Черняк Виктор

Ответил Сановник.Черкащенко попытался в последний раз: — Чугунов завтра вылетает… Отменить нельзя? — Нет, — сухость Сановника предназначалась в первую очередь Седому,сидевшему на одном из стульев вдоль стены. — Всего доброго. — Сановникухотелось, как можно скорее выслушать доклад Седого. Визитер не спешил, листая журналы, будто не заметил, что патрон ужеосвободился от тягостных телефонных переговоров. Наконец Седой, будтовнезапно очнулся, отложил журнал: — Мне сообщили… самолет уже сел… мои люди забрали груз… завтрапереправят в Западный Берлин. — Только завтра? — тоска и нетерпение окрасили голос Сановника. — Какая разница… считайте, что уже там… все отлажено, как часы…ни единого сбоя, — заверил Седой. Сановник отпил чай из нарочито убогогостакана в партийном подстаканнике с ракетами и ГЭС, захрустел баранкой,ложка звякала о стакан, из-за окна доносились гудки автомобилей. Седой без спроса взял баранку, разгрыз, проглотил и, весело глядя вокно, продекламировал: — Любимый город может спать спокойно… — Вы о чем? — Сановник отодвинул стакан. — Есть такая партия… — начал было Седой и осекся под взглядомСановника. Чинуша вскипел: — Что вы все невпопад, да невпопад?.. Седой посерьезнел: — Кстати, Герман Сергеевич, похоже генерал Лавров не понимает…заблуждается… искренне, неискренне… вам решать… Сановник порозовел, почувствовал себя в привычной стихии персональныхдел, не вымолвив ни слова, нацарапал на листке бювара: Лавров, подчеркнули поставил знак вопроса. — Завтра в Питер? Седой кивнул. В Цюрихе, в квартире главы представительства банка, готовились кприезду ревизора. Что замыслили в Москве?.. Хозяин квартиры ЭдгарНиколаевич Холин принимал и наставлял своего заместителя Пал Иваныча -Пашку Цулко в любимой белой гостиной: белые угловые кожаные диваны, белыекожаные кресла на колесиках, дымчатого стекла столики, оправленные будтоначищенным серебром, белые же вазы с белыми цветами и белые батики настенах, усыпанные нежно-серыми, почти сливающимися с фоном бабочками. Принадлежность Цулко к ведомству "соседей" не вызывала сомнений,именно такие бодрые юноши сновали с тоненькими папочками под мышкой вкварталах, прилегающих к зданиям Лубянки. Несмотря на дорогой двубортныйкостюм и отменный галстук, все в Цулко выдавало не слишком щепетильного,шустрого мальца из предместий, решившего сделать карьеру, хоть и шагая потрупам. Банкир Холин и его заместитель Цулко распивали неведомые на далекойродине напитки. Цулко заедал тонюсенькой, обсыпанной кристалликами солисоломкой, Холин предпочитал сладости, отщипывая кусочки печенья и незамечая, как крошки мелко обсыпают надраенное до блеска стекло. — Не смог Мастодонт тормознуть Чугунова. — Холин поморщился. — Мастодонт — хитер… это тебе он заливал, что Чугунова спускаютсверху, что он против его кандидатуры. Все учитывает… если Чугунов нассжует, зачем Мастодонту иметь нас врагами?.. Он нас подставил, он жепоплакался, что ничего не смог сделать и… мы ему вроде обязаны. — Привык я… — посетовал Холин, — привык ко всему этому, — обвелвзглядом шероховатые стены, тронул бутылки, одну, другую, затем цветы ввазе погладил, будто живые существа, допил рюмку и заключил с нажимом, -привык! — Есть к чему, — успокоил Пашка и, пытаясь вывести начальника изоцепенения, решил взбодрить толикой хамства. — Не вешай нос… еще невечер… нам воду сливать рано… у меня запасено будь-будь и наМастодонта, и на кого покруче… — Не боишься? — Холин наполнил рюмку тягучей белой жидкостью. — Бояки всю жизнь одну бабу кроют, а я ходок… мне бояться не сруки. Пока мы здесь, они… — взмах в сторону далеких начальников, — насбоятся. — А если окажемся там? — Холин невольно погрустнел. — А ты не оказывайся! — поддел Цулко. — Улещай заезжих визитеровоттэда, холь, лелей, пои, задаривай, борись за себя… а ты как хочешь? — Надоело! — процедил зло Холин. — Ах, надоело?.. Тогда в сберкассу… милости прошу… начальникомрайонного отделения… квартплата, пенсии, свет, газ… работа снаселением. А?.. Мудило! — Пашка хряпнул вискаря и, что странно,протрезвел, напружинился, будто Чугунов через минуту потребует ихдокументацию. — Бороться надо!.. Кто он есть этот Чугунов?.. Копни ивыяснится, или пидар или еврей, или в семье отсиденты-несогласные, илидочура дает… прикурить, а то и все вместе. Каждого есть за чтоприхватить. Чуешь?.. А мы ребята пролетарской складки, чистые… спимтокмо с бабами, прожидью Бог миловал, протестовать, кусать лапу дающую?..Не сдурели еще. Наши люди мы! А наших в стране мало, все больше ихниепопадаются. Холин тяжело поднялся, обошел гостиную, дотрагиваясь до предметовобстановки с трепетом, будто прощаясь навсегда, приблизился к окну,отодвинул белую в белых же набивных хризантемах штору, посмотрел навылизанную улицу внизу, на вымытые машины, на аккуратную желто-белуюразметку. Из приоткрытой форточки доносился треск-пощелкивание светофора,предупреждающего плохо видящих или слепых сограждан: идите — редкиещелчки, или стойте — частые. — Музыка… — обронил Холин. — Ты о чем? — Пашка деловито возился с выпивкой, составляя свойособый коктейль под названием "чекист за бугром". — О щелчках с улицы… мы-то еще когда до такого дойдем… Вон, вижу,старики, ничуть не нуждающиеся, баночки из-под пива вкладывают в автомат,а тот отсыплет положенную деньгу… все по-людски.. Пашка опрокинул "чекиста за бугром", замер прослеживая падениегорячительного по пищеводу и, убедившись в благополучном приземлениипойла, заключил: — Это точно… По-людски… — Пашка развалился в белом кресле,покуривая, и Холин с сожалением наблюдал, как пепел сигареты марает белуюобивку. — А мне брательник отписал… В Москве водяру уже в бутылки"пепси" разливают, скоро в молочные пакеты станут набулькивать… — Если будут! — Холин гладил прохладный материал шторы. — Что… будут? — не понял Пашка, похоже, прикидывая, не повторить ли"чекиста за бугром". — Пакеты, если будут! — выкрикнул Холин и отлепился от окна. — Завтрапоедем Чугуна встречать… оба! — подчеркнул Эдгар Николаевич ипредупредил. — Ты, Паш, только не улыбайся. Прошу! У тебя улыбка, какприговор… и, зрачки, будто свинцом заливает. Лучше не улыбайся… кивай,слушай, вставь пару слов к месту. — "Чекиста за бугром" не желаешь? — Пашка принялся смешиватькоктейль. — А я повторю! В кабинете Черкащенко за приставным столом расположилась банковскаярать. Мастодонт оглядел присутствующих, задержал взгляд на Реброве, затемтщательно, будто пограничник на паспортном контроле, обсмотрел Чугунова,мысленно прикидывая в который раз — не ошибся ли… Все знали цель сборища — "развинчивание" Панина, "разборка на части"и… последующее увольнение. Панин, средних лет крепыш, застыл на стуле, рядом ни справа, ни слеваникто сесть не рискнул. Вошла секретарша, сегодня еще более обворожительная, чем обычно.Мужчины потупились. Мастодонт подчеркнутым безразличием к красавице выдалсебя, догадался, что присутствующие давно в курсе и, чтобы не длитьскоморошество, перешел к делу: — Итак, Панин… кто желает высказаться? — в кабинете повисла тишина.