Пацулка с удовлетворением чихнул, вытер нос и поудобнее уселся на завалинке. А капрал Стасюрек подошел к Толстому.— Ну, если вы настаиваете… — сказал они и исчез в сарае.Магистр, еще не совсем оправившийся от изумления, направился было вслед за капралом, но Толстый преградил ему путь.— Стоп! — сказал он. — Начальник сам управится. Начальник имеет право, а кроме него — никто. Я к себе больше никого пусть не желаю, — заявил он и скрестил на груди руки.Дождь тем временем так разошелся, что капли, отскакивая от лысой макушки магистра Потомка, вздувались аккуратными пузырьками, за которыми Пацулка наблюдал с живым интересом исследователя.Ливень, естественно, заглушал все звуки внутри сарая. Судя по неторопливому движению луча света от фонарика, капрал обыскивал сарай очень тщательно.— Найдет? — шепнула Ика Брошеку.— Тихо! — прошептал в ответ Брошек.— Должен найти, — беззвучно заявил Влодек.— Ой ли? — усомнилась Альберт.А Пацулка улыбался. Правда — что необходимо подчеркнуть, — мысленно.Наконец капрал Стасюрек появился на пороге сарая. Привычным движением поправил ремешок под подбородком и уверенно заявил магистру:— Никаких искусств там нет. — Но потом, видно, пожалев старого человека, который при этих словах вдруг еще больше постарел, добавил уже гораздо мягче: — Попрошу вас в понедельник зайти в отделение. И не волнуйтесь, гражданин.Сказав так, капрал взял велосипед под мышку, козырнул всей компании и загадочно произнес:— Получится так получится.Эта фраза решительно никакого смысла не имела. Капрал снова козырнул, кажется, на этот раз только Толстому, и, широко шагая, направился к мосту.— Мое почтение, мое почтение, — кланялся капралу в спину Толстый.Потом, задрав голову, посмотрел магистру в глаза.— Ну что? — спросил он с издевкой. — Прокол? А?Магистр низко опустил голову.— Простите, — голосом совершенно раздавленного человека произнес он, — но эта скульптура очень много для меня значила. Простите.Толстый пожал плечами, но ничего больше не сказал. И дверь за собой закрыл очень осторожно — отчаяние магистра тронуло даже его.А магистр решил скрыть свое горе от чужих глаз. И, согнувшись в три погибели, стал протискиваться в палатку, что при его росте было делом нелегким.Но тут проявил инициативу Пацулка. Дернув магистра за полу плаща, он протянул руку в направлении часовни.Магистр не понял.— В чем дело, дитя мое? — спросил он, вытирая мокрое (возможно, не только от дождя) лицо.Но Пацулкина физиономия выражала явное нежелание что-либо объяснять. Он и так слишком много говорил в тот день. К счастью, в отличие от магистра, остальные его поняли.— Ах, пан магистр! — воскликнула Ика. — Вы же собирались починить стену в часовне!— Мы уже инструменты приготовили… — сказала Катажина.— Давай быстрее, — шепнул Влодеку Брошек. — Только это может вернуть ему душевное равновесие.— Sure, — пробормотал Влодек. И крикнул магистру: — Бегу за ящиком!Магистр колебался. У него было очень тяжело на душе и не хотелось жить на свете. Но девочки просто-напросто взяли его в плен. Вцепившись одна в правый, другая в левый рукав, они потащили магистра к часовне. И он сдался. Он даже подумал, что, пожалуй, лучше заняться делом, чем в одиночестве предаваться отчаянию.— Не удивляйтесь моему странному поведению, друзья, — сказал он, когда они вошли в часовню, и ребята принялись раскладывать на полу инструменты. (В ящике с инструментами — поскольку он принадлежал великому Альберту — можно было найти практически все, от примитивного молотка до инженерного циркуля и логарифмической линейки.) — Не удивляйтесь, — продолжал магистр, — дело в том, что украденная скульптура… ммм… принадлежала мне…Все, конечно, принялись всячески выказывать удивление, издавать недоуменные восклицания и засыпали магистра вопросами. Один Пацулка, сберегая силы, сохранял невозмутимое спокойствие и дожевывал остатки бобов.— Да, да, — пустился в объяснения магистр. — Вы удивлены, хотя на самом деле ничего удивительного тут нет. Я уже упоминал о циничных преступниках, которые охотятся за ценными произведениями искусства и грабят старые костелы, кладбища и часовни. Так вот: из газет я узнал, что в Черном Камне сделано интересное открытие, и приехал сюда охранять часовню, не надеясь на расторопность официальных лиц. Увы! — печально вздохнул он. — Злоумышленники меня опередили. Часовня была обворована до моего приезда.— Как это? — удивились ребята. На этот раз искренне.— А вот как, — с грустью сказал магистр. — Прибыв на место, я не обнаружил никаких бесценных творений — в часовне были всего лишь две ничего не стоящие фигурки неизвестного происхождения. Видимо, преступники подбросили их, чтобы замести следы.Из угла, где сидел Пацулка, донеслось сердитое фырканье.— Ты что-то сказал, дорогой? — со сладкой улыбочкой осведомилась Ика.Пацулка ответил что-то невразумительное, но явно не слишком вежливое, однако магистр не обратил внимания на этот незначительный эпизод.— И тогда я вспомнил, — продолжал он, — что преступники обычно возвращаются на место преступления — проверить, не упустили ли они чего. Так, по крайней мере, утверждают авторы детективных романов. И я решил убрать эти фигурки…— Те самые, ничего не стоящие? — невинно спросила Ика, покосившись на Пацулку.Магистр тоже поглядел в ту сторону и изумился.— Что с этим ребенком? — спросил он.А дело было в том, что Пацулка в ответ на Икину реплику высунул язык до самого подбородка; взгляд магистра застал его врасплох, и он не успел спрятать язык обратно. И застыл, глупо хлопая глазами.— Пустяки, не обращайте внимания. Этот ребенок — страшный болтун, и у него часто устает язык. А это такая специальная гимнастика, — любезно объяснила Ика.Разъяренный Пацулка спрятал язык и со стуком сдвинул челюсти.— Странно, — пробормотал магистр. И, подбирая нужные инструменты, закончил свой рассказ: — Итак, я снял фигурки с постаментов и взамен поставил самую ценную скульптуру из своей коллекции — я еще во время первой мировой войны спас ее от пожара и с тех пор практически никогда с нею не расставался. Вместе с остальной коллекцией я ее завещал краковскому Национальному музею. Вам следует знать, что она принадлежит к числу уникальнейших музейных экспонатов Европы. Она вышла из мастерской самого Вита Ствоша и в пересчете на деньги стоит как минимум сто тысяч злотых.Тут всеобщее изумление достигло наивысшей точки, и, вероятно, поэтому никто не произнес ни слова. Кроме Пацулки — он был так потрясен, что заговорил.— Рискованно! — сказал Пацулка.— Да, — согласился магистр, и голос у него опять подозрительно задрожал. — Риск был и вправду велик. И не в деньгах тут дело… Но я не сомневался, что смогу уберечь свое сокровище. Я приготовил для преступников западню…— Выслеживаете преступников? Может, вы сыщик? — почти весело спросила Ика.— Нет, нет! Ничего подобного, — вздохнул магистр. — Я всего лишь ученый и собиратель произведений народного искусства. Но в нашем районе месяц назад был ограблен музей религиозной скульптуры. А я — куратор этого музея. И тогда я себе поклялся, что отыщу грабителей. Потому и приехал сюда, приготовил ловушку и…У магистра опять оборвался голос. Он только махнул рукой и уже хотел было приняться за работу, как вдруг в голове у него мелькнула какая-то смутная догадка.— Погодите! — сказал он. — Погодите! Ведь тогда… именно тогда, когда был ограблен наш музей, я видел неподалеку человека, который мне недавно встретился. Совсем недавно… уже здесь… в Черном Камне!— Уж не Толстый ли это случайно? — тихо спросила Альберт.Магистр так и подскочил.— Да! — крикнул он. — Он самый! Кажется, он! Только выглядел он не так… ну конечно, совсем по-другому… И тем не менее это был он! Что делать? — спросил магистр у самого себя. — Что делать? Что теперь делать? — обратился он к ребятам.