Приключения Бенна Ганна

Р.Ф.ДЕЛДЕРФИЛД ПРИКЛЮЧЕНИЯ БЕНА ГАННА Написано в 1805 году Джеймсом Гокинсом, сквайром, в его доме, впоместье Оттертон, графство Девон. Бен Ганн, в прошлом пират, скончался восемь месяцев тому назад, доживдо весьма почтенного возраста — восьмидесяти лет. Мы похоронили его на маленьком кладбище в Ист-Бэдлей, в том самомприходе, где он родился в 1725 году. Он лежит меньше чем в двадцати ярдахот могилы своей матери, которая дала ему жизнь и сердце которой он, по егособственным словам, разбил. Впрочем, мне всегда сдавалось, что Бенотносился к числу бедняг, склонных взваливать на свои плечи более тяжелоебремя вины, нежели они того заслуживают. Лично я никогда не видел в Бене Ганне пирата. Для меня он всегдаоставался тем человеком, которого я встретил в тот страшный день наОстрове Сокровищ, когда он окликнул меня в лесу и я услышал историю,показавшуюся мне тогда бессвязным набором слов. В конечном счете Бен являлся скорее прислужником, вроде ДарбиМак-Гроу, чем настоящим пиратом, и люди Флинта относились к нему снасмешливым презрением. Вместе с тем он отнюдь не был таким простаком,каким казался. Хитрость, расчетливость и осторожность Бена не разсослужили ему хорошую службу на протяжении его сумбурной жизни. Одинокая жизнь на острове сделала Бена другим человеком, и он никогдабольше не преступал закона. Мы с Беном стали большими друзьями еще задолго до смерти сквайраТрелони и доктора Ливси. Он всегда относился ко мне особенно тепло — ведья первый встретил его на острове. Бен охотно рассказывал мне истории,которые ни за что не поведал бы ни сквайру, ни доктору. И если я теперьпредаю его рассказы гласности, то лишь потому, что он сам разрешил сделатьэто после его смерти. Сдается мне, что Бен, соглашаясь на опубликование своей истории,видел в ней нечто вроде посмертной исповеди. До самых последних дней егоугнетал страх перед возмездием. Мне никак не удавалось убедить Бена, чтосмелое поведение во время борьбы против бунтовщиков с "Испаньолы"полностью искупило все его прегрешения. Вначале я собирался изложить историю Бена Ганна так, как он самповедал ее, но это оказалось мне не по силам. Дело в том, что рассказ Бенаникогда не был стройным и последовательным: он начинал говорить об одном,затем перескакивал на другое. Вместе с тем повествование много потерялобы, если бы не велось от первого лица. Я пошел по среднему пути, позволивсебе произвести отбор эпизодов и изложить их в соответствии со взглядами имышлением Бена. Я уверен, что он ничего не утаивал от меня. Он относился ко мне сполным доверием, и я надеюсь, что оправдал это доверие до конца. К сему: Джим Гопкинс. Поместье Оттертон, 1805 год. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЫН ПРИХОДСКОГО СВЯЩЕННИКА 1 Мне было всего семнадцать лет, когда священник Аллардайс поселился сосвоей семьей в Ист-Бэдлей, приняв приход, предложенный ему новымивладельцами Большого поместья. К тому времени мы уже свыклись с переменами, потому что с тех пор,как умер старый сквайр и имение за отсутствием прямых наследников перешлок Кастерам, в приходе все перевернулось вверх дном. Кастеры и раньше-то,видно, не были хорошими людьми, а внезапное богатство не сделало их лучше.Именно их плохое обращение с мелкими владельцами и арендаторами в округе ипривело к тому, что должность приходского священника оказалась свободной:Гиббинс предпочел стать капелланом у одного из Бофортов, а на его местоприбыл священник Аллардайс с женой и двумя детьми. Я тогда был у Аллардайсов садовником, выполнял для них такжеразличную другую работу, а сверх того помогал отцу, когда начиналисьзимние дожди и требовалось особенно много могил. Священник платил мнефруктами и овощами со своего огорода. Семья у нас была большая, и мать срадостью принимала все, что я только мог принести в дом, тем более чтоновый сквайр запретил собирать на его полях колоски после жатвы. Аллардайсы относились ко мне хорошо, особенно дочь, мисс Далси,прекрасная девушка с независимым характером. Брат Ник был года на два, натри моложе ее и учился в колледже на врача. Мисс Далси очень любила братаи не уставала говорить о его способностях. Тогда я не очень-топрислушивался к ее словам. Знай я, как тесно переплетутся наши с Никомпути в последующие годы, я расспросил бы о нем побольше. Священник был человек прямой, суровый и непреклонный и мастак читатьпроповеди. Мы понимали лишь отдельные слова, когда он говорил с амвона,такой он был ученый. Жена его носила роскошные платья, каких мне никогдане приходилось видеть. Дела мужа ее не занимали, она жила исключительносыном и с малых лет испортила его своим баловством. Зато мисс Далси всегдасопровождала отца в его обходах и меньше чем за месяц стала в приходевсеобщей любимицей. Мы жили в маленьком домике из двух комнат у самой церковной ограды.Кастеры никак не могли собраться ее починить, и зимой грязные ручьи складбища текли через наш двор. Как я уже говорил, в приходе царил полный разброд, а все из-за того,что Кастеры ввели строгий запрет против охоты в своих владениях иогораживали земли, которые при старом сквайре всегда считалисьобщественным выгоном. Зачинщиком всех этих притеснений называли Бэзила Кастера, сына новоговладельца. Ему тогда было лет около двадцати пяти. Высокий, бледный,рыжий, хилого сложения, он чем-то напоминал хорька. Бэзил Кастер твердорешил стать настоящим сквайром и ездил только верхом. Однако он былникудышным наездником и то и дело шлепался с седла наземь. Зато Кастерхорошо стрелял из охотничьего ружья; однажды с расстояния в двести шаговон ранил в руку Эйба Гудинга, когда тот ставил силки на опушке Бэйкерскихзарослей. Эйбу удалось уйти, но пришлось бежать из дому и завербоваться всолдаты, чтобы избежать ссылки за море. А вскоре после этого мой дядяДжейк подстрелил последнего в своей жизни фазана, положив начало событиям,которые забросили меня на другой край света. Но об этом я расскажу чутьдальше. Сначала нужно объяснить, каким образом оказался замешанным во всеэто Ник, сын священника. Через несколько месяцев после того, как приехали Аллардайсы, появилсяи их сыночек. Он набедокурил в Лондоне: променял учение на игру и наскачки и так залез в долги, что сидеть бы ему в долговой тюрьме, если бымать вовремя не подбросила денег. Ник вовсе не производил впечатления неисправимого повесы. Он былрослый, широкоплечий, густые волосы курчавились, на открытом лице веселосияли голубые глаза. Руки Ника белизной и нежностью кожи напоминалиженские, но в силе не уступали рукам нашего кузнеца Неда Саммера, и Никпочти всегда одолевал Неда, когда они летними вечерами затеваликорнуоллскую борьбу на траве. По речи Ника сразу было слышно, что это настоящий джентльмен, однакос нами он держался как с равными. Ник и Бэзил очень скоро стали врагами, и моя семья оказаласьзамешанной в их ссоре, потому что все началось из-за дяди Джейка. Бэзилубил его, да так жестоко и подло это сделал, что стал самым ненавистнымпомещиком во всей округе от Экса до Тэймера. Под Рождество чуть ли не все торговцы дичью в округе уповали наДжейка, и он не жалел сил, чтобы оправдать их надежды — за счет Кастеров.Конечно, это было нехорошо и противозаконно, однако не давало еще праваБэзилу Кастеру расставлять в лесу капканы на людей. Сторожа — другое дело.С ними у нас шел честный поединок, в котором побеждал наиболее ловкий. Нокапкан с зубьями, как у пилы, и с хваткой голодной акулы — от такой штукихоть у кого душа закипит смертельной ненавистью. Однажды ночью Джейк не вернулся домой. Он часто проводил под открытымнебом по два-три дня — когда охотился, когда отсыпался в одном из своихтайников после особенно бурной выпивки, но теперь его отсутствие очень ужзатянулось. Мы отправились на розыски и прочесали чащу до береговых утесовна юге. На второй день поисков мой брат нашел его — мертвого. Дядя Джейкпопал в один из капканов Кастера и истек кровью. Его дворняжка Тафтилежала полумертвая от голода рядом с хозяином и жалобно скулила. Если быДжейк не выучил собаку вести себя тихо на охоте, он еще дожил бы,возможно, до выездного суда. Хоронить Джейка собралось очень много людей, пришли даже изПопплефорда. Много недобрых слов было высказано, и много сумрачныхвзглядов обращалось в сторону помещичьей усадьбы, но дальше этого непошло. Впрочем, нашелся смельчак, который не побоялся выложить то, что унего накопилось на душе. Это был Ник Аллардайс. Ник не участвовал впохоронах, но когда мы с отцом принялись засыпать могилу, он появился накладбище и остановился около нас в раздумье, покуривая длинную виргинскуюсигару. Наконец он сдвинул сигару в угол рта и сдержанно произнес: — Вы, Ганн, по-видимому, не собираетесь посчитаться за брата? Отец поднял голову и осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что егоникто не услышит. — Дом, в котором я живу, принадлежит Кастерам, и ваш отец платит мнеиз десятины, которую получает от Кастеров. Нас дома тринадцать ртов, ивсех-то надо накормить и одеть. Мне ли думать о том, чтобы сводить счеты,мистер Аллардайс? Он был благоразумен, мой отец, и знал свое место. Ник ухмыльнулся и пошел прочь, кивнув мне на прощанье. Он знал, как ясмотрю на это дело, но знал также, думается мне, что в словах моего отцазаключен здравый смысл. В этот миг за оградой послышался стук копыт, и Бэзил Кастер взбежалпо ступенькам и зашагал через могилы туда, где мы работали. Ник замер наместе в нескольких ярдах от нас. Кастер постоял около свежей могилы, похлопывая по тощей ноге своейтяжелой плеткой с набалдашником из слоновой кости, и вдруг рассмеялся. Этобыл резкий, скрипучий смех, заставивший меня вспомнить звук бороны,скребущей по гравию. — Что ж, Ганн, — сказал он, — одним браконьером стало меньше, притом,если я верно слышал, самым отъявленным изо всех них! — Будь у здешних людей хоть капелька мужества, Кастер, лежать бы ивам в этой могиле! — раздельно произнес Ник. Змеиный взгляд Бэзила Кастера скользнул по Нику. Краска залила еголицо, тут же сменившись смертельной бледностью. — Побереги лучше свое остроумие для черни Ковент-Гардена, Аллардайс,а не то как бы не остаться твоему отцу без прихода! — взвизгнул он. Ник стоял все так же неподвижно, не спуская глаз с Бэзила. — Если ты расставишь свою западню для меня или для кого-нибудь изнашей семьи, — произнес он наконец, — я вызову тебя на поединок. Мне всеедино — кулаки, дубинки, пистолеты или шпаги! Я ведь тебе не какой-нибудьльстивый арендатор, Кастер! Я ждал, что Бэзил тут же набросится на него. Он подался вперед, потомвдруг остановился, повернулся кругом, сбежал по кладбищенской лестнице,вскочил в седло и поскакал прочь; только искры засверкали из-под копыт егокобылы. В тот день Ник по-настоящему завоевал мое сердце. Он посеял что-тоновое в моей душе, и этому посеву суждено было дать всходы, которыепродолжали расти даже тогда, когда от могучего тела Ника остался лишьскелет — этот скелет ты видел сам, Джим… 2 О следующей стычке Бэзила и Ника я узнал с чужих слов. Случилась онав ночь Охотничьего бала, который давали в Большой усадьбе наканунеРождества. На этот раз причиной раздора оказалась женщина, красавица миссФейрфилд из Эксминстер-Холл. По-видимому, Ник произвел на балу выгодное впечатление своейвнешностью и искусством танцора. Так или иначе мисс Энн решила стравитьего с Бэзилом. Да и какая хорошенькая женщина не поступит так, еслипредставится случай! Кончилось тем, что молодые люди крепко повздорили, иНик предложил тут же решить дело поединком. Ему явно не терпелось увидеть,какого цвета кровь у Бэзила. Разумеется, до дуэли дело не дошло. Об этом позаботился сквайрКастер. Но он не ограничился этим: вызвав священника Аллардайса, сквайрпредложил ему на выбор — либо священник отправит своего сына обратно вЛондон, а еще лучше за море, либо расстанется с приходом. По этому поводу в доме Аллардайсов состоялся семейный совет. МатьНика была целиком на стороне сына и говорила, что нельзя давать спускуэтим Кастерам. Отважные поступки Ника сделали его героем в наших глазах.Каждый из нас, молодых, только обрадовался бы, увидев Бэзила на носилках.Мы ни минуты не допускали мысли, что Ник может проиграть единоборство. Но священник судил более здраво. Он не собирался терять хорошийприход из-за сына, которого буйный нрав сделал притчей во языцех. Короче,он предложил Нику готовиться к новой жизни в колониях, а пока держатьсяподальше от Бэзила Кастера. Ник встретил это решение без особой радости. Я подозреваю, что мать исестра подбивали его не повиноваться отцу. Мы виделись с ним часто в это время. После случая у могилы Джейка Никстал относиться ко мне с особым расположением и сделал меня чем-то вроделичного слуги. Главной моей обязанностью было доставлять его по ночамдомой из таверны и других злачных мест. Нелегко мне приходилось, когданужно было заставить его, мертвецки пьяного после очередной пирушки,держаться в седле. Однажды мы пустились вперегонки с плимутской почтовойкаретой и чуть было не попали под нее. В другой раз мы загнали стадо коровКастера на посевы. Следующая выдумка Ника заключалась в том, что мынацепили черные маски и под видом разбойников остановили карету наЙеттингтонской дороге. Ник отобрал у ехавшего в карете сидмутскогонотариуса и его жены кошельки, драгоценности и часы, но на следующий жедень отослал добычу владельцам, присовокупив письмо, в котором говорилось,что он прозрел и отныне решил стать честным человеком. Месяца три-четыре мы тешились такого рода забавами, но тут вмешаласьмоя мать. Она пошла к священнику Аллардайсу и заявила, что либо этопрекратится, либо ей придется обратиться к сквайру. На следующий же деньсвященник Аллардайс отправился в Плимут и оплатил сыну проезд на бриге доЧарлстона. Вернувшись, он вручил Нику сотню гиней на дорогу и дал ему тридня срока на то, чтобы собраться в путь. Ник решил ехать. Сдается, беспутная жизнь ему не очень-то нравилась -просто он не мог придумать ничего лучшего. Приняв решение, он тут же началстроить планы. А задумал он стать плантатором в Каролине. Не знаю,собирался ли Ник Аллардайс сеять табак или хлопок, или думал вестихозяйство на английский лад, но только планам его не суждено былоосуществиться, потому что хотя мы в конце концов и очутились в тех краях,но в обществе таких людей, которые сколачивали себе богатство совсем инымипутями и собирали урожай не в поле, а в открытом море. На прощание приятели Ника в Эксетере решили устроить пирушку. Япоехал с ним. Теплой весенней ночью мы возвращались домой через общинные земли. Попути мы проезжали мимо усадьбы Кастеров, лежавшей в двух милях на востокот деревни. Полная луна ярко освещала широкий фасад и портик с колоннами.