Мастодонт с тоской глянул на телефон с гербом: когда нужно потянуть время,обдумать, получить фору хоть на минуту-другую — не звонит! — Тогда начну я. Уже не один год с Паниным творится нечто странное…Толковый, вроде бы работник… правление доверяло ему и… в позапрошломгоду на Панина напал разоблачительный зуд — его предупредили,по-доброму… В прошлом году все повторилось, и снова спустили натормозах… и, наконец, последняя выходка! Это что?.. Желание поссоритьбанк с кураторами из ЦК?.. Мне плевать, что со всех сторон талдычат: Панин- хороший работник! Плевать! Если человек близорук… подчеркиваю,политически близорук, его деловые качества никого не интересуют. Ктопродолжит? — Мастодонт упер взор в Чугунова. — Понимаю, вы уже мысленно вЦюрихе, но… случившееся касается вашего управления. Прошу! Чугунов поднялся: — Я доверяю Панину… квалифицированный специалист, лучшая отчетностьв управлении… — Это все? — Мастодонт прищурился. — Все, — кивнул Чугунов. — Я просил дать политическую оценку, — напирал предправления. — Я не понимаю, что такое политическая оценка, я понимаю лишь чтотакое профессионально выполненная работа. — Отлично! — Мастодонт расцвел. — Все знают, что товарищ Чугуновзавтра летит в Цюрих и… открыто не поддерживает председателяправления… это означает лишь одно… разговоры про запугивание вбанке… про расправы — ложь! Чугунов завтра благополучно отбудет в Цюрих,я не мстителен, хотя кое-кто уверяет всех в обратном. Кто еще желает? Все молчали. — Панин… — обратился Мастодонт к подследственному. — Ваши резоны? Панин неохотно поднялся: — Я так полагаю, что все решено, благодарю коллег за молчание… внаших условиях молчание, как вопль в поддержку… Спасибо. — Панин сел. Мастодонт поморщился: — Панин разыгрывает из себя рыцаря без страха и упрека… однако нанем висят некоторые валютные злоупотребления… я бы вел себя скромнее. Панин вскочил: — Все, о чем вы говорите, я делал по вашему прямому указанию. Мастодонт держался отлично: — Вы что-то путаете. Какое указание? — Устное! — выкрикнул Панин. — Вот видите, — обрадовался Мастодонт, — устное! Это не серьезно…здесь же взрослые люди. Кто еще желает высказаться? Ребров?.. Молчишь?..Так-так… Вот, что я вам скажу, Панин, то что вы совершили в последнийраз — больше чем преступление, это — ошибка. Ошибки не прощаются.Федорчук, подготовьте приказ об увольнении! Все свободны! — Мастодонтрезко поднялся, оттолкнувшись от подлокотников. — Панин, останьтесь. Все покинули кабинет, Мастодонт достал пачку сигарет, протянулПанину, щелкнул зажигалкой: — Разыграли как по нотам! И ты — молодец, я чуть не взрыднул. Сволочикругом! Никто меня не поддерживает, все хотят барахтаться в дерьме иостаться чистенькими. Местечко я тебе заготовил аховое, месяцперекантуешься, вроде в опале… и вдруг тебя берут — дикий случай,везение… и на новом месте уверены, что я тебя выпер с треском — ктоподумает, что ты мой человек? Иди, отдыхай! — Мастодонт потрепал Панина поплечу, проводил до дверей, выглянул в приемную, поманил пальцем секретаря. Женщина вошла в кабинет. Мастодонт запер дверь на ключ изнутри: — Люблю, Маш, когда по-моему выгорает. Сил прибавляется. — Подвелженщину к подоконнику. Усадил. — Кровь по жилам, кураж и все такое… -крепкие руки Мастодонта гладили тугие бедра женщины, обтянутые матовой,тонкой черной тканью. Мастодонт рывком задрал юбку женщине, ее голова запрокинулась, волосыцеплялись за зеленые листья цветов в горшках… Глаза Мастодонта заволокла белесая пелена. Радио вопило об успехахпривычно, бодро и глупо. Мастодонт дышал все чаще, голова женщинызапрокидывалась все больше, пальцы с длинными ногтями цвета сливы впилисьв мощные плечи хозяина… Наконец, Мастодонт выдохнул, в безумных глазахшевельнулось осмысленное: — Часто думаю, Маш, какая светлая голова так мастерски рассчиталавысоту подоконника… гений и только… ни сантиметром выше, нисантиметром ниже… в аккурат… Женщина усмехнулась. Легко соскочила сподоконника. Осмотрела себя, поправила волосы, передвинула цветы и уже вдверях спросила: — Ваш заказ Коле передать? — Нет. Я на другой сегодня. Коля жену по ювелирным фабрикам возит. Яместо устроил, панинское, одному человеку, а он подсобил связями нафабриках… вишь, как закольцовано: панинское место — нужному человеку…самого Панина — на нужное мне место… и еще проверил сегодня на разборке,кто чем дышит. Кофе принеси, — попросил Мастодонт. — Приустал я. — Вглазах женщины почудилась обида. — В ближайшую поездку возьму тебя, вродереферента, и подкину чуток. — Мастодонт кивнул на сейф. — Реброва позови,- и тяжело направился к столу. На Московском вокзале в Питере Седого встречали, тоже черная "Волга",но не с красной мигалкой, как в столице, а с синей. Седой расположилсясзади, упокоил кожаный кофр с цифровыми замками на коленях. Машина, разбрасывая снопы синих искр, подвывая сиреной, пронеслась поцентру города. Седой любовался разрушающимся городом: на скорости работавремени над кладкой зданий, над ажурными ограждениями набережных не такзаметна… голубое небо пронзала золотая адмиралтейская игла, под мостами,будто вымерли цементные, стылые воды Невы. — Можно не торопиться, — обронил Седой и шофер тут же сбросил газ. -Паром на Стокгольм отходит в двенадцать?.. Шофер кивнул. — Сто раз успеем, — успокоился Седой. Машина подкатила к серому здания питерского морвокзала. Седоговстречал сумеречный мужчина, однако, умудрившийся скроить подобие любезнойулыбки. Мужчина взял Седого за локоть, провел мимо таможенников. Юнцы вмышиных мундирах тормошили унылые очереди к таможенным стойкам, особеннолютовали размалеванные наглые девицы. Седой остановился, заинтересованноглянул на пожилого мужчину, растерянно замершего над выложенными на столдвумя банками красной икры и бутылкой водки. — Это сверх нормы… не положено… оформим изъятие… Вам распискуна две банки и бутылку… получите на обратном пути. В глазах пожилого человека застыли слезы, казалось постоянныеунижения, копившиеся десятилетиями сейчас выплеснуться через край.Пожилой, будто решился на последнее унижение: — Может разрешите? На таможенника смиренная мольба подействовала хуже, чем красное набыка: — Не положено! — рявкнул юнец, отодвинул в сторону икру и водку. -Квитанцию выписывать? — Подавитесь вы своей распиской! — огрызнулся пожилой и, кажетсявпервые в жизни поборов страх перед человеком в форме, направился кпаспортному контролю. — Нервные стали люди. — Седой переложил кофр, полный долларов, вдругую руку и направился за провожатым. Беспрепятственно миновалипаспортный контроль, зашли в магазин беспошлинной торговли. Седой купилдва блока сигарет и бутылку водки "Смирнофф": — На дорогу… чтобы не скучать… Один блок протянул провожатому, тот сдержанно поблагодарил ипредостерег: — Зря покупаете здесь… на корабле еще дешевле… — Деньги есть… чего их экономить, — весело объяснил Седой. Вышли на пристань. Высоченный борт морского парома "Ильич" нависалнад головами, уходя ввысь серой громадой в черных кружках-иллюминаторахкают невысокого класса. Вдоль борта сновали молоденькиесолдатики-пограничники с серьезностью на лицах, превосходящей все мыслимыепределы оправданной осторожности. Чайки с хохотом и рыданиями взмывали из-за бортов, то устремляясьввысь, то прянув к холодным водам и чиркая крыльями по грязноватой глади врадужных мазутных пятнах. Провожатый представил Седого капитану, тот вызвал порученца и вверилстранного пассажира его заботам. Седому показали отдельную каюту первогокласса, просили обращаться с любыми просьбами. Седой упрятал кофр, тщательно запер каюту и отправился в путешествиепо кораблю: рестораны — валютные, и со шведским столом для простыхсмертных… бары, исключающие появление обладателей рублей… игральныеавтоматы, незадействованное до вечера зеленое поле рулетки и, наконец, вцентре корабля магазин "Тэкс Фри". Седой прошел меж рядов разномастныхбутылок, взял фляжку "Чиваса", полдюжины пива, соленые орешки и шоколад. …Днем Седой изысканно отобедал в валютном ресторане, сторонясьсоотечественников, вечером, после обильного ужина сыграл в карты ссосредоточенной девицей-банкометом и выиграл девятьсот крон… полездальше и просадил три тысячи. Седой ничуть не огорчился: никому и в головуне приходило, чтобы он отчитывался в таких мелочах. Утром паром малым ходом скользил меж бесчисленных островов вблизишведского побережья. Медленно вошел в гавань Стокгольма, пропустивуходившую в открытое море многопалубную красавицу "Бирке принцесс"компании "Викинг Лайн".1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Разместились в отеле.