Четыре головы на мгновение сблизились. Магистр этого не заметил, но Ика, Брошек, Альберт и Влодек успели молниеносно обменяться несколькими фразами. Затем Брошек шепотом спросил о чем-то Пацулку. А Пацулка (почему-то иронически усмехнувшись) кивнул. Иначе говоря, согласился с планом друзей.Ика подошла к магистру и взяла его под руку.— Пан магистр, — твердо сказала она. — Только без паники. Толстый еще не удрал и, похоже, не собирается удирать. Капрал Стасюрек проверил у него документы и, стало быть, знает его фамилию и адрес. Беда в том, что мы не уверены в самом капрале Стасюреке.— Что?! — Магистр был поражен. — Как это может быть?— Все может быть, — сурово изрекла Альберт.— Ну, — подтвердил Пацулка.— Из этого следует, — сказал Брошек, — что первым делом надо все хорошенько обдумать. И только потом сообщать местным властям.— Мне, например, кажется, — сказала Ика, — что я сегодня видела, как капрал Стасюрек в Соколице разговаривал с Толстым.— Не может быть, — прошептал магистр.— Все может быть, — безжалостно напомнила Альберт.— Нет! — горячо возразил магистр Потомок. — Чтобы представитель закона… Не могу поверить!— Мне тоже, честно говоря, не хочется верить, — сказала Ика, — что представитель закона вступил в сговор с преступником. Или позволил себя подкупить. Но в детективных романах такое сплошь и рядом случается… Именно поэтому необходимо установить, не столкнулись ли мы с подобным случаем. Тем более, что, как мы решили, все может быть.Магистр был совершенно ошарашен; в его мозгу вспыхивали страшные подозрения, а душу раздирали противоречивые чувства, и он сам не заметил, как полностью доверился «своим юным друзьям».— Как же быть? — растерянно повторял он. — Как же теперь быть?Брошек снисходительно улыбнулся.— Во-первых, пан магистр, — сказал он, — вы еще кое-что собирались сделать.— Всякую работу надо доводить до конца, — наставительно сказала Альберт.— It’s very important. Isn’t it? — добавил Влодек.— Верно, верно, — без особого энтузиазма согласился магистр.Но, видно, в нем все-таки затеплилась надежда на благополучный исход. Он оживился, глаза засверкали, уныло сгорбленная спина распрямилась.— Итак, мои юные друзья, за дело! — почти весело сказал он и принялся за работу.«Юные друзья», чтобы не мешать магистру, отступили к двери. И, конечно, замолчали. Будто языки проглотили.В часовне воцарилась тишина, пронизанная нетерпеливым ожиданием.Магистр работал быстро, ловко и аккуратно. Он напоминал чувствительного зубного врача, который, причиняя боль пациенту, страдает ничуть не меньше. С досками обращался очень деликатно, гвозди забивал легкими ударами.Так проходила минута за минутой, но… ничего не случалось. Магистр действовал так осторожно, что ни одна доска не скрипнула, не затрещала, не сдвинулась с места, — а ведь именно этого вся пятерка ждала, затаив дыхание.На восьмой минуте томительного ожидания Альберт уже было сделала шаг вперед, чтобы просто ткнуть в спрятанную картину пальцем и «наивно» спросить, что там отстает от стены, как вдруг…Магистр вколачивал уже предпоследний гвоздь, когда у него под руками что-то заскрипело и затрещало.— Это еще что такое?! — насторожившись, воскликнул он и постучал по стене. — Минуточку… — Он буркнул себе под нос: — Странно… Что бы это могло быть? — И стал обстукивать черную, все больше отстающую от стены доску. — Кажется…Магистр вынул из стены черный прямоугольник. Перевернул его, посмотрел на другую сторону…— Люди! — завопил он. — Люди! Что это?!Прислонив картину к постаменту, он торопливо отступил на два шага, и… ноги у него подкосились, лицо побледнело, на лбу выступили капли пота, а глаза подернулись мутной пеленой.— Сердце… — простонал он. — Воды!Однако прежде чем ребята успели подбежать к магистру, к нему вернулась вся его несокрушимая сила. Стремительно повернувшись, он сгреб всех пятерых в охапку и прижал к груди. Затем закружился в коротком танце, напоминающем краковяк в исполнении журавля. И только остановившись, заговорил. Причем как!— Милые вы мои! — горячо восклицал он. — Дорогие! Голубчики! Да понимаете ли вы, что, сами того не ведая (тут «голубчики» многозначительно переглянулись), сами того не ведая, натолкнули меня на след… потрясающий след! Знаете, что перед вами?! Это, правда, не такой шедевр, как моя Бедная Пропавшая… и тем не менее… Поразительная находка! Великое открытие. Истинная сенсация! Это подлинный прикарпатский примитив… очень старый. Пожалуй… пожалуй, самый старый из известных! Понимаете? Вы понимаете?! Возможно, — захлебывался он, — возможно, это начало шестнадцатого века. Или даже, — он понизил голос, — середина пятнадцатого…И умолк, погрузившись в задумчивое созерцание. Но через минуту его снова залихорадило.— Не будем терять время, друзья! — крикнул он. — Мне необходимо съездить в районный центр. Заодно наведу справки о капрале… но главное — я должен сообщить кому следует об этом необычайном, неслыханном…— Мы остаемся здесь. Будем караулить, — перебила его Альберт.— Да, да! — кричал магистр. — Конечно! Вы должны остаться и не спускать с нее глаз! Пока никого близко не подпускайте! Никого! А когда я вернусь…— Установим новую ловушку? — заговорщически улыбнулся Брошек.— Возможно, — засмеялся магистр. — Весьма возможно…Затем он нагнулся к ребятам и понизил голос до шепота:— Пожалуй, это и вправду неплохая идея.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

— Да, почти уверен, и это замечательно: ведь о художниках того времени совсем немного известно. Кем был, как жил это доморощенный живописец? Никто не знает. И никогда не узнает. Быть может, он был необразованным и беспомощным отшельником, как Никифор Криницкий. Или веселым забулдыгой, водившим дружбу с разбойниками… Неизвестно. Зато нет сомнений в том, какой это выдающийся талант! Какой блестящий, своеобразный колорист! Какой самобытный мастер! После него осталась, возможно, одна-единственная картина на дубовой доске, чудом сохранившаяся до той минуты, когда… какое счастье!.. я взял ее в руки! Казалось бы, пустяк (толстая доска размером сто тридцать два на восемьдесят один), но творец этой картины сохранится в нашей памяти навечно. Навечно, — едва слышно повторял магистр Потомок, — навечно.Его темные глаза время от времени заволакивались туманом, губы дрожали. Ика с Брошеком промолчали: они решили пока не напоминать магистру ни об одном из забытых им важных дел, понимая, что даже недоступные им чувства заслуживают уважения. К тому же в это чуть прояснившееся субботнее утро картина действительно казалась необыкновенно прекрасной, и на нее можно было неотрывно смотреть, не замечая, как бежит время.Однако время бежало.Катажина с Влодеком уже дошли до киоска, купили газеты, и Влодек отыскал в двух из них заметку о Черном Камне, которая у него вызвала раздражение, а Катажину рассмешила. Потом они не спеша отправились в обратный путь.Примерно в это время Пацулка, сочтя, что бобы готовы, снял кастрюлю с плиты, осторожно слил воду и приступил к недолгой, но основательной дегустации. Тогда же Толстый, что-то жуя, появился на пороге сарая, панна Эвита отправилась с Чарусем погулять и заодно купить газеты, а супруги Краличек решили еще немного вздремнуть. Пан Адольф же, громко и не слишком сдержанно сетуя на судьбу, готовился к решительной схватке с тросом сцепления.Спустя еще некоторое время Катажина и Влодек, повстречавшиеся возле моста с панной Эвитой, начали взбираться в гору.Пан Краличек, вняв категорическому требованию супруги, встал, чтобы приготовить обоим завтрак.А пан Адольф залез под машину, не без отвращения посмотрел на трос и решил, что имеет право еще полчасика поспать. Причем… под машиной.