На западе, где местность понижалась к морю, чернели притихшие леса. И тут Ник предложил такую штуку, которую можно объяснить только тем,что он был еще пьянее меня. — Бен, — сказал он вдруг, — давай-ка сыграем сейчас Кастерам утреннююзорю! Через неделю я буду уже далеко, и мне никогда больше не представитсятакой случай! Не дожидаясь ответа, он пришпорил свою кобылу, ворвался в воротаусадьбы и помчался по главной аллее, стреляя в воздух из пистолетов ичестя во всю глотку Кастеров так, как их, наверное, еще никто не честил. Примерно на полдороге аллея круто поворачивала, и на мгновение япотерял Ника из виду. Наконец я миновал поворот и в тот же миг увиделвыскочивших из усадьбы людей. Их было двое или трое, один из них — тощий ивысокий. Я признал в нем самого Бэзила Кастера. Пожалуй, Ник все-таки был трезвее, чем хотел казаться, потому что онтоже заметил их и круто свернул с аллеи на узкую дорожку, которая веламежду купами рододендронов в сторону большой рощи.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Я готов был повернуть и спасаться бегством, предоставляя Нику самомурасхлебывать заваренную им кашу, но сзади уже подоспел вооруженный сторож.Остался только один свободный путь. Я ринулся следом за Ником и успелпроскочить в рощу перед самым носом у тех, кто выбежал из усадьбы. Под деревьями было темно, как в мешке, и мне пришлось сбавить ход.Шум погони стих. Я подумал, что преследователи вернулись домой, и,привязав пони к дереву, решил отыскать Ника, прежде чем он выкинет ещекакую-нибудь штуку. Это было опрометчивое решение, и оно обошлось мнедорого, но ведь я был еще мальчишкой да к тому же успел привязаться кНику. Через рощу вела узенькая тропка; я двинулся по ней, медленно иосторожно, как учил меня когда-то на охоте дядя Джейк, и дошел донебольшой прогалины. Здесь стояла маленькая хижина, которой сторожапользовались ночью. Только я ступил на прогалину, как из-за деревьев выглянул краешеклуны, и я увидел Бэзила. Он стоял неподвижно перед хижиной, держа ружьенаперевес. В ту же секунду на другом краю поляны в свете луны появился Ник; онвел лошадь в поводу. Кастер круто повернулся и выстрелил, даже невскидывая ружья к плечу. Ник вскрикнул и покачнулся, продолжая держаться за повод, а еголошадь поднялась на дыбы. Я увидел, как Бэзил, швырнув ружье на землю,бросился к Нику, но тут плотные облака заслонили луну, и полянапогрузилась в густой мрак. Я услышал тяжелое дыхание, треск кустарника и рванулся туда. Тутснова выглянула луна, и я увидел Ника. Он прислонился к дереву, а еголошадь беспокойно переступала с ноги на ногу чуть поодаль. Бэзил Кастерстоял на коленях между Ником и лошадью, опираясь на руки и наклонивголову. Крикнув: "Мистер Аллардайс! Это я, Бен!", я подбежал к Нику. В этотмомент Бэзил как-то странно кашлянул и упал замертво на траву. Я обернулсяк Нику — он медленно валился наземь, цепляясь руками за ствол. Даже прислабом лунном свете я видел, что его рубашка и шарф потемнели от крови;правая рука Ника сжимала нож. Размышлять было некогда. На тропе, по которой я пришел, слышалиськрики, шум доносился и со стороны усадьбы. Я подвел к Нику лошадь. — Вы можете сесть в седло? Он ничего не ответил, через силу поднялся на ноги и стал искатьстремя. Я помог ему вдеть левую ногу и подсадил его. Ник вскочил в седло иповалился на шею лошади, а я взялся за повод. Мое былое увлечение охотой спасло нам жизнь в эту ночь. Я зналвладения Кастеров как свои пять пальцев. Мне удалось без труда провестисторожей и выйти через пролом в ограде со стороны Колитон Рейли. По коннойтропе мы добрались до старого форта, и когда в небе над Оттерхедомзарделась заря, были уже на дорожке, ведущей к скалам. Зайдя в густой ельник, я остановился и дал Нику выпить добрый глотокбренди из фляги, подвешенной к седлу. Потом я осмотрел его и увидел, чтопуля вошла в мякоть левой руки. Нетрудно было сообразить, что за нами отсамой поляны должен был протянуться кровавый след и как только совсемрассветет, нас без труда разыщут. Видно, Ник подумал о том же, потому чтоон сказал: — Наложи-ка мне жгут, Бен, пока я не истек кровью… Они в любоймомент могут настигнуть нас. Я срезал ветку и затянул с ее помощью жгут, свитый из его шарфа. Никглотнул еще бренди и попытался изобразить улыбку. — У меня не было выбора, Бен. Либо я его, либо он меня. Ты ведьвидел? Он выстрелил без предупреждения и подбежал прикончить меня! — Нам сейчас некогда говорить об этом, мистер Аллардайс, — ответил я.- Надо найти место, где можно будет укрыть вас, пока я схожу за помощью. — Поступай как знаешь, Бен, — сказал Ник. Инстинкт заставил меня идти к скалам. Примерно в миле от того места,где мы сейчас стояли, начинался глубокий овраг, полого спускающийся кберегу моря. Если нам удастся незаметно добраться до оврага, мы успеемспрятаться в одном из тайников дяди Джейка — маленькой пещере в песчаникенад ручьем, в четверти мили от моря. Прежде всего надо было отделаться от лошади, тем более что подковыоставляли слишком заметный след. Я ссадил Ника и хлестнул как следуеткобылу прутом, погнав ее в сторону Оттерхеда. Нас выручил туман. Дважды Ник терял сознание, но каждый раз тут жеприходил в себя и брел дальше. Мало-помалу, почти через час после того,как бросили лошадь, мы добрались до пещеры Джейка — укромной расщелины спесчаным полом, вход в которую надежно прикрывали плющ и кустарник. Ник был еле жив после перенесенного и лежал совсем без движения, покая раздевал его и промывал рану. Я ослабил жгут и перевязал руку, порвав набинты подкладку куртки Ника. Час или два я еще крепился, но потом и самуснул. Тем временем люди Кастера обшаривали скалы, не подозревая, что мытут же рядом. За час до заката я проснулся и выглянул из пещеры. Кроваво-красноесолнце спускалось к Хэлдонским холмам, кутаясь в тяжелые багровые облака.Я прислушался — с берега доносился какой-то скрипучий звук. Нетрудно былосообразить — то Сэм Редверс крал гравий. Мне сразу стало легче на душе:Сэм превратился в бунтаря с тех пор, как Кастеры прибрали к рукам всеправа на прибрежную полосу, лишив его средств к существованию. Я прополз через кустарник и выглянул из него: совсем рядом орудовалСэм. Заметив меня, он тотчас смекнул, в чем дело, и, продолжая своюработу, постепенно приблизился к кустам. — Я спрятал мистера Аллардайса в пещере Джейка посередине оврага, -сообщил я ему. На лице Сэма отразилось сильное удивление. — А мы считали, что он уже мертв, — ответил он. — Сторожа говорили,что из него кровь хлестала, как из зарезанной свиньи, они прошли по вашимследам до старого форта. И как только вам удалось спуститься по оврагу? — Что происходит в деревне? — спросил я его вместо ответа. — Сквайр Кастер обещал сто гиней тому, кто найдет вас живыми илимертвыми. Этим было сказано все. Я понял, что чуть не все население к западу отДорчестера будет усиленно разыскивать нас. Я объяснил Сэму, что надо сделать. — Прежде всего доставь нам чистые бинты, теплую одежду, одно-дваодеяла и хоть сколько-нибудь еды. Потом дай знать мисс Далси, но только непроговорись никому, где мы укрылись. Я не сомневался, что мисс Далси готова сто миль пройти босиком, чтобыпомочь брату. — Я вернусь, как только стемнеет, — сказал Сэм. — Но к пещереподходить не стану, чтобы не навести никого на след. А положу все в мойкожаный мешок и оставлю его вон под тем утесом. Он показал на большую скалу, возвышавшуюся в таком месте, куда недоходил прилив. — А еще я скажу вот что, Бен, — продолжал он. — Один из васрассчитался сполна с Кастерами, и я этого никогда не забуду. Я вас неброшу, хотя бы мне за это пришлось стоять рядом с вами на суде. Край солнца уже коснулся холмов, и начало темнеть. Я вернулся обратнок пещере и обнаружил Ника сидящим. Он шарил вокруг себя, пытаясь найтифлягу. Я разыскал ее и дал ему выпить глоток, после чего передал то, чтоуслышал от Сэма, и спросил, верно ли я поступил, попросив сообщить обовсем его сестре. Ник пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Видно, его уже начиналаодолевать лихорадка. Вскоре он опять уснул, а я, скрестив ноги, селкараулить у входа в пещеру. Должно быть, я вздремнул, потому что звук шагов по гравию заставилменя вздрогнуть от неожиданности. Я не решался выйти, но тут триждыраздался крик козодоя, причем третий крик последовал с перерывом. Это былодин из наших старых охотничьих сигналов, и я понял, что спокойно могуспускаться на берег. Там меня ждал Сэм с полным мешком всякого добра, а рядом с ним — миссДалси собственной персоной. — Вы подождите, Сэм, — попросила она. — Спрячьтесь пока. Бен приведетменя обратно. Я взял ее за руку и повел вверх по оврагу. За четверть часа мыдобрались до тайника. В пещере царила непроглядная тьма. Слышно было только тяжелое,свистящее дыхание Ника. Сэм догадался положить в мешок потайной фонарь,который я и зажег. Ник лежал на спине, красный от жара, весь в испарине.Мисс Далси велела разобрать мешок, а сама стала разбинтовывать рану. Я какраз выкладывал съестные припасы на выступ и стоял к ней спиной, когдараздался громкий щелчок, и Ник протяжно застонал. Обернувшись, я увидел,что мисс Далси улыбается. — Нашла, — сказала она, показывая мне хирургические щипцы, в которыхбыла зажата пуля Бэзила. Из маленького надреза под самой ключицей Никасочилась кровь. Мисс Далси наложила на обе раны мазь, затем плотно и надежноперевязала их. — Здесь нельзя разжигать огня, — снова обратилась она ко мне. — Япришлю одеяла и побольше теплой одежды. Укрывайте его хорошенько и недавайте шевелить рукой, даже миску держать не давайте. А это возьмитесебе, Бен, вам пригодится. Она протянула мне плитку табаку и короткую глиняную трубочку. — Я буду здесь завтра в это же время, — сказала она на прощанье,когда я отвел ее на берег. 3 Мы провели в пещере девятнадцать дней и двадцать ночей, и не былоночи, чтобы к нам не приходила мисс Далси, когда с Сэмом, когда одна. Иэто несмотря на то, что Кастеры и их подручные день и ночь прочесывалиокрестные деревни и патрулировали побережье. Они знали, что мы где-топоблизости, но так и не смогли нас найти. Я все думал, что, будь у ниххоть капля здравого смысла, они должны были установить наблюдение за миссДалси и проследить ее до ручья. Может, они и пытались, да она ихперехитрила. Так или иначе нас никто не нашел. Тем временем рана Никазаживала с чудесной быстротой. Вы спрашиваете, почему я не взял ноги в руки и не улизнул, раз я небыл замешан в убийстве? Так вот, дело в том, что мне это и голову неприходило, я чувствовал себя надежнее рядом с Ником. Меня брал страх приодной только мысли о том, чтобы расстаться с Ником и обороняться водиночку. Я был молод тогда, теперь мне куда ближе до могилы, но на вопрос,почему я не задал стрекоча из пещеры и не попытался поладить с Кастерами,выдав Ника, могу только сказать, что лучше я убил бы самого себя на месте. И ведь, когда Ник и мисс Далси разработали свой план, Ник предлагалмне покинуть его. Сказал, что мать прислала достаточно денег, чтобы мымогли оба уехать за границу, а если я останусь, он готов поделить со мнойденьги пополам. Но я ответил, что, какой бы путь он ни избрал, его выборподойдет и мне, что я скорее всего попадусь, едва уйду от него, и тольконаведу на его след шерифа и Кастеров. Услышав эти слова, Ник улыбнулся и ответил: — Хорошо, Бен, дружище, я втянул тебя в эту переделку, и я должентебя выручить! Ты поступил, как настоящий товарищ, и я этого никогда незабуду. Ник не счел нужным обсудить свои замыслы со мной, и я только многопозднее узнал, что придумали мисс Далси, ее мать и один их родственник,бывший военный моряк, нашедший себе хорошее местечко на суше, в Плимуте.Весь их план основывался на том, что Ник как-никак без пяти минут врач. И вот однажды вечером Ник велел мне сложить все наши вещи впринесенный мисс Далси саквояж и быть готовым выходить в полночь, кактолько Сэм подаст сигнал. Сказал, что мы поплывем морем, поскольку водныйпуть для нас единственно безопасный. Сперва доберемся до Фалмута напобережье Корнуолла, а там пересядем на военный корабль, который доставитнас через океан в Кингстон, или в Порт-оф-Спейн, или еще какой-нибудьпорт, откуда потом можно будет перебраться в Мэйн. — Свое плавание мы отработаем, — объяснял Ник. — Я в качествесудового врача, ты будешь моим слугой. Тебя никогда не манило море, Бен? Я ответил отрицательно. Мальчишкой я ходил на лов макрели и убедился,что плохо переношу качку. К тому же мне вовсе не улыбалось очутиться наборту военного корабля. Я знал в деревне людей, которые служили на флоте,и все они предпочли бы умереть, чем попасть туда снова. Видно, Ник разгадал мои сомнения, потому что он продолжал: — Да ты не тревожься, Бен! Хорош я буду, если в награду за верностьпомещу тебя на полубак военного корабля. Нам бы только добраться, а тамнас ждут плантации и богатство, и никакие королевские указы нас недостанут! Мне хотелось еще спросить, почему нельзя было устроиться на обычномторговом судне, но тут с берега донесся сигнал Сэма. Мы вышли из пещеры истали пробираться вниз по оврагу. Из мрака донесся скрип уключин, потомскрежет киля о гравий. В то время я так плохо разбирался в морском деле, что думал весь путьдо Фалмута проделать на шлюпке. А когда мы отошли подальше от берега и насстало бросать на волнах, я сильно усомнился, что мы вообще доберемся туда. Ник чувствовал себя ненамного лучше, чем я. Он сидел молча на корме,погруженный в мрачные размышления. Внезапно из темноты вынырнул, заставивменя вздрогнуть от неожиданности, корпус судна. Мы вскарабкались по веревочному трапу. Для Ника с его рукой это былоне так-то просто, но все же он справился. Человек, который доставил нас,подогнал шлюпку к корме, где ее привязали, и тоже поднялся на судно. Едва мы ступили на борт, как на корабле началось движение,послышались слова команды. Судно быстро заскользило по ветру, а нас повеливниз, в маленькую каюту, где мы могли спать на рундуках. После столькихтревожных ночей я здорово устал, и необычность обстановки меня не трогала.Я заснул как убитый и проснулся только двенадцать часов спустя. Проснувшись, я первым делом увидел Ника. Он сидел у столика иуписывал баранину с белым хлебом. Должно быть, Ник захватил собственныеприпасы, потому что на бриге в отношении еды были не очень-то разборчивы.