Мастодонт остался в номере отдыхать, Реброва и Марь Палну послали вЕвробанк готовить документы. Вез шофер-француз ни слова не понимающийпо-русски. Ушлая Марь Пална, за возможность поерничать не пожалеющая роднуюмать, нашептывала на ухо Реброву: — Раньше большевички тащили младших братьев из Коминтерна на склады,в запасники музеев, раздавали добро дворян, купцов — все что награбили…это в двадцатых… крали у одних — плохих, и передавали другим — хорошим.Антиквариат, бриллианты, николаевские десятки мешками… Эйфелева башня?!- Марь Пална быстро утеряла интерес к символу галльской столицы. — Послевойны насоздавали народных банков… открыли отделения совковые вШвейцарии, ФРГ, Иране, Люксембурге, Австралии… Евробанк, между прочим,основали русские эмигранты, жертвы красного террора… потом проморгалиили сознательно отдали своим мучителям. В Евробанке нашенском пасутся всепосольства соцдрузей, вся грибница Жорика Марше — куча организаций:женские, молодежные, профсоюзные, пионерские, спортивные… Тьманахлебников… Отделения всеобщей конфедерации труда, включающие — неповеришь! — работающих на французскую "оборонку". — Не понимаю, почему 99.7 процента капитала принадлежат Госбанку иВнешторгбанку, а не все сто? — Ребров хотел показать, что и он не лыком,тоже готовился к набегу на Париж. — Кокетство?.. Марь Пална не только для подоконников годилась, но и дело знала: — По французским законам на территории страны банк может возглавлятьтолько подданный Франции. Вот эти косметические 0.3 процента принадлежатместным коммунистам, и во главе банка — для отмазки! — француз. Приехали, прошли в офис Евробанка. Ребров запросил бумаги дляМастодонта. Расторопные клерки быстро завалили стол папками, Марь Палнапотребовала кофе, выпила две чашки, выкурила сигарету и сообщила Реброву: — Я шефа ждать не буду… пройдусь по магазинам… через пару часовждите. — И исчезла, обворожительная, таинственная, на взгляднепосвященных, неприступная. Мастодонт вошел по-хозяйски, выгнал из кабинета посторонних, огляделРеброва, корпевшего на ворохом бумаг: — Ну что? — Разбираюсь, — сообщил Ребров. — Давай, давай… — тоном Мастодонт показал, что все эти бумаги емусовершенно безразличны. — Не понимаю, — поделился Ребров. — Чего? — без одобрения, скрывая усталость уточнил Мастодонт. Ребров протянул несколько бумаг — колонки цифр напротив чредыфамилий, как выплатная ведомость: — Фамилии только испанские и выплаты приблизительно одинаковые,похоже зарплата. Откуда столько испанцев, и за что мы им платим? Мастодонт лениво подцепил листок, пробежал сверху вниз отшвырнул: — Яснее ясного… Зарплата… только не испанцам. Кубинцам! Содержимэкспедиционный корпус в Анголе… полностью. А ты как хотел? Тоже люди…жрать-пить должны, опять же бабы… домой перевести… набегает… — Но почему деньги наши, если Кастро послал? — Не утерпел Ребров иразличил в глазах Мастодонта неодобрение. — Почему, почему?.. Где бы мне "Беломора" достать? — поплакалсяпредправления, но все же ответил. — Почему, говоришь? Да потому что у Федиж… голая. Мы за все платим! И за всех! Думаешь, нас поддерживают за то,что мы такие хорошие? За поддержку заплачено, еще как! Все друзья куплены!Без конца снуют гонцы, осведомляются все ли в порядке у нашихставленников? Не пособить ли деньжатами?.. А где взять… на всех? -злость полыхнула в глазах Мастодонта, приблизился к окну: внизу пестрелкрышами, разновысокими зданиями, зеленел скверами, голубел лентой рекизнаменитый город. — Вон! Смотри! Дома в престижных районах. Живут буржуа,им и в голову не приходит, что приобретение участков под застройку,возведение домов — все финансировалось из Кремля, и живут господа-парижанев наших квартирах. — Но есть же законы… можно проследить, откуда деньги… — возразилРебров. — Проследи!.. Где ж мой "беломор", мать его?!. — Мастодонт, закурилиз пачки на столе. — Игры… Даем в долг, под смехотворный процент и…никогда не требуем назад. Сплошь подарки! Или скупим на корню тираж никомуне нужной газетенки да еще по десятикратной цене… А как, ты думаешь,кормятся компартии в странах, где их, кроме как придурками, никто непризнает? Займы, кредиты, разовые дотации — все гонорар за верную службу.Курьеры кремлевские так и скачут туда-обратно, развозят "зеленые"… а ужспособов отмывки — сотни. Один праздник газеты "Юманите" чего стоит!Сколько собрали на празднике? Парижане, может, и ста тысяч пожалели, анаорут, мол собрали сто миллионов! Проверь. Вспотеешь! — Сицилийская мафия… — Ребров отодвинул от себя бумаги. — Этого я не люблю!.. — поморщился Мастодонт. — Когда ярлыки клеют…Запуталось все, не распутаешь… — А вы не боитесь говорить все это? — Ребров красноречиво обвелглазами стены, имеющие уши. — Не боюсь! — Мастодонт хлопнул по столу. — Штуковина у меня естьотменная, — ткнул в толстый "атташе-кейс". — И вообще, не боюсь… -Мастодонт поднял руку открытой ладонью вверх будто клялся. — Наше дело -не правое, но… мы победим. — И любезно разъяснил. — Не правое — факт,но… победим, тоже факт. Слишком много денег — раз, и людей даже за говноне считаем — два. Это сила! — Мастодонт поднялся, приказал Реброву. -Подготовь акты ревизии и прочую требуху — все подмахну. И не копай,тяжелее жить будет. Вошла Марь Пална, притворно повинилась: — Задержалась чуть, Тихнстепаныч, магазины… — О! — оживился Мастодонт, мне тоже кое-что потребно. Поехали! Устроюзнакомство с Парижем! Как я перепахал этот городишко, так врядли кто… Серостальной "ситроен" медленно многопушечным дредноутом отвалил отвхода в Евробанк. Мадзони и Цулко беседовали в офисе итальянского банкира. — Жаль, что сеньор Холин так стремительно покинул нас. — Мадзонивертел никелированную телескопическую указку. — Надеюсь, это не меняетнаших планов? — Нет… — Пашка, конечно же, тискал стакан, — но… вместо Холинаприедет другой. — Ну и что? — Мадзони не хотел преувеличивать возможные трудности. -Мы и с ним договоримся? Разве нет?.. В соседней комнате на диване, плечом к плечу, как воробьи нажердочке, смирно устроились два молодых человека — уже других! — смотоциклетными шлемами на коленях. Мадзони рассеянно посмотрел на юношей,сокрушенно покачал головой, доверительно сообщил Цулко: — Ну и женщины в России… Мадзони, в шелковом пиджаке от Сен-Лорана и с шейным платком Риччи,ироничный и уверенный в себе, проводил Цулко до дверей: — У вас страсть давать названия сделкам… нашу окрестим "голден вэй- золотой путь"! — обменялись рукопожатиями. Мадзони, не отрываясь смотрелв спину спускающемуся Цулко, как недавно Холину и напевал излюбленное:"…que sera sera". Итальянец развернулся, вошел в комнату с диваном — обаюноши вскочили, как по команде, прижав шлемы к груди. — Brigandi! — Мадзони дружески потрепал парней. Ребров прилетел в Цюрих вскоре после встречи Цулко и Мадзони. Ваэропорту сразу попал в объятия Пашки Цулко, который усадил новогоначальника в машину, домчал до дома, где жил Холин, провел в холинскуюквартиру с прежней же мебелью, но уже без личных вещей "погоревшей" четы.