Пацулка, убедившись, что бобы удались на славу, пересыпал их из кастрюли в целлофановый мешочек и вышел на веранду поглядеть, что происходит на свете. Увидев приближающуюся к дому парочку, то есть Катажину и Влодека, он одобрительно хмыкнул. Следует заметить, что Пацулка любил красивых людей, а Кася и Влодек смотрелись просто замечательно. Кстати, ценя чужую красоту, Пацулка считал ниже своего достоинства заниматься собственной внешностью (к которой, надо сказать, относился весьма критически).Поэтому, когда Катажина с Влодеком поднялись на веранду, он в порыве великодушия отсыпал им почти четверть содержимого своего мешочка. Тогда Катажина вытащила из кармана бумажный кулек и с нежной улыбкой вручила его Пацулке. Пацулка даже застонал от волнения. В пакетике были «раковые шейки». Целых двести пятьдесят грамм!«Да, Альберт тоже великий человек с благородным сердцем», — подумал он.— Где магистр, Пацулка? — спросил Влодек. — В часовне?— Только не цепляйся к нему, Влодечек, — попросила Катажина.Пацулка вопросительно поднял бровь. Тогда Влодек, ни слова не говоря, протянул ему газету и указал на заметку, озаглавленную «НОВОЕ ОТКРЫТИЕ В ЧЕРНОМ КАМНЕ». Пацулка прочел ее, усмехнулся, покачал головой и напоследок небрежно махнул рукой.— Видишь? — сказала Катажина Влодеку. — Пацулка со мной согласен: пожилым людям следует прощать их странности.Влодек сердито пожал плечами.— May be, — пробормотал он. — Хотя… порядочные люди так не поступают. В любом случае я хочу услышать, что он на это скажет. Пошли.— И все-таки обещай мне… — начала Катажина.— Я это уже слышал, — не дал ей договорить Влодек. — Ты идешь? — спросил он Пацулку.Пацулка отрицательно покачал головой.Влодек и Катажина отправились в часовню вдвоем. Катажина все-таки заставила Влодека пообещать, что — ради нее! — он ни в коем случае не станет досаждать магистру.Пацулка наблюдал за ними с добродушной улыбкой: двухлетнему малышу было ясно, что скажет на это Влодек.— Ну… если ты… — торжественно произнес Влодек. — Если ради тебя…Остальное он выразил взглядом, отчего щеки Катажины стали цвета губной помады номер три фирмы Елены Рубинштейн.Пацулка проследил, как они вошли в часовню, и перевел взгляд на Толстого. Толстый, покончив с завтраком, сидел на завалинке и бессмысленно таращился в небо. В глазах у Пацулки вспыхнули яркие огоньки. Прихватив мешочек с бобами, он не спеша потопал к сараю.Остановившись перед Толстым, Пацулка вежливо поклонился и вместо «здравствуйте» сказал «ку-ку». Толстый смерил его сердитым взглядом, но указал место рядом с собой. И принялся раскуривать трубку. Тогда Пацулка протянул ему мешочек. Толстый отложил трубку, запустил в мешочек лапу и набрал целую горсть объемом в поллитра.Потом он угрожающе произнес:— Вообще-то ты поосторожнее. И похитрей тебя садились в калошу.— Э-э-э, — ухмыльнулся Пацулка.В часовне Влодек и Катажина молча наблюдали за магистром, который, покончив с первым беглым осмотром картины, бережно устанавливал ее на прежнее место.Ика и Брошек тем временем погрузились в чтение газет. На их лицах изредка появлялись улыбки — вполне добродушные. Понятно было, что они разделяют точку зрения Катажины и Пацулки.Один Влодек все еще дулся на магистра. В конце концов он отобрал у друзей газеты, в которых была напечатана заметка о Черном Камне, и вручил их магистру.— Пан магистр, — сказал он, — вот вам первые любопытные сообщения о вашем великом открытии.Магистр Потомок немедленно оторвал восхищенный взгляд от картины. Щеки его залились темным румянцем.— Где?! — воскликнул он и схватил газеты.Подойдя к двери, где было немного светлее, он прочел каждую заметку по два раза. Потом, провияв, гордо поглядел на ребят. В эту минуту он был как две капли воды похож на Дон Кихота, одержавшего победу над великанами.— Вы читали? — спросил он. — Читали? Послушайте!И прочел следующее:НОВОЕ ОТКРЫТИЕ В ЧЕРНОМ КАМНЕ(От нашего специального корреспондента) Вчера в Черном Камне близ Соколицы было сделано новое поразительное открытие, в очередной раз подтверждающее высказанное нами предположение о культурном богатстве южных районов Польши — богатстве, зачастую еще недоступном общественности. Так, известный исследователь и собиратель произведений народного творчества магистр Алджернон Потомок, проводя изыскания в окрестностях Соколицы, обнаружил в заброшенной старой часовне в Черном Камне уникальное произведение искусства, а именно: необычайно ценную картину художника-примитивиста, относящуюся, по-видимому, к концу пятнадцатого — началу шестнадцатого века. Эта написанная на доске, прекрасно сохранившаяся картина, великолепная по колориту, отличается исключительным своеобразием. Открытие магистра Потомка — событие, по своей значимости выходящее за пределы нашей страны. Полностью оценить художественное и научное значение открытия пока не представляется возможным. Но уже сейчас следует от лица всего нашего общества принести сердечные поздравления и выразить благодарность заслуженному исследователю магистру Алджернону Потомку.Голос магистра, зачитывающего хвалебный гимн во славу заслуженного исследователя, дважды обрывался от волнения, но под конец зазвучал торжественно и чисто — точь-в-точь как победные фанфары на олимпийском стадионе.— Ну и что вы на это скажете? — с гордостью вопросил магистр. — Мастерски написанная заметка, настоящее литературное произведение. Все тут есть: и оценка по заслугам, и богатая информация, и сжатая, ясная манера изложения. Вы согласны?— Конечно, — подтвердил Брошек, — но…— Но, — резко перебил его Влодек, — хотелось бы знать, кто автор этого замечательного литературного произведения? Кто он, этот «специальный корреспондент»?— Как кто? — изумился магистр. — Разумеется, я!Воцарилась тишина. Иного ответа, собственно, никто и не ждал. Но в устах магистра Потомка эти слова прозвучали наивно и так комично, что всем, не исключая Влодека, безумно захотелось расхохотаться. Чего делать ни в коем случае не следовало. Магистр тем временем принялся читать вслух эту же заметку, напечатанную в другой газете. Он читал, держа газету в вытянутой руке, а вторую руку прижав к сердцу. В часовне раздались покашливание и сдавленный смех. К счастью, магистр слышал только себя, и эти звуки ему нисколько не мешали.— …открытие магистра Потомка, — читал он проникновенным басом, — событие…В этот момент в часовне вспыхнул ослепительно яркий свет, подобный синей вспышке молнии. Магистр умолк, а ребята зажмурились в ожидании удара грома.Однако вместо грома за дверью послышался жалобный и усталый, но довольно приятный голос:— Хороший… ой… получится снимок. Магистр Алджернон Потомок… ой… если не ошибаюсь? Попрошу… ой… не шевелиться. Повторим!Опять полумрак часовни озарила вспышка, осветившая лицо магистра, успевшего повернуться к двери.— Фоторепортер, — шепнула Ика, давясь от смеха. — Почему только он так ойкает?Она не ошиблась. Минуту спустя порог часовни переступил очередной кандидат в альбом достопримечательностей нынешнего лета: крохотный человечек со старческим лицом, молодыми глазами и венчиком седых волос на макушке. Его шею опутывало множество ремешков, на которых болтались разной величины фотоаппараты и мощная батарея, подключенная к вспышке. Поэтому не было ничего удивительного в том, что фоторепортер казался смертельно усталым и издавал жалобные стоны.— Ой… — сказал человечек, — моя фамилия Мицкевич. Конечно… ой… не тот, а другой, из Центрального… ой… фотоагентства. Ага, — продолжал он, страдальчески морщась, — значит, вот она, эта картинка… Сейчас мы ее… Чик! Раз… ой… два! Чик… три, четыре, пять… А это кто? — спросил он у магистра, указывая на скромно отошедших в сторонку молодых людей. — Это… ой!— Никакие не «ой»! — грозно сказала Ика.— Ой, извините, — сказал человечек. — Вы меня неправильно поняли… ой… я хотел спросить, ваше ли это потомство, пан магистр?— Мое потомство? — недоуменно переспросил магистр.— Немедленно перестаньте ойкать! — решительно потребовала Ика.