Мы провели на нем двое с половиной суток, и все это время команда всоставе семи человек получала только пожелтевшую солонину да червивыесухари. Приключения — вещь хорошая, Джим, для того, кто их любит; я же,оглядываясь теперь назад, вижу, что был рожден для мирной, спокойнойжизни, а не для суровых испытаний. Тем большее восхищение вызывал у меняНик. Он получил утонченное воспитание, всегда имел все, что только можнокупить за деньги, и тем не менее сразу почувствовал себя на море как рыбав воде. Мне мало что запомнилось из этого моего первого путешествия. Бригназывался "Милость господня"; это был голландский контрабандист, шедший изГааги с грузом цветочных луковиц на палубе (голландские тюльпаны как развошли в моду в Англии) и с какими-то бочонками в трюме. Обращались с нами на бриге любезно, как и положено с платнымипассажирами. Постепенно мой желудок перестал бунтовать, и я свыкся скачкой гораздо быстрее, чем ожидал сам. Вскоре я уже с удовольствием стоялна носу, слушая пение ветра в вантах и провожая взором бегущие вдальзеленые валы. Я забывал о своем положении, в то время мне еще не было идевятнадцати, и будущее рисовалось мне в радужном свете. Мы достигли Фалмута без происшествий. Однако здесь Ник предупредилменя, что нам придется оставаться на борту, пока к судну, на котором мыпоплывем через океан, пойдет плашкоут. Шлюпка доставит нас на этотплашкоут, и наше путешествие начнется всерьез. …Это произошло два дня спустя. Мы стояли на якоре довольно близко от берега, и я увидел толпу людей,спускавшихся к пристани между двумя шеренгами солдат морской пехоты вкрасных мундирах. Я одолжил подзорную трубу и стал рассматривать этугруппу, которая тем временем начала грузиться на плоскодонное суденышко.Вскоре я понял, что это каторжники, скованные вместе по четыре. Плашкоутвзял курс на корабль, стоящий у самого горизонта, милях в шести-семи отберега. Я все еще следил за этой необычной сценой, когда Ник тронул меня залокоть. Он стоял в новом плаще, держа в руке саквояж. — Пошевеливайся, Бен! — сказал он. — Вот и наш транспорт. Мы спустились в шлюпку и подошли к плашкоуту, который в это времядостиг уже середины пролива. Сидевший на корме сержант вежливопоздоровался с Ником и сухо кивнул в ответ на мое приветствие. Всего на плашкоуте плыло десятка четыре ссыльных; и только один,сидевший вблизи от меня, не был подавлен своим положением. Он устремилзоркие зеленые глаза на горизонт, и было в его лице нечто такое, что яподумал — этот оставляет Англию без всякого сожаления.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Остальные жадновсматривались в родную землю. Время от времени, когда внимание сержанта отвлекалось разговором сНиком, каторжник устремлял на охранника взгляд, полный холодной ненависти.Я содрогнулся бы от такого взгляда, хотя ноги и руки каторжника былинадежно закованы в кандалы. Около полудня мы подошли достаточно близко к кораблю, чтобы прочитатьего название, написанное большими буквами на корме. Он смахивал на фрегатчетвертого-пятого ранга, но и в то же время от него отличался: на корме ина носу было необычно много надстроек. Удивило меня и то, что девять издесяти пушечных портиков забиты. Это не был обычный тюремный транспорт -перевозкой ссыльных занимался предназначенный для этого корабль"Неистовый". Многочисленные надстройки и забитые пушечные портики лишали"Моржа" всех качеств военного корабля. Было что-то зловещее в этом судне, сочетавшем в себе признакифрегата, "купца" и плавучей тюрьмы. Я ступил на его палубу с предчувствиемчего-то недоброго, чему и сам не мог найти названия. Словно здесьпритаилась сама смерть, и всем, кто находился на борту — капитану,команде, солдатам, каторжникам, никогда не суждено было больше увидетьсушу. Возможно, Ник тоже ощутил нечто подобное. Когда он полез черезбольверк и я протянул руку, чтобы взять саквояж, я коснулся его ладони -она была влажная и холодная. Вдруг он поежился, и его глаза точно сказали:"Ну что ж, Бен, кажется, дело начинается всерьез!" Нас встретил капитан, степенный пожилой человек в синем мундире безэполетов. Он деловито обратился к Нику: — Мистер Аллардайс, если не ошибаюсь? Ник улыбнулся и кивнул, а капитан продолжал: — Вы с вашим слугой поместитесь в средней части корабля, рядом ссолдатами. Когда пробьет шесть склянок, я распоряжусь, чтобы фалмутскиепассажиры были выстроены для осмотра. Мы уже двоих зашили в брезенты,мистер Аллардайс. Надеюсь, что теперь, когда вы присоединились к нам, унас больше не будет больных до самого Порт-Ройяла. — Это зависит, — ответил Ник учтиво, — от их нынешнего состояния,сэр. Капитан выразительно взглянул на него, но ничего больше не сталговорить. Минут десять спустя, пытаясь разместить наши вещи в отведеннойнам тесной клетушке позади грот-мачты, я почувствовал, как "Морж"накренился и заскользил по волнам. Выглянув в открытую дверь, я увиделрасправляющиеся на ветру паруса. По вантам и реям, словно обезьяны,сновали матросы. Ник обратился ко мне: — Раньше это был сорокавосьмипушечный фрегат, Бен. Рассчитан накоманду в сто десять человек. Угадай, сколько теперь людей на борту? Я ответил, что не имею ни малейшего представления и не понимаю, какон может это знать, едва ступив на борт. — Человек всегда должен стремиться знать, что происходит вокруг него,- ответил Ник, озабоченно потирая свой длинный подбородок. — Я беседовал снашим спутником, сержантом морской пехоты Хокстоном. Команда насчитываетшестьдесят человек, а этого совершенно недостаточно. Далее, на корабленаходится два десятка солдат под командой двух офицеров. А под палубой,там, где раньше из портиков скалились пушки, закованы в цепи двести сорокчеловек, Бен, — слишком много, сдается мне, чтобы можно было устроить дляних моцион на палубе, даже если разбить их на группы! 4 …Стоит подробнее рассказать о судне, которому суждено было сыгратьтакую большую роль в дальнейших событиях. Это был фрегат водоизмещением всего в триста тонн, маневренный ибыстроходный. В свое время "Морж" мог, вероятно, обойти большинство судовтой же оснастки, но переоборудование из военного корабля в транспортухудшило его остойчивость, он сильно кренился на волне и уваливался привстречном ветре — очевидно, из-за нагромождения шатких надстроек. Мне еще предстояло хорошо узнать этот корабль и его повадки, Джим. Яуже говорил, что быстро почувствовал себя на море, как прирожденный моряк,- вероятно, потому, что был крепок и вынослив, хотя и маловат ростом, иеще потому, что от моего родного дома было рукой подать до пролива. Мне сразу пришлись по сердцу лихие обводы "Моржа", его стройные мачтыи послушание рулю в неожиданный шквал, и потому, что я полюбил судно, мнебыло жаль его, обреченного ежегодно мотаться через океан с грузомнесчастных узников, вместо того чтобы меткими залпами гнать французов ииспанцев с морских просторов в порты, заделывать пробоины. "Морж" был двухдечный корабль; нижнюю, пушечную палубу превратили вплавучую тюрьму для каторжников. Командир корабля, капитан Айртон, был моряк лет пятидесяти, высокий исухощавый, весь в шрамах. Он взялся перевозить каторжников лишь потому,что состояния не имел, а пенсии на жизнь не хватало. Должность помощника капитана занимал лейтенант Окрайт, совсем ещеюноша; однорукий боцман, старый морской волк, опекал его, словно бабушкалюбимого внучка. Охраной командовали два хлыща, совершенно не подходившиек должности офицера; они направлялись к месту своей службы в Вест-Индии.Собственно, все их обязанности выполнял сержант Хокстон — тот самыйслужака с бычьей шеей, который доставил нас на борт, — и он очень скороснискал всеобщую ненависть на корабле не только у каторжников, с которымиобращался самым варварским образом, но и у команды и солдат. Списанный сфлота фрегат не самое подходящее судно для перевозки каторжников. Но в томгоду в портах западного побережья сильно возросла преступность; послезаключения мира последовало несколько неурожаев, а неурожаи повлекли засобой возмущения, и весенние судебные сессии в Уинчестере, Дорчестере,Эксетере и Тонтоне приговорили к высылке шестьсот сорок мужчин, женщин идетей. Мало кто из них, даже осужденные на короткие сроки, мог надеятьсякогда-либо вновь увидеть родные места. Война заметно сократила притокчерных рабов, и безжалостные надсмотрщики-метисы заставляли белыхневольников работать до изнеможения. Даже английские власти были смущены последним отчетом с "Неистового":около сотни каторжников отдали Богу душу в пути, еще тридцать человекскончались вскоре по прибытии на место. Мертвый невольник плантатору ни кчему, да и немощный тоже. Из Порт-Ройяла посыпались жалобы, и властипостановили, чтобы очередную партию каторжников сопровождал судовой врач. Все это я узнал, понятно, гораздо позже, когда жизнь свела меня сбеглыми каторжниками и рабами из Вест-Индии. В то время там частовстречались мужчины и парни, которым нечего было продать, кромесобственных рук, и которые шли в кабалу на плантации за скудноевознаграждение, стол и жилье. Карибские пираты пополняли свои ряды почти исключительно за счетбеглых каторжников и рабов, а также насильно завербованных моряков.Последние, попав в плен к пиратам, предпочитали примкнуть к победителям ипроменять солонину и линек на буйную жизнь в тени виселицы. Видя, каксудовладельцы и офицеры обращаются с моряками, я только удивлялся, что онивсе не перебегают к пиратам. Если вы относитесь к человеку, как к тупому,злобному животному, Джим, он, скорее всего, таким и станет и вцепится ввас зубами, едва вы зазеваетесь. …Я затрудняюсь даже описать вам, что делалось на пушечной палубе,где были собраны люди, которым предстояло стать грозой морей подглавенством этого архидьявола Флинта. Прежде всего вас поражало зловоние: около двухсот пятидесяти человек,скованных по четыре, занимали пространство, в котором могло разместитьсяот силы полсотни подвесных коек. А пушечные портики, как я уже говорил,были забиты, и воздух проходил только через два зарешеченных отверстия -одно у носа, другое у кормы, — если не считать люки, отпираемые дважды вдень для раздачи пищи. До того, как очутиться на "Морже", эти люди не один день провели взастенках, умирая с голоду, и к нам попали только самые выносливые,уцелевшие от страшных эпидемий, подобно ангелу смерти опустошавших тюрьмымежду тюремными сессиями. Всякие люди собрались здесь: молодые деревенские парни и престарелые,седые бедняки, рослые верзилы с огромными кулачищами и жалкие калеки,жертвы законов против бродяжничества. И всех их объединяло мрачноеотчаяние, из-за которого вольному человеку было опасно приближаться к ниминаче, как в сопровождении вооруженных до зубов солдат. В тот день, когда трое каторжников скончались и были зашиты в брезентдля похорон на морском кладбище, Ник попытался убедить капитана регулярновыпускать узников на палубу, чтобы они прогулялись и ополоснулись морскойводой. Он объяснял, что ежедневное пребывание на морском воздухе иотносительная чистота тела помогут предотвратить эпидемию, способную занеделю скосить две трети каторжников. Но капитан и слышать не хотел омассовых прогулках. Он отвечает за безопасность на корабле. Людей у него вобрез, и он не может выделить никого в помощь малочисленной охране.Двадцать два человека на двести сорок негодяев! Ник заметно помрачнел после этого разговора. Он все чаще прописывалсвоим подопечным больничный рацион и прогулки у люка, чем изрядно обозлилсолдат, которые должны были час за часом стоять в карауле, вместо тогочтобы отдыхать между вахтами. Однажды вечером, когда люки задраили после очередного обхода, Ник,опираясь на борт и глядя, как заходящее солнце превращает море в чашу счервонным золотом, облегчил передо мной свою душу. — Бен, — сказал он. — Я скорее за них, чем против! Если бы онивырвались наверх и пошвыряли за борт всех людей короля, я стоял бы рядом иразмахивал шляпой, приветствуя это справедливое дело! От таких слов у меня по спине побежали мурашки — это говорил человек,получивший хорошее воспитание и сам занимавший на борту должность офицера! Ник продолжал: — Есть там, внизу, один человек, способный на это, человек, которогони угрозы, ни голод не заставят плыть по течению. Этот человек не будетневольником, Бен. Он уже испытал эту долю и вырвался на свободу, и сделаетэто снова. Ник выпрямился и сплюнул в море. — Будь прокляты те, кто способен гнать за море своих собратьев,словно скот на продажу! — выпалил он. — Это Кастеры и им подобные толкаютлюдей на беззаконные дела, а кто раз провинился, у того уже нет никакихнадежд снова стать человеком! Ты понимаешь, как это действует на людей,Бен? Их сердца превращаются в сгустки ненависти! Я знал человека, о котором он говорил, — это был Пью. И вам тожедовелось его узнать, Джим, только он был лет на двадцать моложе, когда явпервые столкнулся с ним. Он был прикован к главной цепи, тянувшейся во всю длину пушечнойпалубы, вместе с тремя другими узниками, такими же головорезами, как самПью. Первым слева от него сидел могучий детина лет двадцати, у которогоруки были, как дышла, а буйный взор с трудом пробивался сквозь заросльтемных волос и бакенбард. Звали его Андерсон, уже тогда он прославилсянеукротимым, вспыльчивым нравом. Дальше следовал Черный Пес, щуплый рябой юноша, проходя ученичество узамочных дел мастера, он проявил повышенный интерес к чужим замкам. Своепрозвище он получил благодаря длинным черным волосам, которые оттеняли егобледное лицо и придавали ему сходство со спаниелем. Черный Пес с самогоначала подпал под влияние Пью, и все те годы, что я их знал, оставался егоподручным. Последний из четверки, сидевший у самой переборки, был тоже вашстарый знакомый — не кто иной, как Израэль Хендс. До тех пор он еще ниразу не встречался с остальными тремя, которые попали на судно из однойтюрьмы. Угрюмый от природы, Израэль держался особняком и все время усерднообрабатывал какую-то поделку из кости, неустанно шлифуя ее о звенья своейцепи. Я решил тогда, что он трудится над моделью парусника, намереваясьпродать ее за несколько пенсов по прибытии на место. Позже оказалось, чтоХендс ухитрился из столь необычного материала изготовить короткий, нострашный нож. Я говорю об этом потому, что оружие, изготовленное Хендсомво мраке под палубой, сыграло немалую роль в нашей судьбе. Здесь уместно, пожалуй, рассказать вам несколько больше об этом миломквартете, ставшем ядром дьявольской шайки, с которой мне пришлось плаватьв последующие годы. Пью — признанный главарь четверки до появления Джона Сильвера -начинал свою жизнь мальчиком на побегушках в Дептфорде; я слышал от него,что он не знал ни отца, ни матери. Может быть, это было к лучшему, потомучто они, скорее всего, кончили свою жизнь на виселице. Юношей Пью попал вморе, в первые годы Испанской войны был капером. Подобно большинствуприватиров, он быстро разобрался, что выгоднее, — иначе говоря, предпочелкаперству открытое пиратство и стал грабить подряд все суда, независимо отнациональности. В отличие от Сильвера, Пью никогда не связывался с работорговлей, апродолжал пиратствовать у берегов Аравии, пока военные корабли не очистилиПерсидский залив; тогда он вернулся на родину и стал контрабандистом. Наберегу близ Фоуи в схватке с таможенной полицией Пью был ранен; приятелискрылись в ночном мраке, а его взяли. Его ожидала виселица, толькомолодость и могучее сложение спасли ему жизнь: раб Пью представлял дляправительства бОльшую ценность, чем труп на виселице на перекресткекорнуоллских дорог… Туповатый Джоб Андерсон был портовым грузчиком; его схватили в той жестычке. Он родился в Бристоле и еще в юности столкнулся сконтрабандистами. Подобно большинству этих людей, Джоб любил выпить;глотнув вина, он превращался в льва, а трезвый был послушен, как ягненок. Израэль Хендс, которому тогда было около тридцати, успел уже тогдастать прожженным негодяем. Он плавал с самым пресловутым из всех пиратов,знаменитым Эдвардом Тичем, более известным под кличкой Черная Борода.