Внесли вещи, Пашка провел Реброва по комнатам, наконец уселись в белойгостиной. Пашке не терпелось выпить, благо остались еще бутылки Холина, онпритащил с кухни стаканы: — Не возражаете?.. Ребров кивнул, выпили, спросил: — Что тут у вас? — Все в порядке… — Пашка замялся, подумал и… решил сразу взятьбыка за рога, — готовлю… выгодную сделку с золотом… — Выгодную кому? — Ребров уже немало слышал о нравах совчиновников, иих представлениях о выгоде. — Нашей стороне, — не моргнув, сообщил Пашка, в глубине души надеясь,что если вновь прибывший — лопух, то и все сорок процентов отойдут впользу Цулко. Ребров разжевал соленую соломинку: — Помните? Что Россия?.. Воруют-с! Пашка располагающе рассмеялся. Ребров неуловимо походил на Чугунова и даже предложил тоже самое: — Завтра начнем с баланса… Пашка кивнул. Ребров подхватил ломтик сыра, посмотрел на просвет: — Кто покупает золото? — Весьма почтенная — не старая, но проверенная — фирма. За ней стоятблизкие нам организации… — Коммунисты? — уточнил Ребров. — Решительно левые, скажем так… — пояснил Пашка. — Кто санкционировал продажу? — Ребров принялся за сыр. Пашка извлек козырного туза: — С самого верха… Герман Сергеевич… слыхали?.. — Еще бы! — непонятно, проникся ли Ребров робостью или осуждал. — Япока замораживаю эту сделку. — Как? — не выдержал Пашка. — Так! — Ребров ободряюще улыбнулся и предложил. — Вам еще налить? Даже столь великодушное предложение не смогло утешить Пашку. Утром в офисе совбанка в Цюрихе Ребров просматривал бумаги. — У вас была недостача? — Была, — согласился Пашка. — Я смотрю, она покрыта. Кто перечислил деньги? — Это стерильный перевод, источник мне не известен, очевидно решилиподдержать… решение приняли на самом высоком уровне… и нам несообщили. В нашей практике случается… приходит сумма… мы не задаемлишних вопросов, подержим ее полгода-год и… переводим, согласноуказаниям… Ребров листал документы: — Вы ошиблись… это не стерильный перевод… деньги пришли из "Банкоди Бари". Пашка разыграл недоумение: — Выходит, забыл. Столько текучки… — Это частный банк? — Ребров пристально смотрел на Цулко. — Частный. — Пашка едва заметно нервничал. — Кто им владеет? Пашка задумался: — Я знаю только, кто контролирует большую часть авуаров. — Кто? — Не унимался новый начальник. Пашка взмок: не предвидел, что вновь прибывший начнет так напирать. — Слушай, старик, — рискнул Пашка, — давай выпьем! Ничего, что я такпо-свойски? — Нормально, старик, только выпьем позже, я слушаю… Пашка нахохлился: терпеть не мог допросов с пристрастием, выдавил: — Кастелоне, Донацци, Мадзони… Ребров поднял руку: — Можно подробнее о последнем? Пашка краснел, бледнел и чекистская гордость вмиг покинула егомогучее тело в преддверии потери заветных сорока процентов: — Мадзони — человек с решающим голосом в банке. Ребров разлил виски по стаканам: — Есть повод выпить! Пашка просветлел — наисложнейшие задачи без труда решались завыпивкой, браво выкрикнул: — За что? Ребров дружески пояснил: — Я блокирую сделку с золотом… старче! — и выпил до дна. Мадзони приехал на прием к Реброву лично. Такого не случалось ниразу. Внизу, у черного "мазератти" итальянца, разгуливали двое смотоциклетными шлемами. Мадзони влетел стремительно, потряс руку Ребровуи, не успев сесть, выкрикнул: — Che cosa? Что случилось, господа? Ребров сидел в торце стола, закинув ногу на ногу. Пашка, какхлопотливая мамаша, пытающаяся выдать замуж крепко пересидевшую дочь,обхаживал Мадзони. Итальянец не замечал Цулко, без труда сообразив, чтоуспешный исход "голден вэй" целиком зависит от неторопливой, мягкоулыбающейся "новой метлы" из Москвы. Мадзони решил, что сорока процентамине отделаться и смирился с неизбежностью: нужно подвинуться еще на десятьпроцентов. Фифти-фифти! И это его последнее слово. Он тайно платил изсвоих процентов Сановнику, раскрывшему зонт над сделкой на самом верху. Мадзони понимал, что и с этих двоих — Реброва и Цулко — Сановникупричитается. Могущественное теля со Старой площади сосало двух маток… ипусть! Сделка впечатляющая — всем хватит. — Сеньор Ребров, медлить нельзя… цены на золото весьманестабильны… и сейчас на свободных рынках максимальны. Ребров улыбался, не упивался несогласием, и вообще нравился Мадзони. — Вы человек не импульсивный, как мы, южане… сделка обоюдовыгодная,уверен мы поймем друг друга. — Надеюсь! — Ребров протянул руку. Мадзони исчез также стремительно,как явился. Внизу взревел мощный двигатель, "мазератти" и два мотоциклаисчезли. Прием на вилле Мадзони был в разгаре. Ребров и хозяин виллы сбокалами шампанского стояли на открытой веранде. — Вы напрасно упираетесь, — увещевал Мадзони. — Цулко вам рассказалоб условиях?.. — Условиях? — Ребров поставил бокал на поднос лакею, явно не понимаясмысла сказанного Мадзони. — Не сказал… Я вижу, — глаза Мадзони заледенели, — сеньор Цулкополагает, что если не держать вас в курсе, то ему достанется все илибольшая часть… Недальновидно! Между нами, Цулко — без головы… -Мадзони пригубил шампанское, — вам пятьдесят процентов, сеньор Ребров…сколько отдать Цулко, — "и, наверх" хотел высказать свою осведомленность вроссийских делах банкир, но решил промолчать, — решите сами. — Не понимаю, — Ребров искренне недоумевал. Мадзони вывел его на веранду, внизу благоухали розы, терпкий,напоенный ароматами садов ветер едва шевелил волосы: — Понимаете, сеньор Ребров, я уверен… поверьте пятьдесят — этоочень высокий процент. Ребров пробрался сквозь толпу подвыпивших гостей и шикарных женщин ввечерних платьях. Мадзони догнал его у выхода, задержал, взяв за локоть: — Все в порядке? — Незабываемый вечер, — и шутя, и всерьез оценил прием Ребров,поклонился и вышел. Вслед невольному нарушителю договоренности с Холинымсмотрели три пары глаз: Мадзони и двое юношей в мотоциклетных шлемах. Сановник пил чай из подстаканника с ракетами и ГЭС и хрустелбаранками. Напротив, с неизменным кофром, устроился Седой. Сановникразмешивал сахар, ложечка пронзительно стучала по стеклу — никто неговорил Сановнику, что это неприлично, да его и не интересовали бредовыеусловности. — Золото!.. — Сановник отпил чай. — Двадцать ящиков… в этом, -кивнул на кофр, — не перевезешь. — Сановник поднял трубку "вертушки" -ожил телефон под гербом в кабинете предправления: — День добрый! — Сановник не представился, должны узнавать по голосу,а не узнают… тем хуже. — Что там ваш Ребров? Тормозит дело. Переброситьтовар? — Сановник кивнул на Седого, тот разжал рот: — Хоть завтра! — Хоть завтра, — уже