Фоторепортер Мицкевич покорно кивнул.— Сейчас, сейчас! — смиренно пообещал он.А затем повел себя как-то странно. А именно: сел на пол и молниеносно стянул с ног новенькие кроссовки.— Уф-ф! — вздохнул он, с наслаждением шевеля пальцами в чистехоньких белых носках. — Уф-ф… понимаете ли, при моем росте… у меня должен был бы быть самое большее тридцать восьмой размер. Но, к сожалению, это не так… уфф… ноги у меня нормальные.— Извините, — сказала Альберт, — но меня это интересует исключительно с научной точки зрения. Вы что, без ойканья и уффканья говорить не можете?Фоторепортер рассмеялся и тут же снова погрустнел.— Честно говоря, не могу.— Почему? — удивилась Альберт.— А потому, — объяснил Мицкевич, — что размер у меня, как я уже сказал, немаленький, самый ходовой. И поэтому о хорошей, удобной обуви даже мечтать не приходится. Какой-то я невезучий. Не успеваю войти в магазин, мой размер кончается. А достать приличные кроссовки… сами знаете. Вдобавок, хоть ноги у меня и нормальные, чувствительность у них ненормальная. Теперь понимаете?И обвел печальным взглядом ноги стоявших перед ним ребят.— Боже правый! — крикнул он. — Откуда у вас такие чудесные кроссовки?— Хе-хе, — сказал Влодек. — Вы разве не знаете, что кроссовки покупают зимой?— А где же я сейчас возьму зиму? — простонал фоторепортер.Ике стало жаль забавного человечка.— У вас хорошая фамилия, — сказала она, — а продавец в соколицком обувном магазине большой любитель поэзии. Загляните туда, пусть пошарит у себя под прилавком.В душе фоторепортера, видно, вспыхнула надежда. Быстро надев кроссовки и даже не потрудившись их зашнуровать, он вскочил и торопливо проговорил:— Ну, я свое дело сделал. Отличный получится фоторепортажик. Подписи придумаем в редакции. Мое почтение, спасибо, до свидания! В случае чего я к вашим услугам!И неуклюже затрусил к стоявшей внизу, возле моста, редакционной «варшаве». Видимо, посчитал, что выполнил свой долг и может со спокойной совестью заняться личными делами.Отойдя на некоторое расстояние, он энергично помахал маленькой ладошкой, отчего фотоаппараты у него на груди и боках забавно подпрыгнули.Зрелище было очень смешное, и столпившиеся на пороге часовни за спиной магистра «молодые люди» громко расхохотались. И тут магистр заговорил.За все время пребывания фоторепортера в часовне он не проронил ни слова. Это было понятно: вначале магистр позировал, а потом, вероятно, внутренне готовился к пространным объяснениям и подробным ответам на вопросы «что, когда и как», — короче, рассчитывал дать обстоятельное интервью. Поэтому внезапное бегство пана Мицкевича его страшно удивило. От изумления он на некоторое время лишился дара речи. Но потом изумление сменилось яростью, и магистр взорвался.— Послушайте! — закричал он. — Что же это такое? А пояснения? А подписи к снимкам? А интервью?! Эй, послушайте! Вы ведете себя просто возмутительно!— Что-о-о? — едва слышно донеслось снизу.— Воз-му-ти-тель-но! — скандировал побагровевший от гнева магистр. — Воз-му-ти-тель-но!Однако фоторепортер только еще раз дружески помахал рукой и прыгнул в машину, которая немедленно тронулась и через две минуты скрылась за поворотом дороги, ведущей в Соколицу. А магистр еще долго продолжал выкрикивать разные оскорбления в адрес крохотного человечка со знаменитой фамилией.— Какой цинизм! — неистовствовал он. — Какое возмутительное равнодушие! Какое невежество! Какое скудоумие!Неудивительно, что даже Толстый с Пацулкой заинтересовались происходящим. Толстый, кажется, задал Пацулке какой-то вопрос, и Пацулка — о, чудо! — кажется, внятно ему ответил.Ика толкнула Брошека локтем.— Ты не считаешь, — шепотом спросила она, — что Пацулка чересчур рьяно «втирается в доверие» к этому мерзкому толстяку?Брошек озабоченно покачал головой.— Я должен это обдумать, — пробормотал он, чем страшно разозлил Ику.Влодек и Катажина тоже с нескрываемым неодобрением глядели на Пацулку и Толстого, в дружном молчании поднявшихся с завалинки и направившихся к часовне.Однако ребята не успели никак выразить свое негодование. Толстый, приблизившись к часовне, остановился и с ленивым любопытством уставился на магистра.— Что за шум, а драки нет? — помолчав, спросил он противным голосом.Магистр был настолько возмущен поведением фоторепортера Мицкевича, что даже на некоторое время забыл про свою инстинктивную неприязнь к Толстому. Мало того: он обрадовался ему, как закадычному другу! Как человеку, от которого можно ждать понимания и сочувствия!— Дорогой мой! — закричал он, размахивая руками. — Ну скажите: разве это не возмутительно? Ко мне является репортер, притом не откуда-нибудь, а из Центрального фотоагентства… притом носящий фамилию нашего великого поэта! Является, чтобы подготовить фоторепортаж о необычайном открытии, которое я сделал в этой часовне. А вам следует знать, что мое открытие, как справедливо отмечено в печати, имеет значение, выходящее за пределы нашей страны. Это картина! Потрясающее произведение искусства конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века! Позднеготический примитив громадной художественной ценности. Да что я вам объясняю — прочтите сами! — И, вдруг потеряв терпение, сунул в руки Толстому газету.Толстый начал читать. Магистр умолк — и тут только понял, кому излил возмущенную душу. Он растерянно оглядел своих юных друзей: те скрывали напряжение под маской холодного равнодушия.Беззаботно поглядывавший на небо Пацулка внезапно вытянул руку и удивленно покачал головой. Дождь почти прекратился!Толстый читал медленно, внимательно, беззвучно шевеля губами. Магистр нервно сглотнул слюну и попятился, видно, коря себя за необдуманный поступок.Между тем Толстый кончил читать и пожал плечами.— Ну и что? — сказал он. — Чего вы взъелись на этого коротышку с фотоаппаратами?Магистр, не сумев сдержаться, выложил Толстому все свои претензии к фоторепортеру.— Как это чего?! — воскликнул он. — Неужели не понятно? Приезжает какой-то невежда и вместо того, чтобы обстоятельно, с умом и уважением, сфотографировать картину, часовню и… согласитесь… открывателя, через пять минут, даже не извинившись, смывается! И почему?1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

В заключение Брошек поинтересовался мнением Пацулки насчет кое-каких подозрений, возникших у них с Икой относительно особы Толстого.В ответ Пацулка только негромко хихикнул.— Вот черт! — тихо воскликнул Брошек.— Ну, — буркнул Пацулка.В этот момент в долине раздались радостные возгласы, аплодисменты, а кто-то даже запел. Потому что автобус встал на все четыре колеса. В нем зажегся свет, загудел, поторапливая туристов, клаксон, и зазвучал бодрый металлический голос экскурсовода. Кутерьма продолжалась еще добрых пятнадцать минут, потому что несколько пар затерялись в ночной мгле и теперь бежали к автобусу с разных сторон: от моста, от реки и даже из леса.Наконец — в двадцать два часа сорок две минуты — долина огласилась ревом заработавшего мотора. Снопы света от фар пробили темноту, и автобус тронулся в путь.На веранде появился Влодек.— Все в порядке, — сообщил он. — Уж я глядел во все глаза — как наши девочки на «пана Долецека». Ручаюсь: никто из туристов не мог протащить в автобус предмет размером метр тридцать на восемьдесят.— Отлично! — тихо воскликнул Брошек.— А что у вас? — спросил Влодек.— У нас все спо… — начал Брошек, но не договорил: Пацулка схватил его за руку — а хватка у него была железная.Брошек замолчал, и все трое обратились в слух.Рев автобуса уже стих. В долине Черного Камня остались только безмолвные, скрытые ночной темнотой дома, река и лес. Лишь ветер негромко шумел в листве. Но к этой монотонной спокойной мелодии примешивался странный звук. Казалось, плакал ребенок. Или стонал человека. Или повизгивал угодивший в западню зверек.