Незадолго до моей встречи с Хендсом кровавой карьере Тича положил конецсметливый лейтенант из колоний, молодой парень по фамилии Мэйнард. Израэль Хендс был у Тича пушкарем и спасся только благодаря тому, чтонаходился на берегу на излечении после одной из милых забав своегокапитана. Черная Борода любил подшутить: в разгар веселой пирушки в каютеон вносил еще большее оживление, незаметно опуская под стол пистолеты ипосылая наугад пули в ноги своим собутыльникам. Дня за два, за три довстречи с кораблем Мэйнарда у капитана как раз проходила очереднаяпопойка, и Израэль Хендс, сидевший напротив Черной Бороды, получил пулю вколено; с тех пор и до конца своих дней он всегда прихрамывал. После гибели Тича Израэль бежал в Нью-Провиденс, островную республикупиратов, и плавал со многими пиратами, в том числе с Инглендом, Девисом иСтид-Беннетом. Израэль явно родился под счастливой звездой. Ингленда высадили наостров, Стид-Беннет был пойман и повешен, но пушкарь каким-то образомвышел сухим из всех переделок и вернулся в Бристоль, намереваясь зажить вдовольстве на свою долю в пиратской добыче. Однако ром погубил Хендса, как губил других его приятелей, и ужечерез полгода ему пришлось заняться мелким воровством, чтобы добытьсредства к существованию. Летом он участвовал в ограблении таможенногосклада в Уотчете и в итоге оказался в кандалах рядом с Пью. Ну вот, Джим, это, собственно, все. Должен сказать, что, на мойвзгляд, этой четверке еще повезло, потому что уже к двадцати годам онибыли самым подходящим украшением для виселицы. Что поделаешь, так повелось- люди, которых толкает на преступление нужда, рассчитываются сполна иотправляются на тот свет, а негодяи вроде Пью и Хендса благополучноздравствуют и бесчинствуют до глубоких седин. А теперь расскажу, как мы в этом злополучном плавании столкнулись ссамым прожженным изо всех них. Как я уже говорил, в безветренный вечер мы с Ником стояли, беседуя,возле носового люка. Вдруг у самого горизонта с левого борта вспыхнулояркое пламя. Впередсмотрящий поднял тревогу, и капитан вышел на палубуузнать, что случилось. Сначала мы подумали, что там горит корабль, но минуту или две спустяпламя превратилось в красную точку, а затем и вовсе исчезло. Мы решили,что это был сигнал бедствия.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Капитан Айртон тотчас велел рулевому правитьв ту сторону. Последующие события показали, что лучше бы капитан проявлялчеловеколюбие на своем судне. Мы внимательно наблюдали за горизонтом, но новых сигналов непоследовало. Должно быть, потерпевшие крушение, заметив огни "Моржа",подожгли свой парус в последней отчаянной попытке привлечь наше внимание. Мы подошли к ним только под утро. Розовое сияние зари осветилобезбрежный океанский простор и на нем — одиноко дрейфующий баркас. Ник вооружился подзорной трубой, потом передал ее мне. Я увиделрослого, широкоплечего человека. Он был одет в костюм из доброго сукна,отделанная позументом шляпа оставляла открытым высокий чистый лоб. Онулыбался во весь рот, зато его товарищ, коренастый моряк с почерневшим отсолнечных лучей лицом, лежал при последнем издыхании плашмя на банках. — Вы подниметесь сами или вам надо помочь? — крикнул капитан Айртон. Человек в шляпе лихо отдал ему честь и звонко ответил: — Я поднимусь к вам мигом, сэр, но за Томом придется спустить люльку:бедняга чуть жив! Здоровяк поднялся по трапу и ступил на палубу, приветствуя капитанапочтительным жестом и широкой, до ушей, улыбкой, от которой его кроткиеголубые глаза вспыхнули мальчишеским задором. — Докладывает капитан Сильвер, сэр, — заговорил он приятным ивежливым голосом, — бывший шкипер и совладелец барка "Розалия" -невольничьего судна, вышедшего из Гвинеи двадцать девять дней тому назад!Господь благослови вас, сэр, мой добрый плотник и я не забудем, что выспасли нам жизнь, во всяком случае мне, так как боюсь, что бедняге Томууже ничто не поможет. Айртон спросил, сколько дней они пробыли в лодке. — Двадцать три, — последовал ответ. — От всей команды осталось толькочетверо после того, как на корабле вспыхнул пожар, спустя неделю послеотплытия! — Что же случилось с остальными двумя? — осведомился капитан. — Отдали концы, сэр, как честные моряки, служившие своему капитану допоследнего вздоха, — отчеканил Сильвер. — А теперь, сэр, я ваш слуга навсю жизнь, прошу извинить меня, только дайте мне добрую кружку холоднойводы. Отныне я пью одну воду, сэр. Скорее умру, чем разбавлю еечем-нибудь! Пока они беседовали, два моряка спустились в баркас и положилибесчувственного плотника в люльку. Затем его подняли на борт и отнесли вкаюту. В тот день и последующую ночь я больше не видел спасенных. С нимиобращались хорошо, и Ник, которого вызвали осмотреть плотника, сообщилмне, что он встанет на ноги через день-два, а Сильвер пребывает в полномздравии, словно не было никакого бедствия. — Уж если кого называть удачником, то именно этого работорговца, -сказал Ник. — Чтобы такое вынести, нужно иметь сложение и запас сил, как ухорошего быка. 5 Всяких людей можно встретить на море, Джим. За двадцать лет скитанийя повидал и хороших, и плохих, но Сильвер ни в какие мерки не ложился. Угадать, что у него на уме, было просто невозможно, и никто, даже самФлинт, не мог чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Иногда выприходили к окончательному и бесповоротному убеждению, что он последниймерзавец, негодяй от клотика до киля, но в следующий миг он хлопал вас поплечу и вел себя так, что вы спрашивали себя — уж не возводите ли вынапраслину на лучшего товарища, какого только можно себе представить? Люди вроде Флинта, Билли Бонса или Хендса были перед ним милымидетками. Назовите их головорезами, свирепыми, как разъяренный бык, ноСильвер, тот вообще был не человек, а помесь дьявола, башибузука,рубахи-парня и горничной. В отличие от Пью или, скажем, Черного Пса, Джон рос не оборванцем.Отец его, как я слышал, держал постоялый двор в Топшеме и сколотилдостаточно денег, чтобы дать сыну хорошее образование. Да толькоСильвер-младший оказался слишком твердым орешком для школьных учителей.Обломав об одного из них палки, предназначенные для его же воспитания,Джон бежал и завербовался на каботажное судно. Вскоре он стал уже плавать в дальние рейсы, не раз ходил в Левант.Одно из плаваний едва не кончилось печально для Джона. Вместе со всейкомандой он попал в плен к алжирским пиратам; да только Окорок оказалсяслишком скользким, чтобы эти нехристи смогли удержать его. Однажды ночьюон прокрался на полуют и выбросил капитана за борт, после чего расправилсяс вахтенными, освободил белых пленников и привел пиратскую галеру в Генуюс богатой добычей. Набив карман, Джон Сильвер приобрел пай в одной из Восточных компанийи со временем сделался бы преуспевающим дельцом, если бы его судно,"Кентскую Деву", не захватили пираты. С ними он очутился в лагере капитанаИнгленда на Мадагаскаре. В те времена Мадагаскар был пиратским раем, и Джон очень скоро сталсвоего рода главнокомандующим всей северной части этого кровавого острова. Когда на корабле Ингленда вспыхнул бунт и капитана высадили наострове Св. Маврикия, Сильвер остался с ним. Вместе они затеялиработорговое предприятие, которое привело их в Карибское море. Здесь ихпути разошлись. Джон всерьез занялся работорговлей, подрядившисьпоставлять невольников на плантации Нового Света и дважды удачно сбылживой груз, а на третий раз его постигло худшее, что только можетслучиться на корабле, — пожар в открытом море. Сам он, как всегда, ухитрился спасти свою шкуру, и он не обманулкапитана, сообщив, что, кроме него, спаслось еще трое. Но Сильвер сказалкапитану не все. Об этом я узнал потом от Тома Моргана, того самогоплотника, которого подняли скорее мертвого, чем живого, на борт "Моржа". Он видел собственными глазами, как Сильвер убил ножом белого ивышвырнул за борт негра. Смертельный страх перед Сильвером остался у Томана всю жизнь, и не без основания: он считал, что быть бы и ему за бортом,не подбери мы их вовремя. Он был на редкость догадлив, этот Том Морган. 6 Говорят, если ты выудил человека из воды и спас его от гибели, тобудешь связан с ним на всю жизнь, Джим. Что-то в этом роде произошло итеперь. В несколько часов Сильвер сделался на корабле своим человеком.Молодой помощник капитана поместил его у себя в каюте, а столовался Джонвместе с самим капитаном и офицерами охраны. Долгое плавание нагоняет скуку, а в Сильвере они нашли приятногособеседника: когда Джон был в ударе, слушатели забывали обо всем на свете. Большинство матросов быстро привыкли называть Сильвера егокорабельным прозвищем — Окорок. Обходительность Джона и щедрость, с какойон раздавал серебро из позвякивающего парусинового мешка, спасенного отпожара, быстро сделали его всеобщим любимцем. Как ни странно, изо всех только Ник не поддался тогда его чарам. — Не пойму я что-то этого Сильвера, — сказал он мне однажды. — Каждыйраз, когда мне встречаются этакие краснобаи, я настораживаюсь. Откудавдруг такое благочестие у работорговца? В самом деле, получив однажды разрешение присутствовать при осмотрекаторжников, Сильвер деловито семенил между рядами кандальников и извергализ себя потоки благочестивых речей, которые сделали бы честь любомурасстриге. — И еще, — продолжал Ник. — Когда мы были внизу, я слышал, как одиниз ссыльных назвал его Окороком. Откуда эти люди могут знать кличкуСильвера? В тот же день мы приблизились к разгадке этой тайны. Вскоре после захода солнца в нашу каюту просунулась голова Сильвера. — Прошу извинить меня, мистер врач, — произнес он с обычнойпочтительностью. — Капитан Айртон был так любезен, что разрешил мнеспуститься вниз к этим бедолагам и раздать им немного табачку! Я немало удивился, но Ник и глазом не моргнул. — Без охраны? — спросил он с расстановкой. — И вам не страшно, мистерСильвер, появляться одному среди этих людей? — Нет, сэр, нисколько, — ответил Сильвер невозмутимо. — Да и чего мнестрашиться? Когда небесный кормчий соблаговолил направить мой челн прямо квашему судну, он сделал это не для того, чтобы я был растерзан шайкойкандальников! Я убежден, что он уготовил мне более достойную судьбу, сэр! Ник громко расхохотался. — Ладно, мистер Сильвер, — сказал он самым любезным тоном. — Я ужеспускался сегодня в трюм и ничуть не жажду сделать это еще раз. Вот ключот люка. Мы прошли вдвоем на нос. Вахтенные удивились, что мы идем без солдат,но Сильвер, не колеблясь, нырнул в темное отверстие люка. Я последовал заним. Едва мы очутились одни, как он доверительно обратился ко мне: — Бен, дружище, мне кажется, я могу сказать тебе правду и положитьсяна тебя. Понимаешь, сердце мое обливается кровью, когда я вижу, что счеловеческими созданиями обращаются как со скотом. Поэтому я собрал введерке кое-что из еды, чтобы отдать самым достойным из этих несчастных.Ты поднимись быстренько по трапу и пройди к каюте. В ней никого нет,помощник на вахте, а ведерко стоит сразу за дверью. На то, чтобы забрать ведерко и вернуться, у меня ушло минут пять илидесять, но, когда я достиг конца трапа, из темноты протянулась рука изатащила меня за переборку. Голос Ника прошептал мне на ухо, чтобы я недвигался с места. Очевидно, Ник шел за нами до носового люка, а потомподождал, когда я пройду на корму, и спустился по трапу. В колеблющемся свете фонаря я увидел Сильвера. Он шептался о чем-то сПью, и Хендс тоже пододвинулся к ним, насколько позволяла цепь. Мы с Никомнапрягли слух до предела, но смогли уловить только два слова: "Флинт" и"Порт-Ройял". Наконец Сильвер выпрямился и крикнул: — Бен, ты здесь? Ник живо поднялся вверх по трапу, успев сказать, чтобы я сразу жепривел Сильвера к нему. Я прошел к Джону и подал ему ведерко, которое затем перешло в руки кПью. Сильвер громко произнес: — Ну вот, поделите это с соседями, а завтра получите еще — для тех,кто этого заслуживает. — Господь да благословит вас, мистер Сильвер, — отозвался Черный Пес.- Никто из нас никогда не забудет вашу доброту — верно, парни? Послышалось одобрительное бормотание, однако что-то подсказывало мне,что все это говорится для меня, а не для Сильвера. Как только мы поднялись и заперли люк, я сказал Сильверу, что Никждет его. Он сразу же подчинился. Ник сидел на своем рундуке и попыхивалсигарой. — Сильвер, — начал он резким тоном, едва я прикрыл дверь. — Вы самирасскажете, какое дело задумали, или мне обратиться к капитану? Надо было в эту минуту видеть лицо Сильвера. Выражения сменялись одноза другим, пока не застыла на лице смесь грусти и печального удивления. — Добро, мистер врач, — вымолвил он наконец. — Чувствую, что выраскусили меня, и поделом — не пытайся провести такого образованногоджентльмена, как вы! — Ладно, ладно, — ответил Ник со смехом в голосе. — Итак, сколькочеловек вы отобрали для себя? Сильвер не спеша сел; он успел полностью овладеть собой. — Лучше говорить все как есть, раз вы меня обошли. Могу толькодобавить, что вы не проиграете, если поладите со мной, мистер Аллардайс.