без подъема повторил Сановник. — Все уперлось вРеброва. Мастодонт нервничал: всего месяц с небольшим и уже подставляет… эх,Ребров, просил же не копай, живи спокойно… — Я разберусь, — заверил Сановника. Ребров вечерами бегал по близлежащему парку в теннисных шортах слентой-перевязкой на волосах, бежал и сейчас по пустынной аллее. Сзадираздался рев мотоциклетного мотора. Ребров обернулся и увидел несущийсянавстречу серебряный "судзуки", попытался ринутся вперед, но… прямо нанего с включенной фарой наезжал второй мотоцикл. Обе машины резкозатормозили в двух шагах от Реброва каждая, сухая земля брызнула из-подколес. Ребров замер в центре "коробочки" из двух мотоциклов и густыхкустов по бокам. Двое тренированных парней соскочили с мотоциклов, неснимая шлемов, и начали сходится, чуть расставив руки. Били долго,обстоятельно, не торопясь и ничего не опасаясь: уезжая, сыпанули песка врот окровавленному распластанному человеку. …Ребров не помнил, как добрался до дома и тут… позвонилМастодонт. Ребров слушал его далекий рев и рассматривал лицо в зеркале: израссеченной губы на белоснежные шорты "шлезинджер" падали красные капли ирасплывались бесформенными пятнами на ткани. Трубка ревела голосом Мастодонта. Ребров вытянул ноги, время отвремени ощупывал ссадины и грязные с налипшей землей раны, опасаясьпереломов. — Запомни! — последнее, что взрычал Мастодонт. — Чтоб завтра же… -связь оборвалась. Прошло не более десяти минут… и телефон снова ожил… голос Мадзонишептал, оглаживая как ветерок из садов, окружающих банкира: — Che cosa? Что случилось, сеньор Ребров? Вы после приема непозвонили? Вас никто не обидел? Отлично. Кстати, я послал вам презент… увас в почтовом ящике. До встречи, сеньор Ребров! Избитый с трудом извлек из почтового ящика конверт, разрезал, вынулпластинку, поставил на толстый диск проигрывателя. Переворачивающий душубаритон пел: …Que sera sera… Из разболтанного "москвича", с заляпанными грязью номерами выбралсядлиннорукий парень с детскими чертами и неожиданно широкими мужскимиплечами: правая, обветренная, цвета вареных раков ручища с татуировкойКЕНТ — когда.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

.. надо терпеть — сжимала защитного цвета торбу, левая -фибровый чемоданчик. Парень, не оглядываясь, вошел в подъезд дома Холиных,поднялся на лифте. Со скрежетом закрыл забранную панцирным плетением шахтовую камеру. Напустой площадке никого. Четыре квартиры, три бронированные двери, обитыедерматином. Парень вынул связку ключей, и с третьей попытки открыл верхнийтрехстержневой дверной запор. Чемоданчик лежал на метлахской плиткеплощадки, бок его алел выведенными суриком буквами Мосгаз, рядом счемоданчиком лежали разводной ключ и два гаечных. С верхнего марша спускалась старушка, равнодушно скользнула взором поприсевшему у чемоданчика покуривавшему "газовщику". Шаги старушки смолкли."Газовщик" попробовал подобрать ключ к нижнему замку — раз, другой, третий- упрятал с досадой связку в торбу, извлек нечто, более всего напоминающеечуть разогнутую женскую шпильку — замок послушно щелкнул, стальная створкараспахнулась — за ней скрывалась еще одна дверь — вторую преграду"газовщик" преодолел с первой попытки — вошел в квартиру Холина, притворивоказавшиеся бесполезными двери и включил свет, быстро прошел к телефону,набрал номер и, сообщив дежурной на пульте код 31/15, отключилсигнализацию. "Газовщик" с любопытством переходил от одной вещи к другой,дотрагивался до антикварных тарелок, гладил предметы старины… послеознакомления с обстановкой "газовщик" быстро нашел деньги в одном извыдвижных шкафов и начал укладывать в торбу приглянувшиеся вещички,отдавая предпочтение небьющемуся серебру… Холин подъехал к дому, заглушил движок, включил "секретку" инаправился к подъезду: ступени, лифт, подъем в пыльной шахте, площадка…Холин приблизился к своей двери и увидел окурок в полуметре от порога.Вытащил ключи: отпер первую дверь, — не закрыл, чтоб не греметь запорами,вторую, прислушался — тихий шорох — сунул руку в тумбочку под телефоном,извлек пистолет и… только тогда резко включил свет в коридоре. Изсредней двери выскочил бледный "газовщик" с заточкой. Увидеть пистолет грабитель никак не рассчитывал, выронил заточку ещедо глухого холинского — "Брось!". Хозяин квартиры, не приближаясь, стволом показал "газовщику", чтобытот вернулся в гостиную: сели в торцах длинного, овальной формы,румынского стола. Холин оглядывал застекление шкафов, пытаясь определить,что украдено. "Газовщик" без понуканий сунул красноватую ручищу в холщевыйзев торбы и стал выкладывать на ковер: три портсигара один за другим, ножидля фруктов, овчинниковский половник с цветной эмалью, сияющий губкинскийсливочник, канделябр на пять свечей… Торба опустела, парень бросил бесполезный мешок у подошв кроссовокникак не менее сорок шестого размера и, не слишком надеясь наблагоприятный исход, попросил: — Отпусти, мужик! Холин переложил пистолет из правой в левую, размял затекшие пальцы ине произнес ни слова. — Отпусти! — взмолился грабитель. Холин молчал, неожиданно кивнул на дверцу бара: — Возьми коньяка! Налей себе! Парень покорно открыл бар, набулькал полстакана, выпил. — Еще! — приказал Холин, угрожая пистолетом. Парень выпил еще. — Захорошело? — Холин снова переложил пистолет в правую. — Отпусти, мужик! — чуть заплетающимся языком, глухо взмолилсяграбитель. Хозяин молчал. — Я вышел только три месяца… представь, мне двадцать четыре… счетырнадцати в зоне… а до этого детдом хуже зоны… я на свободе всеготри месяца последние… да еще полгода набежит, если все сложить… — Изглаз парня показались слезы. — Пей еще! — грубо приказал Холин, и подкрепил приказ пистолетом."Газовщик" осилил еще полстакана, и хмельные слезы потекли обильнее. — Милицию чего не вызываешь? — Вдруг вскинулся грабитель. — Куда спешить?.. — Холин до сих пор не мог поверить, что выполняетплан Седого, и что план этот срабатывает безукоризненно. Холин время от времени поглядывал на бронзовые часы. Грабитель уткнуллицо в сцепленные розовато-морковные лапищи: слезы капали как раз начетыре въевшиеся буквы татуировки КЕНТ не в силах смыть вечную мету. Неожиданно Холин заговорил: — Заточку подбери! Грабитель покорно поднял с пола полированную, толщиной в две-тривязальные спицы, двадцатисантиметровую стальную иглу с шероховатой ручкой.