— Что это?! — одновременно спросили девочки в палатке.— Что это? — шепнул Влодек Брошеку.Ребята прислушивались еще несколько секунд, пока Влодек первый не понял, что они на самом деле слышат.— Это же дверь! — крикнул он. — Дверь часовни! Кто ее открыл? Ветер?!Пацулка, не говоря ни слова, скатился с веранды. За ним бросились Брошек и Влодек. Услыхав топот, девочки выскочили из палатки, и через минуту вся пятерка уже стояла перед часовней.Увы! Не ветер распахнул дверь. Ветер только ее дергал, заставляя жалобно поскрипывать железные петли.Хватило одной вспышки фонарика, чтобы понять, кто побывал в часовне: картины на стене не было!— Что с магистром? — испуганно крикнула Ика.Магистр лежал в спальном мешке со связанными руками; голова у него была обмотана какой-то грязной тряпкой. Он извивался, как угорь на прибрежном песке. Едва его освободили, он заревел: «Я их догоню!» — и, не слушая уговоров, вскочил на мопед и помчался вслед за автобусом. Похоже было, он лишился рассудка: выкрикивал бессмысленные, бессвязные слова и, кажется, плакал от ярости.А ребята, естественно, на некоторое время задержались возле часовни.— Не уберегли. Конец, — сказал Влодек.Тогда Пацулка заговорил — во второй раз за этот день.— Нет, — сказал он. — Все еще впереди. Пошли домой. Надо поговорить.Разговор продолжался целый час. Следует особо подчеркнуть, что когда Брошек рассказал, о чем они с Пацулкой беседовали на веранде, то, вопреки ожиданию, не услышал протестующих возгласов и не увидел на лицах друзей недоумения, изумления или возмущения. Правда, восхищения он тоже не увидел. Просто все без лишних эмоций с ним согласились.— Мы с Икой как раз говорили об этом в палатке, — сказала Альберт.А Влодек добавил:— И я почти целый вечер об этом думал. Только не был уверен…Потом приступили к составлению плана действий на следующий день — день решающей схватки с некой персоной, которой решено было отомстить за ложь, мошенничество, преступления и подлость.Задания всем досталсь нелегкие. Даже Ика в ту ночь долго не могла заснуть. Один Пацулка, надевая пижаму, вздохнул с искренним облегчением.— Хорошо, что не пришлось ждать до рассвета, — сонно пробормотал он. — Украли… значит, можно поспать.— Ты что, спятил? — возмутился Брошек.Но Пацулкино замечание вовсе не было лишено смысла.В ВОСКРЕСЕНЬЕ — СОЛНЦЕ! В доме на холме в то утро никого не потребовалось будить, хотя только мама накануне легла рано; кстати, лишь они с Пацулкой спали крепко и ничего плохого во сне не видели.Остальные же вначале долго не могли заснуть. Потом их всю ночь терзали кошмары: погони, преследования, опасности… Даже отца (который отправился спать только на рассвете, начертав на последней странице рукописи слово «КОНЕЦ!») мучили страшные сны. Он сдавал вступительные экзамены в лицей, и препротивная преподавательница физкультуры заявила, что ему не удастся открыть теорию относительности и посему придется стать оперной певицей и выступить на ближайшем фестивале в Сопоте. Затем она велела ему спеть песню «Зачем ты уходишь в синюю даль», а он никак не мог вспомнить мелодию этого известного шлягера.Ика дважды пронзительным криком будила Катажину, однако объяснить, почему она визжала «ай-яй-яй!», так и не сумела.А Влодеку снился кулачный бой с огромным и полосатым, как тигр, утенком Дональдом, завершившийся тем, что Влодек изо всех сил саданул кулаком по стене, и это было вовсе не так забавно, как могло бы показаться со стороны.Ночь вообще была очень неспокойной. В долине бушевал прилетевший с Великих Гор ветер, и каждая минута без сна была заполнена его ревом и хохотом. Это еще больше усугубляло тревогу и мучительное ощущение потерянности. Правда, незадолго до рассвета ветер стих.Рассвет занялся туманный, но постепенно туман начал рассеиваться, сползать по склонам холмов и веткам деревьев на влажные луга и наконец погрузился в волны реки, чтобы спокойно в них утонуть.И над миром засияло солнце!Утреннее огромное ясное солнце. Было пять часов утра.Не прошло и часа, как солнечные лучи проникли сперва в спальню мальчиков, а потом и девочек. Пацулка, почувствовав на лице их теплое прикосновение, мгновенно проснулся, радостно засопел и спустил ноги на пол. Потом в спальне раздалось звонкое чиханье. Так прореагировал на солнце Влодек. Чих прозвучал как выстрел. Брошек подскочил на кровати и завопил:— Руки вверх!А когда понял, что произошло, завопил еще громче:— Да здравствует солнце!Было еще только без двадцати шесть, но кто в такое утро мог долго валяться в кровати! На лугу возле дома ансамбль кузнечиков и шмелей исполнял воскресную утреннюю увертюру. В лесу с самого рассвета гремела мощная птичья оратория. Закружились в утреннем танце белки, а по большой изумрудной поляне на вершине противоположного холма прошествовало небольшое оленье стадо под водительством рогача с серебристой шерстью.Купанье у колодца на таком солнце доставляло истинное наслаждение, хотя вода была еще обжигающе холодна. Тем не менее возле колодца появились и девочки в купальниках, и в течение последующих пяти минут на обливание, обрызгивание и т. п. было израсходовано не меньше двадцати ведер воды.Водные процедуры, естественно, сопровождались приглушенными восклицаниями и смехом. Все ночные призраки при свете солнца немедленно сгинули, и несмотря на то, что день предстоял трудный, а быть может, даже опасный, такое утро вселило во все сердца веру в победу.Потом ребята на скорую руку позавтракали, оставив родителям на столе все, что им причиталось, а также написанную Икой записку, гласившую, что компания спозаранку отправилась по грибы, которые необходимы для улучшения вкусовых качеств Пацулкиного окорока в сметане.После завтрака (то есть в шесть тридцать) вся пятерка собралась на веранде, чтобы в последний раз обсудить детали предстоящего сражения.Тут уж было не до смешков, поддразниваний, подначек и прочих развлечений солнечного воскресного утра. Даже Пацулка сидел с серьезным, если не сказать суровым, видом. Больше того: он решил (для блага общего дела) нарушить один из своих нерушимых принципов. И заговорил.— Что ж, дети! — сказал он. — Игра закончилась. Нам предстоит горячий денек.Остальные молча на него уставились; никому даже в голову не пришло поинтересоваться, где он увидел детей .Первой пришла в себя Альберт.— Пацулка прав, — заявила она. — Сегодня или никогда!— Ой ли? — усомнился Брошек. — Правда, многое указывает на то, что сегодня все решится. Но стопроцентной уверенности нет. Предлагаю набраться терпения…— Ты это хорошо обдумал? — спросил Влодек.— Представь себе! — огрызнулся Брошек.— Только не ссориться! — оборвал их Пацулка, и мальчики немедленно прикусили языки. Тем более что Пацулкуу дружно поддержали девочки.На протяжении последующих тридцати минут был окончательно выверен план действий, и обсуждены различные его варианты (на случай непредвиденного поворота событий).В семь у колодца появился отец, во все горло распевая «Зачем ты уходишь в синюю даль» в манере итальянских оперных певцов конца прошлого века.Немудрено, что мама тут же вскочила с кровати и выбежала во двор в цветастом халатике. Воспользовавшись тем, что ее муж занят исключительно собственной персоной, она надела ему на голову ведро— Талант прорезался? — крикнула она. — Получай же за это, сушеница песчаная!В обычное время подобная сцена вызвала бы на веранде бурю восторга. Однако в то утро ребятам было не до шуток. Как спаведливо заметил Пацулка, «игра закончилась». Поэтому поступок матери был встречен лишь непродолжительными аплодисментами, а поскольку времени было в обрез, пятерка приступила к выполнению заранее намеченного плана действий.Тут необходимо пояснить, что действия эти выглядели совершенно невинными и не могли привлечь внимания окружающих.