Дело обстоит несколько сложнее, чем вы думаете. Двое из тех, что гниют тамвнизу а кандалах, мои старые корабельные товарищи. А я не такой человек,чтобы отвернуться от друзей, застрявших на подветренном берегу, вот какоедело, мистер врач! — Которые двое? — Габриэл Пью и Израэль Хендс, — ответил Сильвер без запинки. — Яплавал с ними обоими на борту "Королевской удачи", со вторым года дваназад, когда было покончено с Эдом Тичем, и Хендс явился без гроша вкармане на Нью-Провиденс! — Насколько мне известно, — ухмыльнулся Ник, — "Королевская удача"была пиратским судном, а Нью-Провиденс — заповедным краем пиратов, где онимогли сбывать добычу, не опасаясь нескромных вопросов? Сильвер даже не сморгнул. — Совершенно верно, — сказал он. — Как и то, что у вас острый глаз ихорошая память. Да только вы, похоже, никогда не слыхали о королевскойамнистии, которой я воспользовался с большинством членов береговогобратства. С этими словами он достал из кармана и бросил на стол грязный свитокпергамента. Свиток был испещрен буквами, написанными рукой какого-то законника;внизу красовалась большая красная печать, потрескавшаяся и обломанная покраям, но сохранившая рисунок королевского герба. Ник внимательно изучил пергамент, и раз уж я взялся поведать вам все,что знаю о золотой поре карибских флибустьеров, стоит, пожалуй, рассказатьпоподробнее об "индульгенции Вудса-Роджерса". Капитан Вудс-Роджерс стал губернатором нескольких островов Карибскогоморя лет за сорок до событий, о которых я вам говорю. Ему удалось склонитьанглийского короля на то, чтобы объявить полную амнистию всем, кто броситразбойный промысел и вместо этого займется колонизацией заморских земель,став частным плантатором или торговцем. Пиратам разрешалось сохранить вседобытое имущество: корабли, золото, серебро, драгоценности… Большинство членов берегового братства воспользовалось прощением, и втой части света пиратство прекратилось на много лет. Конечно, как толькоВудс-Роджерс умер, все началось сначала. Время от времени губернаторыЯмайки и других владений объявляли новые амнистии, но все они называлисьпо имени первого человека, которому эта мысль пришла в голову. — Слыхал я об "индульгенциях", но вижу впервые! — сказал Ник. -Однако мне непонятно: если амнистия объявлена для всех, почему вашиприятели до сих пор в кандалах? — Находятся люди, — произнес Сильвер назидательно, — которымнедостает ума воспользоваться милостью Его Величества и начать новуюжизнь. А вот я, сами видите, распростился с прошлым и занялся честнымпромыслом, как записано на этом клочке бумаги. — А капитану Айртону известно об этом? — спросил Ник. — Нет, сэр, — отчеканил Сильвер. — Я решил, что ему это незачем. Идавайте договоримся сей же час, что все будет шито-крыто. Там внизу сидятдвое добрых моряков, которые пригодятся мне, когда я обзаведусь кораблем. — Но ведь вы можете просто купить их, — заметил Ник. — Нет, сэр, не могу, — возразил Джон. — Шкипер сказал, что всекаторжники на корабле уже расписаны по плантаторам Северной и ЮжнойКаролины. — Что же вы намерены сделать? — спросил Ник. — Помочь им сняться с якоря, когда мы зайдем за провиантом вПорт-Ройял, — ответил Сильвер прямо. — Они мне нужны, и я добьюсь своего -это мой долг перед друзьями! — Вы, видно, очень доверчивый человек, что делитесь со мной своимипланами, — медленно произнес Ник. — Нет, сэр, вы ошибаетесь, — Сильвер осклабился. — Вы извините меня,но мне сдается, что с вами можно поладить. Двадцать гиней за молчание! Ник расхохотался. — А если я пообещаю вам молчать совершенно бесплатно? — предложил он. Глаза Сильвера сузились. — Одно из двух, мистер Аллардайс. — Либо вы на редкость великодушныйджентльмен, либо знаете сами, почем фунт лиха! Итак, по рукам, сэр? — Только эти двое? — спросил Ник. — Только двое, провалиться мне на этом месте! — воскликнул Сильвер. Отсюда все и началось: у меня на глазах Ник Аллардайс, сынприходского священника, и Джон Сильвер, пират и работорговец, ударили порукам и стали, так сказать, птицами одного полета… После той ночи они с Сильвером редко разлучались. …Но вот настал долгожданный день, когда мы услышали криквпередсмотрящего: — Земля! Мы подошли к первому из множества островов, протянувшихся вдольгоризонта, словно изумруды по краю огромной синей чаши. А вслед за темпоказался ослепительно белый Порт-Ройял, и мы бросили якорь на рейде,окруженные кораблями всех размеров и всех наций. Плоскодонные лодки с командой из чернокожих негров или бронзоволицыхметисов, а в лодках целые горы дынь, апельсинов, гранатов, при видекоторых текут слюнки… В обширном полукруге залива огромные корабли поданглийским, французским, голландским или испанским флагом, с зарифленнымипарусами… Шхуны, люгеры, шнявы, барки, бриги, ялики… Неиссякаемыйпоток людей, перекликающихся на дюжине различных языков. А краски, Джим!Ярко-красные мундиры морской пехоты, золотистый песок за полосой прибоя,слепящая глаз белизна правительственных зданий вдоль пристани, серебряныеблики на оружии часовых на крепостном валу и на металлических пуговицахнарядно одетых мужчин.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Я понял по его лицу, что мы благополучно вышли из гавани ислышанные мною пушечные выстрелы не достигли цели. Крепостные пушкаризаслуживали того, чтобы их вздернуть на виселицу: не смогли хотя бы однимядром поразить корабль. Ника и меня в тот день наверх не выпускали. Около шести склянок пришел на лечение Израэль Хендс. Ник положил наего рану какую-то едкую мазь — и не без удовольствия, потому что Израэльотличался желчным и вспыльчивым нравом, и мы не испытывали к нему никакогосочувствия. Он был, конечно, храбрым бойцом и не нуждался в роме дляотваги, лучше его никто не умел метнуть нож, но вряд ли вам захотелось быоказаться рядом с ним в безлунную ночь, в особенности с деньгами в поясе. Попозже спустились еще двое — оружейник и парусный мастер из команды"Моржа". Они уцелели потому, что были оглушены во время схватки, а потомим посчастливилось попасть на глаза Сильверу, который привел их всознание, окатив морской водой. Оба моряка, сытые по горло строгостямикапитана Айртона и линьком его боцмана, охотно согласились присоединитьсяк пиратам. От них-то мы и узнали, как был захвачен корабль. Ник не ошибся в своей догадке насчет Хендса и Пью — они перепилиликандалы еще в четырех днях пути от Порт-Ройяла. Но Ник не знал, что Хендсосвободил также Андерсона и молодого слесаря, Черного Пса. Это было важнойчастью их плана, потому что могучая сила Андерсона и ловкость замочных делмастера сослужили пиратам хорошую службу. Кроме них, среди каторжниковбыло отобрано около дюжины самых отчаянных головорезов. Правда, распилитькандалы не успели, но Израэль не зря столько потрудился, изготовляякостяной нож. Черный Пес открыл им два замка, скреплявших восемькаторжников с главной цепью; тем временем Андерсон освободил еще четверых,выдернув голыми руками крюк из палубы, и эта группа прямо в кандалахринулась в бой. Теперь мы подошли к самой хитроумной части плана. Вы помните, чтоСильвер посредничал при закупке провианта, помните большие бочки, которыегрузили в кормовой трюм? Так вот, две бочки были легче других: вместосвинины в них были… Флинт и Большой Проспер. До заката они просидели тихонько, затем вылезли и принялись завременную переборку, отделявшую кормовой люк от застенка. Когда заступила ночная вахта, Проспер уже выпилил лаз в переборке ипрокрался к Хендсу и Пью. Затем четверо коноводов собрались в кормовомтрюме, а освобожденные кандальники во главе с Проспером и Черным Псомпритаились у трапа, чтобы встретить солдат, которые ринутся вниз на первыйже шум. Итак, все было готово, ждали только сигнала — морской песенки. Еедолжны были затянуть Бонс и полдюжины головорезов Флинта, когда их лодкаподойдет к "Моржу". Как только послышалась песня, Флинт, Пью, Хендс и Андерсонвыскользнули из трюма и напали на солдат, которые уселись играть в картына носовом люке. Пираты действовали почти без помех, об этом говорят ничтожные длятакого дела потери. Пока шла расправа с караульными, лодка Бонса пристала к борту, и егоотряд ворвался на полуют, преследуя уцелевших. Тем временем Флинт и егокомпания открыли люки, и на палубу выскочили каторжники. Они в несколькоминут расправились с оставшимися людьми короля. Все сошло гладко. Будь наборту хоть один из старших офицеров, дело обернулось бы иначе, но накорабле находились только лейтенант и двое гардемаринов, да и те прыгнулиза борт, едва поднялась тревога. Вот примерно и все, что я помню о захвате "Моржа". Обычно флибустьерыв тех краях предпочитали суда поменьше, не с такой глубокой осадкой, ведьтам кругом мелководье. Но у Флинта были свои замыслы, для выполнениякоторых он нуждался в добром корабле. В первый же день началось переоборудование "Моржа", и наверхузастучали молотки. Мы с Ником не успели еще понять, в чем дело, как внизу появилсяСильвер. Он пришел переговорить с каторжниками, и, сидя в кормовом трюме,мы слышали всю его речь. Надо сказать, что во всякого рода переговорах отглаварей всегда выступал Сильвер. Флинт был плохим оратором, так же как иБонс. Только Долговязый Джон был наделен даром красноречия, а с такойкомандой, как у него, хорошо подвешенный язык играл далеко не последнююроль. Итак, незадолго до заката, Сильвер, стоя на трапе, обратился ккаторжникам с воодушевляющей речью. — Друзья, — начал он. — Сдается мне, что вы все до одного родилисьпод счастливой звездой. Вы сидели тут, словно медведи на цепи, и что вампредстояло? Убить всю жизнь на то, чтобы выращивать сахарный тростник итабак на плантациях Виргинии, набивать чужие карманы! Да только теперьдело обернулось иначе, после того как ваш дорогой капитан выудил меня измогилы и предоставил возможность набрать команду из самых подходящихкандидатов в джентльмены удачи, каких только мне доводилось видеть! А уменя на это дело глаз наметанный, недаром я пил из одной чарки с первымибойцами не только здешних вод, но и более южных широт! "Что он зачеловек?" — скажете вы, и правильно — только дурак поверит моряку наслово. Буду говорить все как есть, напрямик — зовут меня Джон Сильвер, яквартирмейстер этого корабля и подчиняюсь отныне только капитану Флинту,да и то лишь тогда, когда на горизонте появится приз! "Что с нами будет?"- спросите вы. И опять правильно. А мой ответ таков: это зависит только отвас самих, с той минуты, как с вас снимут кандалы и вы подниметесь напалубу! Итак, друзья, вопрос ясен, решайте теперь сами. Никто вас не неволит:ни я, ни Флинт, ни даже король Георг, которому теперь до вас уже недотянуться! Можете подписать с нами контракт, будем делить добычу поровну.Но я нарушил бы свой долг, если бы не предупредил тех, кто пойдет с нами истанет служить у меня, будь то под "Веселым Роджером" или любым другимфлагом, что я человек такой — люблю отдавать приказания и люблю, чтобы ихвыполняли быстро и весело. А если вам это не по душе и есть среди васкто-нибудь, кому захотелось бы поспорить со мной, то пусть выйдет вперед искажет об этом. Посмотрим, кто из нас лучше владеет абордажной саблей,вымбовкой или любым другим оружием по выбору вызвавшего! И еще скажу, разуж об этом зашла речь, — коли найдется среди вас такой человек и одолеетменя и я выйду живым из поединка, то будет он с той минуты моимначальником, а я дам отбой и стану козырять ему наравне со всеми! Вот ивсе, что я хотел вам сказать. А вот и наши оружейные мастера, они снимут свас кандалы и сделают джентльменами удачи тех, кто хочет добыть себебогатство вместе со мной, капитаном Флинтом и лучшей командой, какаякогда-либо выжимала выкуп из испанской колонии! Можете себе представить, как приняли эту речь бедняги с пушечнойпалубы, люди, которые во всем отчаялись, а тут вдруг чудом обрели свободу.Они подняли такой шум, что, наверное, было слышно в Порт-Ройяле, и всю этуночь двое оружейников разбивали цепи и посылали освобожденных наверх,подписывать контракт на квартердеке под присмотром Бонса. Только один человек решительно отказался пожертвовать, как говорится,бессмертием души ради свободы. Об этом человеке, старике Джейбсе Пэтморе,вы услышите еще не раз. Я так и не смог выяснить, за что его сослали. Онзнал наизусть почти все Писание и говорил изречениями, хотя менееподходящую паству трудно было бы придумать. Он сказал оружейникам, чтобыне касались его кандалов, — мол, они надеты на него самим всемогущим Богоми только Богу дано снимать их. Он умер бы с голоду, если бы Ник не проследил за тем, чтобы емуносили еду и воду. Позднее, когда Сильвер хотел ссадить старика на берег,тот заявил, что предпочитает остаться, и его оставили как своего родакорабельный талисман. Позднее удалось убедить его освободиться от оков; стех пор бывшего проповедника часто можно было видеть по ночам сидящим наякорных цепях и громко распевающим псалмы. А в каждое полнолуние онпрорицал конец света… 2 Мы шли через Наветренный пролив, затем вдоль берегов Гаити до островаТортуга (что означает "черепаха"), который стал сборным пунктом береговыхсобратьев. Путь этот требовал большого искусства от штурмана. По честиговоря, Билли Бонсу следовало бы оставаться в каюте, особенно в самоежаркое время дня, но все чувствовали себя увереннее, когда он находился насвоем посту, и надо признать, этот старый мошенник держался бодро,выстаивал на вахте чуть ли не двенадцать часов подряд. Наше положение с Ником продолжало оставаться опасным, и намприходилось все время быть начеку. Сами понимаете, что первое время мынаходились на положении пленников и у нас просто не было выбора. Либоплыть одним курсом со всеми, либо отправиться за борт. Правда, Сильвердержался очень любезно, но зато Хендс и Пью по-прежнему видели в нас людейкороля. Будь их воля, нас давно отправили бы на корм акулам. Впрочем, это не мешало Нику считать нас наполовину пиратами ужепотому, что мы несли главную ответственность за захват судна Сильвером. Весь первый день мы с Ником только об этом и говорили. В итоге онпришел к заключению, что лучше предоставить событиям идти своим чередом,во всяком случае пока мы не окажемся вблизи какого-нибудь поселения. Атогда что-нибудь придумаем. У Ника оставалось достаточно денег, однако мы хранили это в глубокойтайне. Пронюхай кто-нибудь, что Ник носит пояс, набитый английскимигинеями, нам тут же пришел бы конец. На второй день мы отправились на квартердек и подписали контракт. Такподпись Ника появилась на круглом листе, приложенным к условиям,сочиненным Сильвером в первую ночь. Я тоже нацарапал свое имя и приложилбольшой палец. Пираты всегда расписывались по кругу, чтобы по подписямнельзя было распознать главаря, если контракт попадет в руки судей. А теперь пора рассказать вам, Джим, что представляло собой береговоебратство сорок с лишним лет назад. Начнем с того, что между пиратами и пиратским атаманом были совсемдругие отношения, чем между командой военного корабля и адмиралом. Пиратычувствовали себя гораздо свободнее и вольнее, и ни один человек, дажетакой, как Флинт или Девис, не мог безраздельно распоряжаться командойвроде нашей, исключая моменты боевых схваток и абордажа. Капитана выбирали всеобщим голосованием, отдавая предпочтение лучшимбойцам и тем, кто особенно искусно умел разработать план захвата приза.