Грабитель сжал деревянную ручку, на лбу его набухла пульсирующая голубаяжила. — Ты убивал? — Холин ощущал тепло рукоятки пистолета, и с этим тепломвливалась уверенность, что все в его непростой жизни образуется. Грабитель, погруженный в собственные расчеты, трогал острие заточкизагрубевшим указательным пальцем. — Убивал? — повторил Холин. Грабитель вздрогнул, выронил заточку,нагнулся… резко поднял пику с полу, резко распрямился, и Холинупоказалось, что сейчас грабитель бросится на него: — Ну, ну!.. — Холин вместе со стулом отодвинулся назад, угрожающенацелил пистолет в лоб грабителю. — Спокойно малыш! — И добавил. — Выпейеще! Смотрю, нервы разгулялись. — Парень покорно выпил. — Слушай. — Холин перешел к делу. — У тебя есть один выход. Всегоодин. Сейчас сюда заявится баба… заколешь ее, и я тебя выпущу… Всесеребро заберешь… ограбление есть ограбление… никто тебя никогда ненайдет и не будет искать. У нас, если сразу не взяли, потом… — Холинмахнул рукой. — Ты на машине, как я понял?.. Ищи-свищи… — Я не смогу, — глухо уронил парень, не выпуская заточку. — Сможешь! — напирал Холин. — Захочешь жить — сможешь. А нет…сейчас вызову милицию и… восемь лет зоны, может и больше… а ты еще ине жил. Парень с ожесточением замотал головой: только не зона! Послышался звук открывающегося замка. В комнату вошла Ольга Холина изамерла. Муж кивнул незнакомому человеку, сжимающему тонкую как длинноешило иглу. — Ну! — Холин направил пистолет. Парень поднялся и замер. — Ну! — выкрикнул Холин. Парень схватил лапищей Холину, притянул ксебе, занес заточку и… замер. — Ну! — проревел Холин и выстрелил "газовщику" в ногу, по линялойткани расплылось бурое пятно. Крик парня слился с воплем жены… Заточкапо самую рукоятку вошла в податливую плоть… Страх, коньяк, простреленнаянога сделали свое дело. Парень отшатнулся от распластавшейся на коврежертвы, опустился рядом, тупо глядя на кровь из раны. Холин поднялся, швырнул парню торбу: — Грузи серебро! Как договорились! В глазах парня тенью мелькнули признательность и облегчение:свободен! Пусть и такой ценой. Рука с голубым клеймом КЕНТ забрасывала в мешок серебро, портсигары,половник, сливочник… Когда пальцы "газовщика" ухватили канделябр, Холинвыстрелил в голову. Парень рухнул на мешок с серебром… Тут же Холин позвонил в милицию, возбужденно кричал: — Приезжайте! Убийство!.. Дом 42, квартира 16. Милиция прибыла мгновенно: капитан, следователь в штатском, ещекакие-то люди. Холин сидел на стуле, рядом пистолет: — Прихожу… а он жену зарезал… и уже собирался уходить, а у меняпистолет в коридоре… и вот… — Холин возбужденно и путано пересказывал,что случилось, чем вовсе не насторожил милицию: напротив, грабитель пойманна месте преступления… на заточке его отпечатки… потерпевшему каятьсяне в чем… жуткая история, одно хорошо — розыск не понадобится. Всепрозрачно… — Одно не понятно… — капитан милиции с сожалением смотрел намолодую женщину на ковре. — Не сработала сигнализация… на пультесказали, что код назван правильно… Откуда? Вы никому не говорили код? — Что вы? — изумился Холин. — Может, жена? — Жена… — вздохнул капитан. — У жены теперь ничего не узнаешь…Холин опустился на колени, дотронулся до позолоченного брелка на поясежены, буквы плясали — que sera sera… По пустынному бульвару от Тверской вниз шли Седой и Холин. Седой снеизменным кофром. Черная "Волга" с красной мигалкой, отпущенная на времяпрогулки, тихо прошелестела вдоль бульвара и замерла, поджидая хозяина впереулке у церкви, где венчался Пушкин. Седой сосредоточенно смотрел под ноги: — У нас всегда есть такие… про запас, избить кого, грабануть дляострастки… работаем в тесном контакте с эмвэдэ… "газовщика" сначалавербанули менты, а уж потом наши… оказывал разовые услуги и вдруг…закобенился… дружкам даже признался, что хочет порвать с нами, выдатьпрессе наши приколы… дружки, само собой, к нам… Кому приятно, когда надобро злом отвечают? Нашими молитвами раньше времени расконвоировали.Зарвался парень. Ну мы ему подбросили через "людей вне подозрений" — поего представлениям — наколку на "легкую" квартиру… Остальное вы знаете… Вам помог… ну и нам… баба с возу, кобылелегче. — Седой перехватил тяжелый кофр. — Удачно с сигнализацией получилось. — Выдохнул Холин. — А то б всесорвалось… наехала б милиция до срока. Седой улыбнулся: — Молодой… хорошая память… всего две цифры… У нас срываетсяредко… случается, конечно, все же люди, но… как исключение. Холин нервно теребил перчатки, посматривал по сторонам, будто тихоидущих и мирно беседующих мужчин могли подслушать со стороны. Записи Холинне боялся, после истории с Мадзони на встречи всегда брал генераторстираний, такой же что отдарил предправления Черкащенко. — А вы мне не слишком доверяете!.. — неожиданно заявил Седой. — Почему? — Чуть уязвленно откликнулся Холин. — У вас генератор стирания… чтоб я не записал нашу беседу. — Седойхохотнул. — А у меня вот, — показал приборчик не более авторучки смигающим красным глазком, — штучка, сигнализирует, что у вас генератор. — Извините, — не найдя ничего лучшего, буркнул Холин. — Ничего… нормально. Каждый страхуется. — Седой собрался прощаться,замерли у памятника Тимирязеву. Навстречу шел худой человек с восточнымлицом. Седой выждал, пока прохожий удалился. — Гогуа! Не узнали? Известныймеждународник, наш человек… погорел в Вашингтоне. Вложил свою валюту вкорпорацию, производящую "першинги". Это перебор! Такое не прощают. Но…все спустили на тормозах, слишком много знал о верхах — не убирать жекаждого второго. Договорились… Забудьте обо этом. Ничего и не было. Дажея сам не смог бы вас "свинтить"… тот сказал этому, этот тому, нибумажек, ни приказов… все расползается, разваливается. Да и зачем нам? Холин не верил ни единому слову Седого. Дружески распрощались. Холинзашагал по Суворовскому вниз, мимо, будто подмигивая, пролетела черная"волга". На террасе открытого кафе Ребров сидел с Леной Шестопаловой. Синякиеще не покинули лица Реброва, хотя тона бесформенных пятен сталиприглушеннее, будто кожу Реброва, ранее размалеванную гуашью, теперьокрасили акварелью. — А ты ничего… — Лена отпила из бокала. — Ты тоже… ничего. — Ребров рассмеялся. — Ничего лишнего не говоришь. — Шестопалова тряхнула золотой гривойи, не дождавшись ответа, заключила: — И правильно делаешь. Я сама себябоюсь. — Лена кивнула — бокал пуст, Ребров наполнил да краев, дажеперелилось чуть на салфетку. — Обожаю шампанское… — и мужиков. — Лена заглянула в глаза Реброву.- Ты уедешь, и у меня будет другой. Не обидно?.. Только без вранья! — Отчего ж… — Ребров гладил ее руку, — обидно. — Врешь ты все! — Лена рассмеялась. — Если б я исчезла навсегда…прямо сейчас… на глазах… ты б и не вспомнил. Никогда! — Пожалуй, — не стал юлить Ребров. — Именно это держит! — Раскрыла карты фрау-мадам-сеньора, давноосвоив и полюбив игры в откровенность. — И еще! Ты всех настроил противсебя. Совболото тебя не приняло. Гонору много. Все только и гадают: кто затобой стоит? — Я знаю в Москве женщину… редкостно хороша… с ума сходит, чтобыузнать: кто за мной стоит?.. Шестопалова поджала губы: — Лучше меня? — Совсем другая! — Ребров тоже отпил. — Пошел к черту! — В притворном гневе выкрикнула Лена. — Учти, всовболоте и не такие тонули! За столом, в охотничьем домике, сидели маршал авиации, Сановник,Мастодонт, Марь Пална, Седой и представитель братской партии. Прислуживалимаршальские денщики. У стен густо синели вороненые стволы охотничьихружей: у маршала трофейный "зауэр три кольца", у Мастодонта "уитэрби", уСановника бельгийская двустволка-вертикалка. Представителю вручилитульское ружье, не раз выручавшее и других представителей и служившееподобно резиновой шапочке или плавкам напрокат в бассейне. Марь Пална обошлась без ружья, Седой также демонстрировал сугубомирный нрав, на выстрел не претендовал и охота его, не менеезахватывающая, разворачивалась в дебрях обмолвок, случайно оброненныхфраз, красноречивых вздохов… Седой перебирал мысленно каждое словцо,перемывал, будто золотодобытчик в поисках бесценных крупиц недоступныхсведений. Закусь на сей раз обеспечили деревенскую: на столе на полотенцах,расшитых по углам красными петухами, громоздились соленые грибы, моченыеяблоки, четыре разновидности квашеной капусты, маринованные чесночныеголовы с кулак младенца, блюда зелени — кинзы, петрушки, укропа, аниса -соленые арбузы и фисташки, присыпанные солью, привезенные Мастодонтом изпоследней поездки к азиатским подопечным. На отдельном блюде дымилисьдомашние пироги. А чуть поодаль в фольге, чтобы не растерять пар и неистечь жирком, прел, ожидая срока, молочный поросенок. По торцам стола и вцентре — бутылки водки со слезой, по две, по три вместе напоминали группкидеревьев на безлесых пространствах. Маршал запустил в пасть тонко шинкованные капустные локоны, запилдомашним квасом: — Смертельный выстрел мой… выходит, губы мои… заливные губы лося!