А именно: Пацулка отправился в Соколицу за газетами. Правда, газеты приходили в киоск только в восемь утра, но, видимо, Пацулка по какой-то причине спешил и вышел из дому раньше обычного.Ика с Альбертом поднялись на пригорок, усыпанный яркими июльскими цветами. Цель их прогулки ни у кого не могла вызвать сомнений: девочки хотели нарвать цветов, чтобы составить несколько букетов. Прежде всего, один букет надлежало преподнести отцу по случаю завершения им своего труда. О матери тоже не следовало забывать. Ну, а на случай, если пан Адольф поправится, и обитатели домика под красной черепичной крышей соберутся в обратный путь, надо было припасти третий букет — прощальный.Влодек с Брошеком тем временем направились за реку к пани Вевюрчак, которая по субботам пекла для своих дачников превосходный домашний хлеб.Заодно они заглянули в домик, крытый красной черепицей, где их весело приветствовал сам пан Адольф; он совершенно оправился и старательно мыл выведенную во двор машину.Пан Адольф сообщил мальчикам, что надеется уехать еще засветло, поскольку пан Ендрусь уже проснулся, а панна Эвита успела подкрасить левый глаз.Обремененные тяжелыми сумками с хлебом, ребята не стали задерживаться, только осведомились, когда можно зайти попрощаться, чем явно очень обрадовали пана Адольфа.Условились на десять часов; пан Адольф выразил надежду, что к тому времени Ендрусь успеет побриться, а Эвита справится со вторым глазом.Проходя мимо луга, на котором девочки собирали цветы, Влодек и Брошек напомнили им про особый, прощальный букет.— Мы таких вещей не забываем! — обиженно крикнула Ика, а горы, небо и лес передразнили ее протяжным эхом.Хлеб был доставлен по назначению, и делать стало вроде как нечего. И вдруг Влодек, сунув руку в карман, забренчал ключами Толстого. Лицо его при этом ровным счетом ничего не выражало, однако Брошек насторожился.— Ты так считаешь? — спросил он.— Не худо бы… — пробормотал Влодек.— Зачем?— На всякий случай. Проверить, там ли она.— Скульптура?— Скульптура.Брошек задумался. Идея Влодека показалась ему чересчур рискованной. Что будет, если Толстый вернется раньше времени? Либо издали увидит, как они заходят в сарай?— Пацулка нам задаст, — пробормотал он наконец.Влодек иронически рассмеялся.— Пацулки испугался? Я могу и один…— А что скажут девочки?— Им необязательно об этом знать.Брошеку затея приятеля явно не нравилась. Не нравилась, и все тут, хотя… была очень заманчива.— Я могу и один! — вызывающе повторил Влодек и добавил презрительно: — Эх ты, пустоцветный трипс!Это подействовало. Брошек в отместку, воспользовавшись лексиконом водителя автобуса, обозвал Влодека бракованным домкратом и поломанным сверлом, после чего оба, нисколько друг на друга не обидевшись, поспешили к сараю: спешить нужно было, чтобы их не остановили родители, и не заметили девочки.В палатке магистра со вчерашнего вечера ничто не изменилось. Самого магистра, как и следовало ожидать, там не было: он либо продолжал преследовать автобус с экскурсантами, либо (что казалось более вероятным) догнал его еще вчера и был задержан за хулиганство.— Poor magister, — с искренним сочувствием вздохнул Влодек. — Воображаю, что он там натворил!— Да уж, — сказал Брошек, озираясь по сторонам и настороженно прислушиваясь.— Ну? — спросил Влодек, который в последний момент почему-то оробел.— Чего ты тянешь? — прикрикнул на него Брошек. — Струсил?Влодек тут же доказал, что ничего не тянет. Щелкнул один, потом второй замок. Молниеносно сняв замки, Влодек бесшумно отворил дверь и проскользнул в сарай. Брошек последовал за ним.В сарае было тихо, тепло и довольно светло. Пахло сеном и смолистыми досками. В просачивающихся сквозь щели ярких солнечных лучах плясали пылинки. У левой стены лежали рюкзак Толстого, аккуратно сложенные одеяла и спиртовка. Справа высилась куча сена.— Где она может быть? — прошептал Брошек.Согласно донесению Пацулки, Толстый спрятал фигурку в постели. Однако под одеялами ничего не было, кроме тонкой соломенной подстилки. Мальчики ошарашенно переглянулись: неужели Толстый их всех провел? Всех, включая капрала Стасюрека? Включая Пацулку?!— Не может быть! — беззвучно произнес Брошек.Оба бросились к стене, где лежало сено. Кроме постели, это было единственное место, где Толстый мог спрятать фигурку. Лихорадочно, но очень осторожно ребята прощупали всю кучу — сантиметр за сантиметром.Тщетно.— Что это может значить? — растерянно спросил Влодек.Брошек хотел что-то ответить, но не успел. Он замер, готовый провалиться сквозь землю от стыда и отчаяния. Влодек застыл с ним рядом. По очень простой причине: они услышали знакомый унылый голос…— Да, что это может значить? — повторил голос вопрос Влодека. — Я имею в виду — что вы здесь делаете, граждане?Голос принадлежал капралу Стасюреку, голова которого (в форменной фуражке с ремешком под подбородком) появилась в зарешеченном оконце сарая. На лице капрала при этом не было ни удивления, ни возмущения — оно только казалось печальней обычного, а улыбка на губах была просто страдальческой.— Кто вас, граждане, сюда впустил? — продолжал Стасюрек.Ни Брошек, ни Влодек не могли выдавить из себя ни слова. В такое дурацкое положение они, кажется, никогда еще не попадали. Им было так стыдно, что ни одному даже в голову не пришло выяснять, кто кого и когда подбил на эту идиотскую авантюру.Оба чувствовали, как их уши, щеки и лбы приобретают окраску садовых маков, если не пурпурных роз.Капрал Стасюрек только покачал головой.— Все ясно, — проворчал он. — А ну сматывайтесь отсюда, граждане, чтоб глаза мои вас не видели. А ключи отдайте.Через минуту сарай был заперт на оба замка, притом каждый — на два поворота. Девочки, к счастью, еще не вернулись. Родителей тоже не было видно. А капрал Стасюрек проявил поразительную деликатность. Забирая у Влодека ключи, он ни словом не укорил ребят и лишь машинально пробормотал:— Попрошу разойтись!И вернулся на свой пост под окном сарая.Тем не менее от случившегося на душе у мальчиков остался крайне неприятный осадок. Утешить себя они могли только одним: капрал Стасюрек в Черном Камне, и в случае непредвиденных осложнений можно будет рассчитывать на его помощь. Но какое слабое это было утешение!На веранду Влодек и Брошек вернулись страшно подавленные.— Ну, и кто мы с тобой после этого? — наконец уныло вопросил Брошек. — Как нас назвать?Влодек только махнул рукой.— Слов жалко! Ну что можно придумать?! Пустоцветные трипсы — слишком мягко.— Ты представляешь, — помолчав, промолвил Брошек, — как будут веселиться девчонки? И что скажет Пацулка?— Может, они не узнают, — прошептал Влодек.— Не говори чепухи! — Брошек почувствовал, как он зол на себя, на Влодека, на весь мир. — Раз уж мы отважились поступить как последние идиоты, нам должно хватить смелости в этом признаться. Ясно?— Как Божий день, — пробормотал Влодек.А день между тем становился все прекраснее. Солнце светило ярко, но не ослепляло, грело, но не обжигало. Приглушенные ненастьем краски засверкали во всем своем летнем великолепии.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Можно было бы радоваться жизни, если бы не эта идиотская история с сараем и капралом.— Ты прав, — поразмыслив, сказал Влодек. — Надо признаться, и не откладывая.— Что мы сейчас и сделаем, — кивнул Брошек. — Вон и девчонки возвращаются, и Пацулка катится.Вскоре Влодеку и Брошеку удалось осуществить свое намерение. Правда, этому предшествовало несколько тягостных минут ожидания. Им пришлось, стиснув зубы, вынести торжественную церемонию вручения цветов родителям, в завершение которой в честь отца и по его пожеланию была исполнена заздравная песнь:Фармакодинамика, фармакодинамика,Слава, слава!Метилксантин, метилксантин,Слава, слава!После двукратного исполнения этого гимна родители поблагодарили детей за цветы и отправились на первую в этом сезоне совместную прогулку.