Точно так же его могли и сместить, что нередко случалось, если командабыла недовольна ходом дел. Далеко не всегда капитан был моряком — взять хоть того же Флинта, — итогда ему приходилось во всем полагаться на настоящего шкипера, вродеБилли, а уж тот прокладывал курс к цели, намеченной атаманом, — воФлоридский пролив или район Багамских островов, где проходили торговыепути в прибрежные города с малочисленными гарнизонами, либо на перехватиспанских серебряных караванов, которые дважды в году отчаливали отПерешейка. Подлинным хозяином на борту в промежутке между набегами былквартирмейстер — нечто среднее между казначеем и боцманом; обычно в этойроли выступал образованный или полуобразованный человек вроде Сильвера.Квартирмейстеру надлежало обладать твердой рукой и острым языком, особеннокогда начинался дележ добычи. По сути дела, именно он заправлял всейкомандой и отвечал за дисциплину на корабле. Вместе с тем неверно было бы утверждать, что на пиратском кораблевовсе не знали субординации. Люди посмышленее держались заодно и помыкалиобитателями нижних палуб. Экипаж пиратского судна делился на "господ" и на"чернь". К числу господ относились капитан, штурман, квартирмейстер, старшийканонир, боцман, рулевой, плотник и оружейные мастера. Они составлялисвоего рода комитет, который умел навязать свою волю остальным. "Чернью" называли рядовых членов палубной команды и марсовых; им придележе добычи причиталось на одну треть меньше, чем "господам". Никпринадлежал к "господам" как лекарь; я же, не имея никакой морской выучки,всегда находился вместе с "чернью". На борту пиратского корабля действовали определенные правила. Всебыло предусмотрено и записано, словно в корабельном уставе на военномсудне. Так, запрещалось приводить женщин на борт, и нарушение каралосьсмертью. Не дозволялись также дуэли на корабле; всякого рода недоразуменияполагалось разрешать на берегу при секундантах. Лучшие пистолеты сзахваченного приза вручали тому, кто первым заметил противника. Тем, ктопотерял в бою руку или ногу, глаз или хотя бы палец, увеличивали долю. Итак далее, всего около сотни правил, включая пункт, ограничивающий пирушкина корабле после полуночи, и запрет играть в карты на деньги во времяплавания. Кстати, если бы Хендс и ирландец О'Брайен не нарушили этотзапрет, вам никогда не удалось бы захватить у них "Испаньолу". Я еще не рассказал вам о прошлом двух главарей — Флинта и Бонса. Флинт стал на путь разбоя еще в юности, плавал с Инглендом, Девисом,Черной Бородой и даже со Стид-Беннетом, пока сам не стал капитаном. Он былсыном каторжника, сосланного на Барбадос в конце прошлого столетия заучастие в бунте против короля Джеймса. Всего после того бунта из западныхграфств сослали за моря около тысячи человек. Отец Флинта был в то время совсем молодым. Когда короля Джеймсасменил голландец Вильгельм и объявил амнистию, он получил участок земли наострове, женился на квартеронке и стал семьянином. Наш Флинт был у неготретий сын и мог бы вырасти почтенным плантатором или судовладельцем, еслибы не испанцы, которые во что бы то ни стало хотели изгнать англичан,французов и голландцев, так как испанский король объявил своими владениямивсю Вест-Индию и Мэйн. Однажды ночью на поселение напал испанец-приватир и сжег все дотла,повесив старика Флинта и двоих старших сыновей на жердях под крышей ихсобственного дома. Младший Флинт отсиделся в зарослях, а потом примкнул кфранцузским буканьерам в районе Сан-Доминго. Вместе с ними он много летуспешно сражался против испанцев. Подобно Сильверу, он воспользовался королевской амнистией, однаколишь затем, чтобы получить передышку и попытаться раздобыть суднопокрупнее. Мелкие суда и шхуны теперь его не соблазняли, он мечталатаковать серебряный караван или большое поселение на материке. Совсем иначе сложилась жизнь Бонса. Много лет он был благонравнымшкипером, ходил между Бостоном и Кубой, пока пираты не ограбили егокорабль около Гаваны. Бонс ожесточился и решил вернуть свое добро тем жепутем, каким потерял. Бонс держался особняком от остальных, и никто его непопрекал за это, потому что он был ужасен в сражениях, одинаково искусновладея абордажной саблей и железным костылем. Билли был превосходным моряком, умел читать, писать и считать. Еслибы не потеря брига, он, без сомнения, стал бы со временем членомБостонского городского совета и владельцем полудюжины судов, управляемыхБонсами-младшими. В этом нашем первом плавании меня больше всего поразило то, что Никпродолжал водить дружбу с Сильвером. Сначала я подумал, что Ник обхаживаетСильвера, стараясь обезопасить нас от других пиратов, а также подготовитьнам возможность улизнуть с корабля, как только мы придем в какой-нибудьпорт, откуда можно будет добраться до Чарлстона. Очень скоро, однако, мнестало ясно, что дело обстоит куда серьезнее, что беспечный сын священникаи сладкоречивый головорез не только поладили друг с другом, но исколачивают вокруг себя наиболее смышленых членов команды. Похоже, Сильвер уже тогда задумал при первом случае отделиться исоставить свою команду. Вот как обстояли дела в тот день, когда мы бросили якорь у островаТортуга и большинство команды сошло на берег. Ник отозвал меня в сторону,сказал, что хочет потолковать со мной, и я спустился вместе с ним в тучасть пушечной палубы, которую отвели под кубрик. Нужно сказать, что к этому времени "Морж" совершенно преобразился.Все "курятники" на палубе исчезли, а высота больверка на всем егопротяжении была увеличена фута на полтора.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Всего убитых было девяносто два, примерно столько же раненых; в числепогибших оказались наши лучшие люди — плотники, оружейники, парусныемастера. Сильвер стойко переносил страдания. Я дал ему немного бренди, потомпошел на корму, чтобы отыскать медицинский сундучок Ника, в котором лежалиего мази и инструменты. И я сказал себе, что многие на борту теперь,должно быть, проклинают Флинта за то, что он убил нашего судового врача.Не один член команды был обязан жизнью искусству Ника. Лекарства куда-то запропастились, но пока я искал их, мне встретилсяполупомешанный псалмопевец Джейбс Пэтмор — тот самый старик, который непожелал расстаться со своими кандалами, когда пираты захватили корабль вгавани Порт-Ройяла. Джейбс по собственному почину взял на себя обязанности судовоговрача; и что всего удивительнее — сейчас он не производил впечатленияпомешанного. В аду на нижней палубе расхаживал сильный духом человек,чем-то напоминавший святого; он подавал напиться, зашивал зияющие раны,извлекал картечины и осколки, — короче говоря, орудовал инструментами Никатак, словно родился заправским хирургом. Кстати, Джейбс тогда и Сильвера спас. Он очистил ему рану и наложиллубки, а Джон, чтобы не потерять сознания, жевал табак и, обливаясьхолодным потом, крепко сжимал своими ручищами два рым-болта. Джейбсперевязал пустые глазница Пью, потом оказал помощь еще полсотне пройдох,после чего занялся легкоранеными вроде меня. Билли неспроста выбрал Саванну: у него были друзья среди тамошнихуправителей. Многие английские губернаторы (да и испанские тоже) ладили снами. Они были не прочь приобрести кое-что, не платя пошлины королюГеоргу, и охотно предоставляли нам убежище, лишь бы мы не бесчинствовали вих городах. Войдя в гавань и бросив якорь, мы сразу заметили кораблю ЮджинаДевиса "Возмездие", спокойно стоявший в окружении мирных "купцов". Девис был известный пират, под его началом все еще служили ветераны,плававшие с Робертсом. Правда, он и Флинт не были закадычными друзьями, ноСильвер хорошо знал Девиса; к тому же в этих водах действовало правило"Ворон ворону глаза не выклюет". Каждому хватало поживы. Увидев наше бедственное состояние, Девис тотчас прибыл на борт"Моржа". Он захватил с собой судового лекаря; тот осмотрел наших раненых,в первую очередь Джона, и сразу же сказал, что ногу придется отнять, еслитолько Сильвер не хочет умереть от гангрены. Долговязый Джон спокойно воспринял его слова. — Ладно, режьте, — пробурчал он. — Лишь бы я потом смог выследить тотфрегат и его команду, чтоб им гореть в вечном огне! Ампутацию провели незамедлительно, и все время, пока я еще оставалсяна борту, Сильвер балансировал на грани между жизнью и смертью. И толькомного лет спустя я услышал, что в конце концов он оправился и на однойноге выказывал такую же прыть, как прежде на двух. Да, Джим, что ниговори, Долговязый Джон был на голову выше большинства людей, когда-либостоявших на палубе корабля. За все годы моих скитаний я ни разу невстречал человека, равного ему. Пью быстро поправлялся, но слепота сделала его еще злее прежнего.Само собой, он был обречен на нищенство, и я долго ничего о нем не знал,пока не столкнулся с вами. Флинту не становилось ни хуже, ни лучше; он все так и лежал в каюте,общаясь только с Билли и Мак-Гроу. Видно, в эти-то дни и была дорисованакарта, после чего Билли Бонс решил улизнуть с ключом от сокровища. Однаждыутром, за несколько дней до того, как я сам оставил корабль, выяснилось,что он исчез. Никто не знал и не видел, когда и как ушел Бонс; занятыесобственными невзгодами, пираты не придали значения его побегу, пока несмекнули, что к чему. Мои мысли в ту пору были поглощены другим, для меня важнее всего насвете было выяснить, что же случилось с Ником, хотя бы для этого пришлосьприставить нож к горлу Флинта, а добившись ответа, — прикончить нашегокапитана. Все это время Флинт ни разу не вставал с койки, вряд ли он даже знало роковом бое, — ведь он постоянно находился в бреду, когда от раны, когдаот рома. Быть может, он мог бы еще оправиться и снова стать во главе своейшайки, но Дарби был слишком туп, чтобы понять это, либо не меньше моегостремился прикончить Флинта: он позволял своему хозяину пить вволю; мы тои дело слышали, как Флинт горланит, зовя своего Дарби и требуя бутылку. Долгожданный миг наступил через неделю после того, как мы бросилиякорь. Большая часть команды съехала на берег сбывать, что удалось спастииз награбленного. Дарби отправился за фруктами, и Джейбс попросил меняпозаботиться о капитане. "Что ж, можно и позаботиться", — сказал я себе.Сойдя вниз, я раздобыл кинжал, после чего направился в каюту Флинта подполуютом. День выдался знойный, и почти все оставшиеся на борту спали. Спускаясь по трапу, я услышал невнятное бормотание Флинта, потом, ужевозле самой двери, какой-то скрежет, будто ржавая цепь терлась о брашпиль. Я шагнул в каюту и подошел к открытому иллюминатору, под которымпомещалась койка Флинта. Кажется, только в эту минуту я до конца осознал,как его ненавижу. Меня била дрожь, но не от страха, в нем уже не былоничего страшного, он выглядел только щуплым и жалким под своим грубымодеялом — уродливая голова запрокинулась на подушке, подбородок торчалкверху. — Капитан, — сказал я, вытащив кинжал. — Я пришел узнать правдунасчет Аллардайса и советую вам выложить все начистоту, пока я неперерезал вам глотку! Он не ответил, не поглядел на меня, даже не шевельнулся, его глазабыли все так же устремлены на открытый иллюминатор. В душной каютеслышалось только жужжание мушиных полчищ, круживших над батареей пустыхбутылок на рундуке. Я нагнулся, посмотрел в лицо Флинта… И громко расхохотался. Он былмертв. То, что мне показалось скрежетом, было его предсмертным хрипом.Стоя с кинжалом в руке, я хохотал, как безумный. Возможно, я и впрямь былне в себе, а может быть, сказывалась слабость после ранения. Так или иначе, мне было ясно, что я уже никогда не узнаю, как Никвстретил свою кончину в окружении несметных сокровищ. 7 Не помню, сколько я так простоял, несколько секунд или час, новнезапно меня осенила мысль, что этот случай — своего рода знамение.Да-да, теперь я уверен, что именно тогда сделал первый, пусть еще нетвердый шаг по стезе, уводящей меня прочь от прежней беспутной жизни. Имной овладело такое смятение, что я стремглав выскочил из каюты, словносам дьявол гнался за мной по пятам, и кинулся искать кого-нибудь, с кем ябы мог потолковать и посоветоваться. На всем нашем злосчастном корабле был только один такой человек, и янаправился к старине Джейбсу; он безотлучно оставался на борту, ухаживаяза ранеными. Ограничиваться полупризнаниями не было никакого смысла, и ярассказал ему все без утайки, начиная с того, как нам с Ником пришлосьбежать, и кончая тем, как я вошел в каюту Флинта, замыслив убийство. Джейбс Пэтмор внимательно все выслушал и сказал: — Ясно как день, Бен, что всевышний задумал тебя спасти. Ты теперь нараспутье — решай сам, по какому пути пойдешь. — А какой у меня выбор, если не оставаться на "Морже"? — спросил я. -Я такой же преступник, как все остальные, новую жизнь начинать поздно. — Никогда не бывает поздно, Бен, — возразил Пэтмор. — Иначе Бог невмешался бы и не убрал бы Флинта раньше, чем ты успел с ним расправиться.Вот тебе мой совет: уходи с корабля сейчас, сию минуту, пока тобой ещевладеет раскаяние. — Так уйдем вместе! — воскликнул я. В тот миг я особенно нуждался в человеке, за которого мог быдержаться; но Джейбс только покачал своей седой головой. — Мое место здесь, — спокойно произнес он. — Я уже давно это знаю.Видишь, я помог тебе одуматься — Бог даст, найдутся и другие, кого онсочтет достойными спасения. В это время с кормы донесся стон, кто-то из раненых просил пить.