А? — Маршал толкнул в бок худосочного представителя, озабоченногонетрадиционностью стола: Икры нет! Что жрать?.. Марь Пална разломила пирожок и протянула половину Сановнику -интимно, будто участнику общего заговора: впрочем, отчего будто? Сидевшиеза столом и были заговорщиками… Седой улыбнулся. Мастодонт схватил винтовку, переломил, приставилствол к уху Представителя, гаркнул: — Что, брат, нос повесил? Кавьяр ищешь? Держи! — Вынул из толстыхохотничьих штанов банку, протянул Представителю. Сановник сжевал пирожок, наклонился к Марь Палне, зашептал. Седойобратился в одно сплошное ухо, хотя безразличием его лицо напомнилокамень. К охотничьему домику примыкала баня: кроме Мастодонта присутствующиекутались в длинные махровые простыни с квадратными черными печатями вуглах МО СССР. Седой пошел за чаем, подтянул простыню, чтобы не возюкать повыскобленному до белизны полу. Марь Пална увидела на икре Седого, рядом стемными пятнами варикозного расширения вен голубую русалочку. Марь Пална впилась в татуировку, бросилась к сумочке и… удалилась.В туалетной комнате заперла щеколду, вынула из сумки простенький, размеромчуть более железного рубля медальон. На серебре крышки выгравированвензель с завитками и… переплетениями. Марь Пална щелкнула крышкой…заглянула и упрятала медальон. Вышла к мужчинам. Сановник разрезал поросенка, обратился к Мастодонту: — Что Ребров… успокоился?.. Мастодонт отвечать не возжелал, пошел багровыми пятнами и дажеотставил, так и не опрокинув, полную рюмку. Марь Пална оттащила Сановника к окну. Седой сызнова обратилсяединственно в слух, но… бесполезно — маршал бездарно терзал струныгитары и вопил с удручающей монотонностью: — …и танки наши быстры… и танки наши быстры… и танки нашибыстры… Марь Пална приникла к Сановнику. Мастодонт исподлобья наблюдал запарой: о приятности зрелища и речи не шло, но… и негодовать глупо.Мастодонт с легкой руки Марь Палны уже не дурно "отжал" Сановника,подхарчился информушкой экстра-класса и хорошо понимал: не задействуйпрелестей Марь Палны, бесценный канал накроется. Мастодонт крякнул,хрипанул, вырвал из рук маршала гитару: — Давай, сокол! Давай примем! Готовность сокола к принятию горячительных равных не имела. Звякнулирюмками. Выпили. Заброшенный заботами старших, Представитель ковырялся сбанкой икры, пытаясь допотопным консервным ножом отодрать крышку идобраться до содержимого. Такой открывалки Представитель не токмо невидывал, но определенно и не слыхивал о таковской никогда. — Варвар!1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

.. две чуть впереди… две чуть позади,обгонять, отставать… в общем никаких кортежей… Седой и Мозгляк вышли из подвала со стеллажами, снова распахивались ищелкали запорами решетки, снова три поста, снова охрана внешнего кольцабезопасности… …По ленинградскому шоссе ехали две "Волги" — "белая ночь", изащитно-зеленая… чуть отстав, два рафика, один грязно-голубой, как дляперевозки алкашей, другой кофейный, тоже с наглухо замазанными стеклами,на хвосте у рафиков сидели две серые "Волги" — в последней Седой, чутьвпереди Мозгляк и еще трое тренированных мужчин. Пронеслись в Шереметьево-2, въехали прямо на летное поле, минуя ипограничников, и таможню… Самолеты в ярких потоках света, тьма,прореженная цепочками синих или янтарных огней рулежных дорожек,маркировочные огни, прожекторы, поливающие светом взлетно-посадочныеполосы и погрузочно-разгрузочные зоны. Ушел вверх "Боинг-707" Люфтганзы,за ним "DC", и чуть — позже джаловский красавец 747-ой с красным журавлемна хвосте. Рафики замерли, дверцы открылись: из каждого фургона выскочилопо трое автоматчиков. "Волга" Седого подъехала последней, пассажир вышел, тут же рядомвырос мужчина в штатском, ткнул в самолет у забора. — Этот? — переспросил Седой. — Этот, — подтвердил местный гэбист. К рафикам подошли обыкновенные работяги и принялись таскать, какводку в районном магазине, по одному ящику, нежно, боясь уронить. Самолет подпирали два трапа. По заднему поднимались работяги сящиками золота и скрывались в распахнутом люке. По переднему трапуспустился командир экипажа в синей гэвээфовской форме. Командир подошел кпереднему колесу, пнул ногой, тоскливо оглядел цилиндры гидравлики икрикнул мужику в черном комбинезоне: — Зафиксировать надо колесо… укрепить тяжелым… — И прошел кслужебным помещениям. "Черный комбинезон" скомандовал работягам и тепослушно подперли колесо одним из ящиков с золотом. …Погрузка продолжалась. Автоматчики переминались с ноги на ногу,Мозгляк травил с операми, Седой, не спуская глаз с заднего трапа,выслушивал жалобы местного гэбиста. Погрузка завершилась. Работяги скатились с трапа, как горох,растворились во тьме. К Седому подошел командир экипажа, поручкались,знали друг друга давно. — Вас встретят. — Предупредил Седой и кивнул местному гэбисту, чтоботошел. — Все, как обычно… — Цулко? — Уточнил летчик. Седой кивнул. — Он подъедет с броневиком итальянского банка, не удивляйтесь… таки оговорено… все документы на ввоз оформлены… с местными властямипроблем не будет… Седой зашагал к серой "Волге". От самолета откатили второй трап,командир поднялся по первому, задраили люки и откатили носовой трап.Самолет подцепил тягач. "Черный комбинезон" скомандовал двоим из аэродромной обслуги оттащитьящик из-под переднего колеса. Двое поволокли ящик, пригибаясь от тяжести,швырнули под забор и ушли. Тягач откатил самолет к рулежным дорожкам. Седой, стоял у машины,наблюдал за самолетом. Взревели двигатели и, покачиваясь, махинаустремилась к взлетно-посадочной полосе. Замерла перед стартом… форсажтурбин… самолет, будто выбросили из пращи, машина рванула вперед иплавно ушла вверх, скрылась во тьме, прокладывая привычный "голдэн вэй -золотой путь". Седой посмотрел в небо, юркнул на заднее сидение… автоматчикискрылись в рафиках… хлопнули дверцы "Волг", и "группа доставки"двинулась в город. Седой сидел в кабинете, перебирая книги. Мозгляк раскладывал наприставном столе "порнуху". — Убери! Не люблю. — Седой потянулся к стакану с карандашами… и тутожил телефон с гербом. — Что? — Седой осел в кресле, будто уменьшился в размерах, съежилсяна глазах. — Что?.. — Переспросил полковник Прут, и Мозгляк, на всякийслучай вскочил, холкой ощущая надвигающуюся опасность. — Как девятнадцать? — Губы Седого побелели. — Я что ж себе взял?..Перезвоните через десять минут. — Трубка шмякнулась на аппарат. — Тыпринимал ящики? — Мозгляк кивнул, глаза его потухли, сальные железы отнапряжения заработали с утроенной силой. — Сколько их было? — Двадцать. — Мозгляк хотел бы сжевать самолично эти растреклятыежурнальчики с голыми бабами, так некстати оказались они сейчас вначальственном кабинете. — Двадцать, значит… — спокойно, даже улыбаясь согласился Седой.