Мама «на всякий случай» прихватила с собой корзинку для грибов, что в любой другой день испортило бы отцу (ненавидевшему собирать грибы) настроение, однако этот день был особый, и ничто не могло его омрачить.Пацулка внезапно почувствовал острую потребность чего-нибудь перекусить и удалился в кухню, откуда через несколько минут вернулся с бутербродом, состоявшим из куска хлеба с повидлом и сыром, украшенного сверху ломтиками огурца в меду.Подкрепившись, Пацулка сказал:— У меня все в порядке. Я говорил с ним. — Потом, устремив суровый взгляд на Брошека и Влодека, спросил: — Ну?Воцарилась пренеприятная тишина. Только тут девочки заметили, какие мрачные физиономии у их друзей.— Что случилось, Влодечек? — встревожилась Катажина. — Ты заболел?— Мгм… гм… понимаешь, — забормотал Влодек.— Немедленно объясни, в чем дело, — приказала Брошеку Ика.Брошек покраснел как пион, но, набравшись решимости, выпалил:— Мы оба отвратительно себя чувствуем. Хуже некуда. Но не потому, что заболели, а из-за того…И в пяти коротких фразах изложил причину их отвратительного самочувствия.Последовавший за этим оглушительный взрыв хохота заставил обоих смущенно потупиться. Девочки буквально рыдали от смеха, а Пацулку пришлось долго колотить по спине — так он кашлял, давился и синел.— Так нам и надо, — шепнул Брошек Влодеку.Влодек ничего не ответил.Наконец все успокоились. Пример подал Пацулка. Он внезапно перестал смеяться, и лицо его приняло серьезное выражение.— Внимание, — сказал он. — Он уже здесь.На веранде мгновенно стало тихо. Ребята увидели приближающийся со стороны Соколицы автомобиль. Он летел как на крыльях; не оставалось сомнений, что это — первая ласточка чудесного воскресного дня, когда дороги заполняются сотнями мотоциклов, автомобилей и велосипедов, а также пешеходов, преспокойно вышагивающих под плакатами типа: «Помните: шоссе — не место для прогулок!»В появлении этоо автомобиля, который оказался обыкновенной серой «октавией», таким образом, не было ничего удивительного. Он бы преспокойно проехал мимо, если б не неожиданная авария: двигатель вдруг хрипло закашлял, зафыркал, загудел и примерно в сотне метров от моста заглох. Машина остановилась, из нее вышел водитель и, открыв капот, стал копаться в моторе.— Да-а-а, — протянула Ика. — Не везет машинам в Черном Камне.— Случайное совпадение, — многозначительно заметила Альберт.Пацулка посмотрел на часы, проглотил последний кусок бутерброда и решительно встал.— Хватит трепаться! — резко сказал он. — Не забывайте о правилах приличия. В доме за рекой уже собирают вещи. Поря идти прощаться. С «октавией» разберемся позже.Эпизод с капралом Стасюреком явно был забыт, поэтому даже Брошек позволил себе слабо улыбнуться.— Сдается мне, Пацулка, — сказал он, — что сегодня ты произнес больше слов, чем за всю свою сознательную жизнь.Пацулка смерил его презрительным взглядом.— Чем говорить глупости, лучше не говорить вообще, — буркнул он.Девочки решили, что прощание с новыми знакомыми требует специальной подготовки. Правда, на этот раз они вертелись перед зеркалом не больше двух минут, после чего вся пятерка поспешил вниз, к мосту.Брошек посмотрел на часы: было восемь минут десятого… Залитая солнцем долина Черного Камня выглядела просто восхитительно.— До чего же тут у нас красиво! — заметил Пацулка, на минутку остановившись на мосту.— Ну, — в один голос подтвердили остальные, и никто даже не заметил комизма ситуации: в тот момент всеобщее внимание было сосредоточено на серой «октавии», водитель которой продолжал возиться с забастовавшим мотором.— Кончайте пялить глаза, — проворчал Пацулка.Во дворе дома под красной черепицей заканчивались приготовления к отъезду. Правда, пан Краличек еще сидел за завтраком, а панна Эвита, хотя был уже одета и накрашена, только начинала причесываться, но все чемоданы были в багажнике, пани Краличек рассчитывалась с хозяевами, а пан Адольф — свеженький, безупречно выбритый, щегольски одетый и благоухающий — кружил по двору с типичным нетерпением водителя, которому хочется поскорей почувствовать в руках руль, а под ногой — педаль газа.Вероятно, поэтому в глазах пана Адольфа (хотя гостей он встретил очень приветливо) промелькнула досада.Зато супруги Краличек были искренне растроганы.— Ах, как это мило! Как вы внимательны! — восклицала пани Краличек чуть ли не со слезами на глазах.А раскрасневшийся от волнения пан Ендрусь извлек из дорожной сумки весь запас сладостей и торжественно принялся угощать ребят. Видно было, что супруги не избалованы таким вниманием.Естественно, началась страшная суматоха. Пани Краличек расцеловала девочек, пан Краличек кинулся пожимать руки мальчикам, а Ике и Альберту даже поцеловал ручки, заставив Ику снисходительно улыбнуться, а Катажину — залиться румянцем. Потом девочки заглянули к панне Эвите; Альберт задержалась в комнате, а Ика почти сразу же вышла из дома и на две-три минуты куда-то исчезла. Мальчики тем временем приблизились к машине, и пан Ендрусь с паном Адольфом стали демонстрировать им двигатель. Точнее, пан Адольф со знанием дела описывал его устройство, а пан Ендрусь ему усердно поддакивал.Пани Краличек решила пополнить прощальное угощение и, сбегав к хозяйке, вернулась с подносом, на котором стояло пять блюдечек клубники со сметаной.— Говорил я вам, — саркастически рассмеялся пан Адольф, — что мы, возможно, уедем еще засветло?— Не волнуйся, дорогой, — довольно резко отозвалась пани Краличек. — Эвита возится еще только с третьим локоном.— Да, вы же не знаете, что вчера случилось! — воскликнула вдруг Альберт. — Вечером, когда здесь были туристы, опять обокрали чаосвню.— Ну да?! — удивился пан Краличек.— Невероятно! — изумился пан Адольф.А пани Краличек не произнесла ни слова, зато побледнела как полотно: казалось, она вот-вот потеряет сознание.— Надо же, — с горечью заметил пан Адольф, — людям дают возможность побыть на природе, а они черт-те чем занимаются.— В Швеции… — начал пан Краличек.— Ендрусь! — крикнула его жена. — Помолчи, ради Бога!Пан Краличек удивился и испугался.— Что с тобой, Зося? — спросил он.— У меня начинается мигрень, — прошептала пани Краличек и скрылась в глубине дома.Пан Ендрусь поспешил за ней; на его глуповатой физиономии появилось выражение столь искреннего беспокойства, что Ика незаметно ткнула Альберта локтем в бок.— Не очень-то подходящая пара, — шепнула она. — Но, кажется, любят друг друга…— Как же это произошло? Хоть какие-нибудь следы остались? Думаете, это кто-нибудь из туристов? — Пан Адольф забросал ребят вопросами, на которые, разумеется, не получил вразумительных ответов.Клубника была уже съедена, когда супруги Краличек вновь появились во дворе. Пани Краличек пыталась улыбаться, а пан Краличек старательно делал вид, что все в порядке.— Ну? — спросил он. — Где же Эвита? Зосенька хочет ехать…— Эвита! — закричал пан Адольф, садясь за руль. — Едем!— Минутоцку, минутоцку, — отозвался хорошо знакомый голос. — Еще один локонцик и корзиноцка с Царусем, и…И вдруг раздался ее полный ужаса вопль:— Царусь! Где Царусь?! Царусь, собаценька, где ты?!И на пороге появилась сама панна Эвита с искаженным от страха и отчаяния лицом. Над левым ухом болталась светлая неподколотая прядь волос, прекрасные глаза были полны слез. В руках она держала корзиночку Чаруся, трагическим жестом указывая вовнутрь.Корзиночка была пуста!— Умоляю! — кричала сквозь слезы панна Эвита. — Поисците его! Он утонет! Или убезит! Или его загрызут собаки! Или дикие коски!Супруги Краличек и пан Адольф обреченно вздохнули. Было ясно: без Чаруся им не уехать. И все трое, дабы оказать помощь рыдающей панне Эвите, нехотя вылезли из машины, в которую уже успели усесться.