Джейбс выпрямился, благословил меня и пошел на корму, захватив кружку сводой. Это была наша последняя встреча, и с того дня я ничего не слышал оДжейбсе Пэтморе. Больше тридцати лет прошло, он, верно, давно скончался,но если мне в час последнего суда понадобится заступник, я призовуДжейбса, потому что, помяните мое слово, он попал в число святых. Уложив кое-какие вещи, я вышел на палубу, подозвал одну из лодок,которые постоянно вертелись вокруг кораблей в расчете на поживу, ипопросил отвезти меня на берег. Я ни с кем не попрощался и не взял с собойдаже ножа: хотелось вступить в будущее свободным от всего такого. Сойдя на берег, я повернулся лицом на север и зашагал вперед, надеясьв том или ином порту восточного побережья найти место на "купце", чтобывпервые после того далекого времени, когда я рыл могилы на ист-бэдлейскомкладбище, зарабатывать деньги честным путем. Не прошло и недели, как я уже был марсовым на трехмачтовой шхуне изЧарлстона и решил, что раз и навсегда покончил с пиратскими делами. Увы,мне предстояло убедиться, что изменить курс жизни не так-то просто.Преступное прошлое, как бы искренне человек ни раскаивался, готовитзападню там, где он меньше всего ее ждет. Так получилось со мной, Джим,четыре года спустя, когда мне казалось, что девять десятых пути назад кчестной жизни уже пройдено, прошлое напомнило о себе. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПУТЬ ДОМОЙ 1 Любопытно, как я вновь очутился на Острове Сокровищ, — можно сказать,совершенно случайно, ведь он лежит вдали от обычных морских путей. На этот раз я шел на небольшом бриге "Ласточка" из Филадельфии. Нас было четырнадцать человек, включая капитана и его помощника. Наполубаке добрую половину составляли испанцы, но боцман был янки, и мы сним неплохо ладили, так нам доводилось плавать вместе раньше. Звали егоОксли; этого человека я считаю своим вторым злым гением после Сильвера. Мы шли курсом зюйд-вест и везли свиней на один из Гренадинскихостровов, но нас преследовали штили, и вскоре пресная вода оказалась наисходе. А при таком грузе нам требовалось особенно много воды; мырассчитывали не меньше двух-трех раз пополнить в пути свои запасы. Наконец полоса штилей осталась позади, но воды у нас не прибавилось,поэтому мы на всех парусах понеслись на юг. Однако сильные шквалы сбилинас с курса, и, заступив на вахту однажды утром, я над горизонтом наюго-востоке увидел — что бы вы думали? — вершину Подзорной Трубы! Меньше всего на свете мне хотелось очутиться на острове Кидда — и нетолько потому, что нам в этих широтах грозила встреча с буканьерами. Вотуже отчетливо видно береговую линию; и когда я убедился, что судно идетпрямо в Южную бухту, у меня сердце сжалось. — О чем думает капитан? — спросил я Оксли. — Ведь это излюбленноеубежище буканьеров! Штурман услышал мои слова и подозрительно поглядел на меня. — А ты откуда знаешь? — осведомился он. — Я бывал тут раньше, — признался я. — Несколько лет назад мы попализдесь в такую переделку, что едва унесли ноги! Хорошо еще, что пиратывытащили свое судно на берег для починки и не могли пуститься за нами впогоню. К этому времени я уже научился не лазить за словом в карман, и у менявсегда была наготове какая-нибудь история. — Пираты не пираты, а придется нам войти в бухту, — сказал штурман. -Вода кончается, без нее наш груз пропадет. На всякий случай усилитьнаблюдение! Он ушел на корму, а я тут же поведал Оксли о сокровище. Можете себепредставить, какое впечатление произвел на него мой рассказ! До сих пор яникому ни словом не обмолвился о том, что был на корабле Флинта, но тутположился на Оксли — и свалял дурака, потому что не прошло и часа, как онразболтал новость всей команде. Придя с вахты, я увидел алчно горящиеглаза и услышал рассуждения о том, что на острове, пожалуй, можно найтикое-что поценнее пресной воды. — Бен, сходил бы ты к капитану да повторил ему то, что мне рассказал,- заявил Оксли. — Может, он задержится и позволит нам поискать. Ведь еслимы и впрямь найдем клад Флинта, все богачами станем. Однако капитан принадлежал к числу людей, считающих, что лучше синицав руке, чем журавль в небе (под синицей подразумевалось двести свиней втрюме). К тому же мне пришлось сознаться, что я совершенно не представляюсебе, где зарыт клад. — Наберем воды и пойдем дальше, — решительно объявил он и велел мневозвращаться на мой пост. Решение капитана чуть не привело к бунту. Моряки заявили, что коливдруг выпал редчайший случай стать богачами из богачей, они не собираютсяупускать его из-за каких-то непоеных свиней. Выбрали депутацию, штурманподдержал их, и капитану ничего иного не оставалось, как уступить.Постановили, что небольшой отряд высадится на берег и попытается разыскатьзолото. Совестно сказать, Джим, но мне не меньше других хотелось попытатьсчастья. Вот до чего доводит людей преклонение перед золотом! Исключаякапитана, не было человека на бриге, который не считал бы, что сокровищеуже в наших руках, остается только пустить его в оборот и зажить в роскошии неге. Мы бросили якорь почти на том самом месте, где Андерсон тащил на бортраненого Флинта. Минуло четыре с лишним года, как я видел эти берега, и, кстыду своему, должен сказать, что я меньше всего думал о бедняге Нике, — аведь если бы не он, белеть бы моим костям на этом острове… Все моиблагие намерения как ветром сдуло, в душе я снова был самый обыкновенныйморской разбойник, готовый пристукнуть всякого, кто встанет между мной изолотом. Когда мы спускали шлюпку, подошел капитан; я заметил, что его губыскривились в усмешке. — Бен Ганн, — небрежно обратился он ко мне, — чем объяснить твоюосведомленность о делах Флинта и его золотишке? Я ждал этого вопроса и заранее приготовил ответ. — Я был захвачен в плен пиратами как раз незадолго перед тем, как ониспрятали здесь сокровище, — сказал я. — Пираты напали на наш корабль ипотопили его недалеко отсюда. Это было после налета буканьеров наСанталену. — О! — воскликнул капитан все с той же усмешкой. — Выходит, нампросто повезло, что ты оказался с нами? И он ушел, напевая себе под нос, а мы, во главе со штурманом,попрыгали в шлюпку и навалились на весла так, словно сам черт гнался занами. До свиней ли тут! День за днем, вооруженные кирками и заступами,бродили мы под немилосердно палящим солнцем по злосчастному острову, роясьв земле, точно навозные жуки. А нашли только скелет одного из французов; яузнал его по распятию на шее, на которое обратил внимание в тот далекийвечер, когда мы сидели вшестером у костра на берегу Северной бухты. Мы изрыли всю землю вокруг скелета, но, кроме распятия, так ничего ине обнаружили, да и то чуть не передрались из-за него. На двенадцатый день, так и не найдя никаких признаков клада, мыпобрели обратно в Южную бухту. Настроение у всех было прескверное.Неподалеку от шлюпки на берегу стоял капитан, все с той же язвительнойулыбкой на губах. — Ну как?.. — протянул он, когда мы вышли из леса с кирками илопатами на плечах. — Хватит на "Ласточке" места сложить ваши драгоценныенаходки? — Ни гроша нет! — воскликнул штурман и выругался. — И мы так думаем:Бен Ганн все это сочинил, чтоб ему гореть в вечном огне! — Что вы говорите, — отозвался капитан, — весьма прискорбно, потомучто места в трюмах довольно — без воды все свиньи околели! Штурман первым поспешил признать свой промах и покаяться. Сразу посленего слово взял мой приятель Оксли: — Это Бен нас подбил, а мы, дурни, развесили уши! — Вот именно, — подхватил капитан уже более резким голосом. — Дурни!По справедливости, так заковать бы вас в кандалы, всю шайку, и отдать подсуд в Филадельфии как бунтовщиков. Но без вас я не доведу судна до места,а потому я вас прощаю — при условии, что вы тотчас принимаетесь за дело ис приливом мы выходим в море! Живо наполняйте бочки и готовьтесь подниматьякоря, пока я не передумал и не всадил кому-нибудь пулю в лоб! Честное слово, мы трудились так, что угодили бы самому придирчивомукапитану. Через три часа все бочки были наполнены водой. Матросы занялиместа в шлюпке, оставалось столкнуть ее и проститься с островом.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Во всяком случае, уловка достигла цели. Пираты сразу сбавили ход, темвременем подошли доктор и Грей, и мы засели в кустарнике на расстоянииполовины мушкетного выстрела от пустой ямы. До чего забавно было видеть выражение их лиц, особенно Сильвера,когда они заметили яму и, подбежав к ней, нашли… одну золотую монету,рукоятку от заступа и старые доски! Джордж Мерри задыхался от ярости. Неуложи я его первым же выстрелом, он искромсал бы своим ножом любого, ктопопался бы ему под руку, будь то вы или сам Долговязый Джон. Доктор еще неотдышался после быстрого перехода, поэтому он промазал, зато пуля Эйбаприкончила раненого пирата с повязкой на голове. Ну вот, Джим, остальное вы и сами знаете. А чего не знаете, так я вамрасскажу. Ведь, по чести говоря, я потом снова спас вас и ваших друзей,когда на обратном пути спровадил Окорока. Хотите верьте, хотите не верьте, Джим, но это была, пожалуй, самаяважная услуга, какую я оказал вам и вашим друзьям. Честное слово, этотковарный и сладкоречивый Сильвер задолго до прихода шхуны в Бристоль успелбы всем вам заморочить голову и подстроить какую-нибудь каверзу. Даже еслибы я вас предупредил, что он замышляет новые козни, и вы заковали бы его вкандалы, все равно Долговязый Джон сумел бы выкрутиться и провести вас. Было только два способа уберечь вас от его коварства: либохладнокровно убить Джона, на что никто из вас не пошел бы, либоспособствовать его побегу, что я и сделал и о чем никогда потом не жалел. Как это было? Сейчас расскажу. И кончу на том свою повесть, которуювы обещали держать в тайне, пока я не отчалю в те края, где человекупозарез нужен надежный кормчий. 6 Уже началось наше обратное плавание, а я не находил себе покоя, Джим,и все потому, что Долговязому Джону предоставили на корабле полнуюсвободу. Спору нет, нам не хватало людей, семь человек, один совсем ещемальчик, должны были выполнять работу тридцати. Но все равно, вы бросаливызов провидению, которое до сих пор было необычно милостиво к нам. И,глядя, как весело и беззаботно старый Джон орудует у себя в камбузе, ярешил держать ухо востро. Я наперед знал, что очень скоро Сильвер начнет прощупывать меня, — ине ошибся, это случилось уже на третий день нашего плавания, когда япринес в камбуз грязные миски из каюты нашего капитана. — Бен, — обратился он ко мне воркующим голосом, — Бен, дружище, скажипо чести старому товарищу, какую долю золота, добытого тобой в тайникеФлинта, обещал тебе капитан Смоллетт? Тысяч пять? Или десять? Я ответил, что мы сошлись на тысяче фунтов и бесплатном проездедомой. Сильвер сокрушенно поцокал языком. — Ну и ну! — воскликнул он. — Я бы не назвал это честным исправедливым дележом! Если учесть, что за проезд ты, как и все остальные,расплачиваешься своим трудом и что сквайру богатство от тебя жедосталось!.. Тысяча, говоришь? Разрази меня гром, Бен, это же и сотой долине составит! — Джон, — сказал я ему на это, — я давно уже уразумел, что одначестно заработанная гинея дороже тысяч, за которые расплачиваютсявиселицей! — И ты прав, Бен, клянусь небом, ты прав! — подхватил старыймошенник. — Кто-кто, а уж я-то тебя понимаю! Но другие могут сказать, чтосокровище тебе досталось честным путем! Ты сам его отыскал, сам перенес, иты же обвел негодяев вокруг пальца! С первой минуты, как Сильвер перешел на вашу сторону, он с великимосуждением говорил о своих прежних приятелях, точно забыл, что он самподбил их на бунт. Это могло бы показаться смешным, не будь он такимзаконченным злодеем. — Может, и так, — ответил я, — но не забудьте, что я тоже помогалдоставить золото на борт "Моржа". И что бы вы ни говорили, мне голову незаморочите! Каждая монета добыта ценою крови и разбоя! Долговязый Джон рассмеялся и добродушно похлопал меня по плечу. — Э, Бен, — льстиво протянул он, — деньги странная вещь, ей-богу!Провалиться мне на этом месте, если найдется на свете хоть одна гинея,добытая честным путем! Взять хоть золотые слитки в нашем трюме… Им ценаэтак двести-триста гиней за штуку. Где мы их добыли? У испанцев, скажешьты. А испанцы? Из рудников, скажешь ты. Ну а кто добыл золото в рудниках?Индейцы, вот кто, и они мерли при этом как мухи не столько даже отнепосильной работы, сколько от плетей! Вот и ответь мне теперь: у когобольше прав на это золото? У индейцев, у испанцев? А может быть, у тебя? Сильвер явно был в ударе, и я знал: стоит мне замешкаться на камбузе,и он убедит меня, что нет на свете занятия честнее, чем морской разбой,что пираты, захватывая и топя корабли, делают людям благо. Поэтому явыскочил на палубу и отправился на нос, чтобы обдумать, как уберечь всехнас от новой беды. Я видел три возможности. Во-первых, можно прикинуться, будто я заоднос Сильвером, побольше выведать и предупредить капитана, чтобы тот заковалего в кандалы. Но чего я этим достигну? Еще не придумали тех кандалов,которые могли бы обуздать Сильвера больше, чем на две вахты… Убить его?Тоже выход, да только я себе твердо сказал, что с убийствами покончено, неподниму руки даже на мерзавца, который лучшего не заслуживает. Третий выход заключался в том, чтобы позволить Джону бежать исплавить его на берег. Я начал соображать, как это сделать, а тут Эйб Грейокликнул меня и сообщил последнюю новость: мол, решено войти в ближайшийпорт на Мэйне, чтобы набрать команду для перехода через океан. Как раз то,что мне нужно, сказал я себе. Помогу Сильверу улизнуть, а потомчистосердечно во всем признаюсь… Все получилось куда проще, чем я рассчитывал. Ведь что вы сделали впервый же вечер, когда мы бросили якорь у берегов Суринама? Отправились наанглийский военный корабль и гостили на нем до полуночи, оставив меня иЭйба Грея охранять золото! Правда, вы заперли Сильвера на полубаке; датолько, скажу по чести, меня разбирал смех, когда я увидел, как легко выклюнули на его обещания исправиться и как уповаете на простую щеколду и надвоих моряков, которых Окорок столько раз обводил вокруг пальца. За час до восхода луны я прошел на нос и окликнул Джона. Ответа непоследовало, и, приглядевшись, я увидел, что дверь отперта. Сильвер сделализ проволоки крюк и отодвинул щеколду. — Тем лучше, — сказал я себе. — Удрал, и слава Богу, мне меньшехлопот. И я отправился на корму, где Эйба поставили сторожить вход вкапитанскую каюту. Так и есть! Лежит и храпит, мушкет и пистолеты бросил,хочешь — бери их, хочешь — так перешагни. Только я хотел разбудить его криком "тревога!", посмотреть, как онвскочит и схватит оружие, — вдруг снизу донесся скребущий звук, словнокто-то волочит швартов по палубе. На миг я опешил, но тут же меня осенило:Сильвер еще на борту и добирается до дублонов, которые мы так любезноприпасли для него… Я разулся, прошел вперед, спустился на галерейную палубу и прокралсяна корму — совсем как вы, когда задумали незаметно понаблюдать за раненымХендсом. У кормового трапа я постоял прислушиваясь. Скребущий звукстановился все громче. Так и есть, пилит… — Джон! — тихо позвал я. — Это я, Бен. Пришел за своей долей! Шум в парусной каюте стих, потом из люка вынырнула голова Сильвера.