Пятеро молодых людей бросились на поиски пропавшего щенка куда энергичнее, чем эти трое. Девочки побежали в дом, мальчики принялись обшаривать сарай и садик, а взрослые путались у них под ногами, призывая Чаруся голосами, в которых все заметнее слышалось раздражение.После нескольких минут лихорадочных и беспорядочных поисков Ика и Альберт решительно заявили, что в доме Чарусь спрятаться не мог. Поиски сосредоточились в дровяном сарае, на сеновале и на заднем дворе. Панна Эвита рыдала все жалобнее, пан Ендрусь что-то бормотал себе под нос, а на щеках пана Адольфа выступил кирпичного цвета румянец. Панна Эвита, всхлипывая, заявила, что без Чаруся шагу отсюда не сделает, что он — ее единственная настоящая любовь, и без него ей вообще жить не хочется.— А если он упал в реку? — с холодной усмешкой спросил пан Адольф и скрылся в сарае.— Тогда я сама бросусь в воду! — зарыдала панна Эвита и упала пани Краличек на грудь.Но в этот момент где-то возле машины раздался едва слышный писк.— Тихо! — крикнула Ика.Все замолчали, а Пацулка полез под машину поглядеть, нет ли там собачки. Жалобный писк повторился.— Он здесь! — воскликнула панна Эвита, подбегая к машине.— Тут его нет! — прокричал из-под машины Пацулка.— И тут нету! — объявил Брошек, осмотревший салон автомобиля.— Наверно, он в багажнике! — крикнула Альберт.— Точно! В багажнике! — подтвердила Ика.Пан Адольф, пулей вылетевший из сарая, завопил:— Чепуха!Но панна Эвита, мучимая тревогой за своего любимца, не обратила внимания на это восклицание. Молниеносно вытащив ключ из замка зажигания, она открыла багажник и принялась вышвыривать из него чемоданы и несессеры, в чем ей усердно помогали Брошек и Ика.— Эвита! — крикнул пан Адольф. — Прекрати!И кинулся к ней, но споткнулся о Пацулку, который как раз вылезал из-под машины, и растянулся на земле. Пацулка пронзительно заверещал; пани Краличек, бросившись к нему, испуганно закричала:— Господи! Адольф, что ты сделал бедному ребенку?Багажник уже почти опустел, а Чаруся все еще не было видно. Наконец панна Эвита схватила лежавший на самом дне последний сверток.Пан Адольф с трудом поднимался на ноги, Пацулка выл как милицейская сирена, панна Эвита рыдала, а Ика так неловко взяла у нее из рук сверток, что разорвала бумагу, в которую он был завернут.— Ой! — воскликнула она. — Что это? Какая-то доска!В эту секунду, будто по тревоге, поднятой Пацулкой, к воротам подкатила пепельная «октавия». Из нее вышел водитель — толстый коротышка в светлом костюме с веселыми глазами и безукоризненно выбритыми щеками.— Вы не скажете, как доехать до Вятрува? — спросил он.Никто, однако, не обратил на него внимания, потому что бумага в руках у Ики — не без ее помощи — совсем порвалась. И тогда пани Краличек пронзительно закричала:— Что это? Ендрусь! Гляди!— Нет Царуся! — судорожно всхлипывала панна Эвита. — Где Царусь?Пани Краличек тем временем окончательно высвободила таинственный сверток из бумаги, и в лучах яркого солнца заиграли краски хорошо известной всем картины.— Картина! — воскликнула пани Краличек. — Картина из часовни!— Не нузны мне никакие картины! — рыдала Эвита. — Мне нузен Царусь!Пан Краличек — в отличие от жены — соображал довольно туго, но тут и он кое-что понял. Лицо его налилось кровью, и он яростно взревел:— Картина? Как она сюда попала?!И перевел гневный взгляд на пана Адольфа.— Как сюда попала картина? Может, тебе что-нибудь об этом известно? Может быть, и тут без тебя не обошлось? Может быть, ты наконец объяснишь, почему повсюду, где мы бываем, обязательно что-то пропадает? Отвечай! — зарычал он. — Отвечай, не то убью!Пан Адольф побледнел. Пытаясь уклониться от занесенных над его головой кулаков пана Краличека, он попятился, но наткнулся на стоящих за его спиной Брошека и Влодека, которые с двух сторон схватили его за руки. Пан Адольф изо всех сил рванулся, но… безрезультатно.— Ты вор! — орал пан Краличек. — Подлый… подлый ворюга!До драки дело, к счастью, не дошло: пани Краличек и панна Эвита (которая вдруг забыла про Чаруся) вцепились в разъяренного пана Ендруся.— Пустите, щенки, — прохрипел пан Адольф, на локтях которого все еще висели Брошек и Влодек.— Отпустите его, граждане, — благодушно сказал водитель «октавии», подходя к пану Адольфу.Затем он легким движением деликатно отстранил рвущегося в бой пана Краличек и улыбнулся панне Эвите.Все разом умолкли. Выглянувшая из окна хозяйка испуганно перекрестилась. Пан Адольф, обретя свободу, даже не пошевелился. Только его красивое лицо позеленело и покрылось крупными каплями пота.А водитель «октавии» произнес с любезной улыбкой:— Наконец-то, пан Адольф! Какая приятная встреча! С поличным, при свидетелях… почти на месте преступления. Долго, однако, я ждал этой минуты.— К-кто вы т-такой? — заикаясь, пробормотал пан Адольф.Ика, Альберт, Брошек и Влодек с восхищением смотрели на водителя «октавии», который еще накануне щеголял в весьма странном наряде, был небрит, вел себя по-хамски и получил от них — впрочем, вполне заслуженно, — прозвище Толстого.— Кто вы такой? — повторил пан Адольф.— Хе, — сказал Пацулка.— Поручик Веселый, к вашим услугам, — весело сказал бывший Толстый. — Поручик Веселый из воеводского управления милиции, отдел по борьбе с уголовными преступлениями. Попрощайтесь с друзьями. Прошу в машину.— Пан поручик, мы знать ничего не знали, — затараторила пани Краличек. — Мы правда не знали… Этот человек нас обманул… злоупотребил нашим доверием…— Похоже, не только вашим, — заметил поручик, подхватывая под руку внезапно пошатнувшуюся панну Эвиту.Однако она не грохнулась в обморок, а, отстранив поручика, подошла к пану Адольфу.— Ты вор? — прошептала она. — Ответь!Пан Адольф отвечать явно не собирался. Он смотрел в землю и молчал.Эвита растерянно прижала ладони к вискам.— Вор, — беззвучно произнесла она. — Настоящий вор…И, ничего больше не сказав, пошла к дому. Только тут всем стало ясно, что не Чарусь был главным в ее жизни. У пани Краличек задрожали губы. Она побежала вслед за Эвитой, обняла ее, и обе скрылись за дверью.— Я не буду ни с кем прощаться, — с трудом выговорил пан Адольф и полез в «октавию», где сидели двое в темных костюмах.Через пять минут «октавия» с поручиком Веселым, паном Адольфом и двумя незнакомцами в темных костюмах свернула на шоссе, ведущее в Соколицу.Прежде чем уехать, поручик успел сообщить ребятам, что часов в двенадцать заедет за своими вещами, а заодно привезет магистра Потомка. А также намекнул, что рассчитывает на какое-нибудь «угощеньице»: какао с пенкой или кофе по-турецки.— Будет и то, и другое, — пообещал Пацулка.Ключи поручик попросил отдать капралу Стасюреку (который по его приказанию стережет сарай), на что Влодек смущенно ответил, что это уже сделано.После отъезда «октавии» в доме под красной черепичной крышй делать стало нечего. Ика слазила в погреб за Чарусем, которого спрятала туда в первую минуту всеобщего замешательства, и вручила щенка панне Эвите. Панна Эвита горько и беспомощно расплакалась; пани Краличек стала тихо и ласково ее успокаивать, но ни она, ни Чарусь не могли утешить бедняжку. Супруги Краличек, впрочем, сами были настолько потрясены, что тоже нуждались в утешении.— Я как чувствовала! — твердила пани Краличек. — Что-то мне не давало покоя! Но разве такое могло прийти в голову…А пан Краличек, казалось, все еще не мог поверить в случившееся.— Я так его любил, — тупо повторял он. — Так любил… Так ему доверял…Наконец он немного пришел в себя и заметил молча стоявших рядом ребят.— Значит… значит, это вы! — с горечью сказал он. — Вот они, ваши прощальные цветы…Всем стало ужасно неловко.— Ну, знаете!.. — воскликнула Ика.— Вас мы просто полюбили, — прошептал Брошек.Пан Краличек только махнул рукой, вздохнул и принялся молча собирать раскиданные по двору вещи.Ребятам не оставалось ничего иного, кроме как — из уважения к чужому горю — удалиться.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26