Он вспотел и весь был осыпан опилками; на костыле висела плотничья пила.Увидев меня, он ничуть не удивился. — А, Бен, — вымолвил он. — Я так и думал, что ты не захочешь остатьсяв стороне. Ты очень кстати подошел, а то ведь с моей деревянной ногоймного не унесешь, только на перевоз хватит. Прыгай сюда, подсобишь старомудругу! Я спустился в каюту и посмотрел на его работу. При свете потайногофонаря Сильвер выпилил в потолке квадратное отверстие и уже приготовилсялезть за добычей. — Джон, — продолжал я вполголоса, не сомневаясь, что Эйб пристрелитнас обоих, если проснется, — сколько ты задумал взять и как собираешьсяпопасть на берег? — Возьму, сколько смогу увезти, — ответил Сильвер. — А под кормойменя ждет негр с лодкой, он заберет нас с тобой. Не спрашивайте меня, откуда он раздобыл этого негра и как с нимдоговорился, это выше моего разумения. Как бы то ни было, под кормой ивпрямь качалась зачаленная лодка, и в ней сидел человек. — Джон, — прошептал я, — мне с тобой не по пути. Бери один мешочек смонетами, так и быть уж, донесу его до лодки. А если тебе этого мало,приготовься к схватке — и не только с Эйбом Греем, который проснется отпервого же моего крика, но и со мной! Вот так, вот тебе мои условия, атеперь решай! Мои слова поразили его, и несколько секунд он пристально глядел наменя, потом усмехнулся и хлопнул себя свободной рукой по животу. — Разрази меня гром, Бен, — да ведь ты это всерьез! — воскликнул он.- А я-то голову ломал, старался угадать, какую хитрость ты замышляешь! — Так как же, Джон, — продолжал я, — на чем порешили? Ноги в руки — ина берег с дублонами в кармане — или путешествие в кандалах туда, где твоютолстую шею ждет петля? Сильвер понял, что проиграл. — Эх, Бен, Бен, — вздохнул он, — подумать только, ты одолел меня! Я не стал терять времени на разговоры, а протиснулся через выпиленныйим лаз, выбрал мешочек поменьше и отнес его на палубу. Джон сбросил золотов лодку и остановился над свисавшим с кормы веревочным трапом. — Бен, дружище, — начал Сильвер прощальную речь, — только не забываймоих слов о том, как люди добывают деньги! За двадцать лет я успелубедиться, что верно говорят: не зевай сам, и Бог тебе поможет! Ну а комунравится ради хлеба спину гнуть, пускай гнут, покуда вовсе не загнутся!Что до меня, Бен, то я одинокий волк. Хватит, набегался в стае, отныне яохочусь в одиночку, или можешь назвать меня грязной шваброй! С этими словами он лихо козырнул мне, соскользнул по трапу в лодку иналег на весла. Стоя у поручней, я провожал его взглядом, пока лодка не затеряласьсреди береговых огней. Потом я пошел к Эйбу предупредить его о побеге Сильвера, пока капитанне вернулся. 7 Ну, что еще добавить напоследок, Джим? Капитан и сквайр не очень-то корили меня за то, что я позволилСильверу бежать. А может быть, я их не понял, и они не меньше моего радыбыли от него избавиться. Так или иначе, когда мы вернулись в Англию,сквайр и доктор съездили в Эксетер и добились отмены приказа о моем арестеза соучастие в убийстве Кастера. Надо думать, им помогло письмо Ника,переданное доктору мисс Далси. Сам я этого письма не видел, но докторЛивси рассказал мне его содержание. Ник сообщал, что он один повинен вубийстве Бэзила Кастера, которое совершил в целях самозащиты. Дескать, ятолько утром нашел Ника и, выполняя его приказ, доставил своего раненогохозяина в почтовой карете до Плимута, а про убийство узнал уже на бортукорабля, когда не мог ничего сделать. Не знаю, поверил ли шериф словам Ника; во всяком случае, меня нестали преследовать по закону, и после смерти старого сквайра Кастера,когда его поместье перешло в чужие руки, я смог вернуться в родные места. Моя старушка мама и отец давно уснули вечным сном, и мне оставалосьлишь оплакать их могилу, в которой вы торжественно пообещали схоронитьменя, когда пробьет мой час. Пожалуй, тяжелее всего мне пришлось, когда я собрался с духомнавестить мисс Далси. Она по-прежнему жила в доме священника, бледная, ужесовсем седая, но все такая же приветливая. Мисс Далси попросила менярассказать все, что я помнил о Нике: как он выглядел, что говорил, частоли вспоминал ее и как умер. Я наврал ей с три короба, Джим, и ничуть в этом не раскаиваюсь, ведьправда прикончила бы ее. На прощание она дала мне гинею, и у меня нехватило духу отказаться. Мисс Далси безоговорочно поверила в историю,которую я сочинил прямо на ходу: будто бедный Ник много лет тому назадумер от лихорадки на своей плантации в Виргинии. Надеюсь, вы подтвердите, что я, как вернулся в Англию, делал все,чтобы заслужить прощение. А если я иногда и прикладывался к бутылке сромом, так это лишь потому, что меня грызло сомнение, не поздно ли явзялся за ум. Но ведь сказано же в Писании, что в небесах одномураскаявшемуся грешнику радуются больше, нежели девяноста девятиправедникам, которым не в чем каяться. Если это так, Джим, похоже, у меня еще есть надежда. А большего я непрошу и не жду, вот и весь сказ! ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ, НАПИСАННОЕ ДЖЕЙМСОМ ГОКИНСОМ В 1811 ГОДУ Вот уже больше шести лет, как я исполнил последнюю волю Бена иположил старого буканьера на покой там, где он просил, — рядом с егоматерью. Четыре с лишним года назад поставил я точку в конце своего пересказаего истории, полагая, что завершил удивительную повесть о сокровищахФлинта и о наших злоключениях на пресловутом острове. Последний из моих сотоварищей, капитан Эйб Грей, умер в прошлом годуотцом многочисленного семейства, почтенным человеком, владельцемнескольких добрых судов, перевозящих товары из Вест-Индии. После смерти Эйба я считал себя единственным оставшимся в живыхучастником памятного плавания на "Испаньоле". Однако, как вы сейчасувидите, я ошибался. Около года тому назад, в ненастный мартовский вечер, вошел слуга идоложил мне, что на газоне под окнами моего кабинета задержан какой-топодозрительный старик. Сначала я подумал, что речь идет о браконьере, а многолетняя дружба сБеном научила меня снисходительно к ним относиться, слишком хорошо помниля судьбу Джейка и печальные последствия, которые вызвало беспощадноеприменение Кастерами законов об охоте. Но слуга утверждал, что это не браконьер, а моряк, и притом довольножалкий: ему не меньше семидесяти лет, он крайне истощен и одет в лохмотья.Слуга добавил, что этот человек добивается встречи со мной, дескать, емунадо мне что-то сообщить. Интересно, что, кроме подаяния, могло понадобиться от меня нищемустарику? Я велел накормить его и привести ко мне, а сам опустил занавескии сел у горящего камина ждать гостя. Наконец раздался стук в дверь, и я увидел согбенного годами,предельно изможденного человека. Жидкие седые волосы свисали космами напоникшие плечи, и он чем-то смахивал на Бена Ганна, каким тот был, когда явпервые встретил его на острове. Держался он робко, я бы даже сказал,униженно; лохмотья поддерживал матросский ремень, и походка его, когда он,бормоча извинения, шел через кабинет, выдавала моряка. Обветренное лицоцветом напоминало красное дерево, голос был глухой и сиплый. Отослав слугу, я предложил гостю сесть. Как только слуга вышел, чужакустремил на меня испытующий взор. Он так долго и пристально разглядывалменя, что я ощутил некоторое замешательство. Наконец он произнес: — Мистер Гокинс? Мистер Джим Гокинс, который некогда проживал вЧерной бухте? Я сухо ответил, что меня действительно зовут Джим Гокинс, и попросилперейти к делу. Он тяжело вздохнул: — Я только хотел удостовериться, потому что не ждать мне добра, колия откроюсь не тому человеку, а уж чего проще, ведь сорок лет прошло, как явас видел! — Вы видели меня? — воскликнул я. — Где и когда?! Но приступ кашля помешал старику ответить. Тогда я налил ему пунша, ион, твердя слова благодарности, поднес стакан к дрожащим губам. — Я — Дик! — вымолвил он наконец. — Тот самый Дик, который изрезалБиблию и потом поплатился за это, да как поплатился!! Я вскочил на ноги. Неужели этот скрюченный старец — тот самый молодойморяк, который вместе с двумя приятелями был оставлен на острове? — Дик! — крикнул я. — Вы?! Старик торопливо допил свой пунш, и в глазах его вновь отразилсястрах. — Я наказан сполна за свои дела, — пролепетал он, испугавшисьсобственного признания. — Изо всех живых людей вы один можете опознатьменя, и я пришел просить вашего снисхождения, мистер Гокинс! Трогательно было видеть, с каким облегчением этот бедняга принял моезаверение, что его никто не будет карать. Согретый теплом очага итрапезой, он поведал мне все, что помнил о своем пребывании на ОстровеСокровищ и последующих злоключениях. Напоминаю вам, что последним из старой команды Флинта (не считаяСильвера) был Том Морган, ему перевалило уже за шестьдесят, когда мыоставили его на острове.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Вторым в этой милой троице был рыжий Джим Фаулер,высокий молодой моряк, которого Сильвер подбил на бунт после того, как мывышли из Англии. Том Морган и Дик, оправившись от потрясения, решили как-топриспособиться на этом уединенном клочке земли. Молчаливый степенныйМорган был по-своему верный товарищ и умел кое-что мастерить. Он понимал,что в Англии их все равно ждет только виселица, и решил извлечь максимумпользы из своего умения. Молодой организм Дика справился с лихорадкой, которую он схватил,прежде чем они вспомнили совет доктора Ливси и покинули низину. Самыйдеятельный из всей тройки Дик усердно занялся охотой, и они довольносносно зажили в лачуге, которую соорудили на южном плече Подзорной Трубы. Однако рыжий Джим никак не мог примениться к новым условиям.Уединение на острове, а, может быть, угрызения совести, помутили егорассудок, и после бесплодных попыток обуздать Фаулера товарищи в концеконцов вынуждены были изгнать его. Он жил дикарем, питаясь ягодами и сырымчерепашьим мясом, и постепенно совсем озверел. Дик несколько раз встречал его, когда ходил на охоту. Несчастныйбезумец был совершенно голый, весь оброс длинными рыжими волосами и скореенапоминал свирепое животное, чем человека. Однажды Джим скатил камень сФок-мачты, пытаясь убить Тома Моргана, а в другой раз подобрался к лачуге,когда его товарищи спали, и поджег ее головешками из костра. В конце концов Морган и Дик согласились, что ради спасения своейжизни они должны его выследить и убить. Дик сумел подкрасться к Фаулеру,когда тот пожирал сырое мясо, и прикончил его выстрелом в голову. Сдается мне, это вынужденное убийство сделало для обращения Дикабольше, чем само наказание, которому мы их подвергли. И когда Дик послекончины старого Тома остался один, подобно Бену Ганну, он обратился заутешением к Библии. По подсчетам Дика, он восемь лет прожил на острове — и за все этовремя ему ни разу не пришло в голову искать серебро и оружие, зарытые насевере острова. И Долговязый Джон почему-то не вернулся за этой частьюклада, хотя карта, полученная им от доктора Ливси, точно указывала, гдечто лежит. А на девятый год к Острову Сокровищ подошел корабль с испанцами,которые наносили эту область океана на карту. Бедняга Дик поспешилразыскать капитана и назвался жертвой кораблекрушения. Лучше бы он отсиделся в лесу. Испанцы прибыли из Европы, а потому они сильно отличались от техиспанцев, которые родились на островах Вест-Индии и привыкли смотретьсквозь пальцы на королевский указ о том, как обращаться с иностраннымиморяками. Удостоверившись, что Дик англичанин, но отнюдь неудовлетворившись его сбивчивыми объяснениями, капитан решил, что Дикбеглый раб, и продал его одному плантатору в пожизненное владение. Двадцать с лишним лет Дик выращивал сахарный тростник, и с какойохотой он променял бы эту каторгу на блаженное одиночество на островеКидда! Наконец при налете английских военных кораблей, посланныхгубернатором Ямайки, земляки выручили беднягу. Дик снова стал моряком итянул лямку, пока не скопил денег на проезд домой. Ступив на родную землю, он тотчас двинулся пешком вдоль побережья,стараясь выведать что-нибудь о людях сквайра. В конце концов в Плимуте емупопался человек, который слышал про меня и клялся, что я не из тех, ктоспособен полвека таить зло. Распростившись с морем, Дик мечтал лишь окакой-нибудь маленькой должности в моем доме, чтобы умереть на роднойземле, которую покинул столько лет назад, окрыленный большими надеждами. Я сделал для него все, что мог, да только ему от этого было немногопроку. Лихорадка подточила здоровье Дика, а жестокое обращение испанцевсовсем его изнурило, и он прожил у нас меньше года, после чего уснулвечным сном. Надеюсь, ему было легче от мысли, что он умирает свободнымчеловеком, а не рабом в жалкой лачуге на заморской плантации. Февральский снег ложился на землю, когда я схоронил Дика по соседствус Беном, чью судьбу он во многом повторил. Священник приступил к панихиде,а я вспомнил давнюю летнюю ночь, когда я, скорчившись в бочке из-подяблок, слушал разглагольствования Сильвера, который дурманил головупарнишке описанием пиратских подвигов и баснословного богатства,ожидающего предприимчивых. Что сказал тогда Дик на слова Сильвера о жалкой доле большинстваджентльменов удачи: "Какой же тогда смысл быть пиратом?" И Сильверответил: "Для дурака — никакого!" Каким пророческим оказался этотразговор! Дика, этого простака из простаков, и впрямь ожидала самая жалкаяучасть… А сам Сильвер — как-то сложилась его судьба? Лежат ли его кости,подобно костям Ника, на уединенном островке или, как это случилось сХендсом, покоятся на дне морском? А может быть, солнце высушило егомогучую тушу на виселице, которой он так боялся? Или же тело Джона бросилис пристани акулам после пьяной драки где-нибудь на берегах Мэйна? Нет, сказал я себе, не может быть, чтобы высшее правосудие пошло тутпо избитому пути! Уходя от могилы Дика, уже подернутой пеленой снега, япочему-то был убежден, что Джон Сильвер окончил свою жизнь таким жежалким, нищим и презираемым, как ничтожнейшая из его жертв, и не былорядом с ним никого, чтобы пожелать ему удачи в последнем плавании. Тому, кто упрекнет меня в жестокости и нетерпимости, напоминаю, чтосам Сильвер, не в пример грубым и невежественным морякам, которыми онзаправлял, обладал всеми предпосылками, чтобы стать выдающимся человеком. Ибо у Сильвера, в отличие от всех его приятелей, были большиезадатки, которыми он прискорбно пренебрег.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16