Мозгляк сжался: лучше бы орал, материл, чем это бездонное, страшноенепредсказуемое спокойствие. — А прилетели, между прочим, девятнадцать… — Не может быть!.. — Вырвалось у Мозгляка. — Я вру! — Театрально взмахнул руками Седой. — Развлекаюсь. Или…мои офицеры — кретины. Взяли двадцать? Отвечаешь? — Мозгляк кивал. -Привезли двадцать? Отвечаешь? — Мозгляк кивал. — И погрузили двадцать?.. -Мозгляк кивал, пот скатывался из-под волос и стекал по лбу, по щекам, отчего казалось, будто виновный в утере ящика золота рыдает. — Вон отсюда! — Рявкнул Седой, — ищи, где хочешь! Не найдешь — подтрибунал! Я уж постараюсь… Мозгляк выскользнул из кабинета. Седой в сердцах схватилпорножурнальчик, разорвал, побросал обрывки в корзину: — Мудачье! Зазвонила "вертушка", Седой придал голосу возможную мягкость: — Меры приняты, Герман Сергеевич. Ищем… Найдем… из-под землидостанем. По опыту Седой знал: лучше отвлечься, думать о другом, чем травитьсебя понапрасну… не такой кретин Мозгляк, чтоб не побороться за своюшкуру… лучше поговорить с приятным человеком, который никогда — о чем нипопроси! — не подводит. Седой набрал номер: — Марь Пална, узнаете? Ваш покорный… Вот припомнил, вы обещалисообщить важное, хоть и не срочное. В пятницу свидетелем по делуРеброва?.. Интересно… и я подъеду, как раз пообщаемся… Седой успокоился. Найдут этот чертов ящик, не иголка же… Две "Волги" серии МЕЧ рванули от хранилища в Шереметьево. Домчалибыстро… Въехали на поле. Десятки самолетов, прожектора, огни… то же,что и вчера. Местный гэбист слушал Мозгляка в окружении оперов и вертелголовой, будто надеясь обнаружить — вот так, слету — пропавший ящик. — Командир экипажа надежен? — строил умопомрачительные версииМозгляк. — Исключено. На борту наш человек, — доложил местный гэбист. — Может сговор? И ваш человек тоже! — не унимался Мозгляк. — Будутдружно уверять, что ящиков девятнадцать… а двадцатый сгрузили по дороге? — Где? — Местный гэбист, едва сдержал улыбку. — Беспосадочныйполет… в картофельное поле бросать среди ночи? И как? небомбардировщик… все же… — Команду работяг сюда! — перешел на визг Мозгляк, без конца промокаялицо бумажными салфетками из пачки, что таскал с собой. Согнали работяг, выстроили, Мозгляк безмолвно обходил шеренгу,внимательно вглядываясь в сумеречные лица. — Что ищете? — не утерпел работяга в буклированной кепке. Мозгляк грубо хватанул работягу за грудки, вырвал из строя: — Так… первые ласточки… я разве говорил, что ищу?.. А чтоискать?.. Может подскажешь?.. — Мозгляк кивнул операм, кряжистые ребята вмиг оттащили говоруна в сторону. — Итак, — Мозгляк понял, что безмолвие потеряло смысл, — вчерагрузили золото… золото!.. пропал ящик… засадим всю бригаду, может ипод вышку подведем… госпреступление… кража золото-валютных ценностей вособо крупных размерах. Работяги в строю загалдели, один повыше, покрепче вышел вперед: — Чего стращать, начальник? Мы только сейчас и узнали, что золото. Задень перекидываем по десятку тонн на рыло. Раз-зи все упомнишь? — Коль! — обратился парламентер. — А помнишь вчерась Борискаскомандовал колесо подпереть?.. мы, значит, и подперли. — Точно помню, — поддержал сморчок с длинными волосами и фиксой вверхних зубах. Местный гэбист похоже сохранял остатки спокойствия: — Где стоял самолет? — Да вон! — Протянул грязную руку парламентер. — Тама! Да теперь еготама нет. — Издеваешься! — Прошипел Мозгляк. Работяги, теснимые полукольцомоперов, приближались к месту вчерашней стоянки самолета. У забора залеглатьма. — Пусто. — Без выражения заметил местный гэбист и не успелзамолкнуть, как Мозгляк припечатал. — Вы тоже ответите по всейстрогости… Луч прожектора упал с высоты, высветил забор, скользнул ниже,выхватил ящик на земле под забором. — Да вот же он, ядрена холера! — Крикнул парламентер, и все увиделизеленый дощатый ящик. Мозгляк бросился первым, попытался приподнять и несмог, осмотрел пломбы — все целы, велел операм оцепить ящик, сообразил,что ошибся, скомандовал оттащить в багажник "Волги" — зад машины сразупросел под грузом. Работягам Мозгляк приказал: — Об инциденте никому, ни слова, подписки не беру, но… все равночто взял! — И рванул к телефону, дозвонился, заорал в трубку: — Пал Устиныч! Нашли! Расскажу — не поверите! — Трубка уже дружелюбновыплюнула. — Мудачье! Работяги переговаривались, забыв об "устной подписке": всю ночьпролежал… ящик с золотом… если б знать… всю ночь… Допрос в кабинете подполковника Грубинского шел своим чередом.Охранник ввел Реброва, подследственный сел. Подполковник привычнопредложил чаю, Ребров привычно отказался, и все же… Грубинский заварил вдвух стаканах с подстаканниками, разложил сахар ложкой, несколько разроняя белые кубики в сахарницу, отрезал по ломтику лимона, пустив желтыекругляки в плавание по чайному морю и… придвинул напиток Реброву: — Отведайте! Ребров в нерешительности смотрел на чай. Подполковник рассмеялся: — Может боитесь?.. думаете, еще подсыпят чего, чтоб развязать язык…не опасайтесь!.. зря… — и пояснил вполне дружелюбно, — если нам надоразвязать язык, знаете сколько способов? — и смеясь, стал загибать пальцы. Ребров для порядка и успокоения пересчитал квадраты решетки на окнепо вертикали, по горизонтали и… перемножил: сошлось со вчерашнимрезультатом. Сделал глоток, отталкивая языком ломтик лимона. Подполковникзаметил, посоветовал: — Съешьте его! — Подцепил свой ломтик и сжевал, — и все проблемы… Пили чай минуту-другую, капель выбивала дробь по ту сторону окна, вводосточной трубе загрохотало — сорвался с самого верху подтаявший лед. — Так вот, — начал Грубинский, — значит, узнать, кто отец в обмен надокументы не хотите? — Ребров промолчал, даже порадовался спасительнойвозможности предаться чаепитию. — Нет… так нет. — Грубинский подошел кокну, вытянул шею, будто высматривал кого снаружи, обернулся, прижалсязадом к подоконнику над источающей жар батареей, скрестил руки на груди. -Погрею поясницу… вчера неловко повернулся, и как скрутило! Едваразогнулся утром. У вас прострелы случались? — Нет. — Ребров гонял ложкой чаинки по акватории стакана. — С вами беседовать одно удовольствие, — рассмеялся подполковник, -ничего лишнего… только да, нет… будто всю жизнь под следствием…сейчас думаете… неплохо сказано… а что? каждый из нас всю жизнь подмелкоскопом у государства… скажете, нет? — Странно… как вы, с вашими взглядами сюда попали? — Сам часто недоумеваю — как? — Грубинский оторвался от окна,взгромоздился на стул, вздохнул. — Милый вы мой… это ж упряжь… искачут одновременно тысячи… попробуй, вырвись из постромок, попытайсяуйти в сторону… затопчут… даже не по злобе… Снова заварил чай, снова принялся размешивать сахар, неожиданно,будто вспомнил что важное: — Плохо дело… — Вынул из стопки несколько листков. — Вскрылисьновые обстоятельства… — Сунул листки под нос Реброву. — Ваша подпись? — Моя… — Ребров увидел свой росчерк на бумагах, которые никогда неподписывал. — Плохо дело… — Грубинский воевал с горячим чаем; дул на воду,выуживал чаинки, целое действо разворачивалось на глазах Реброва. -Главное, что плохо… вроде вы борец… человек с репутацией…незапятнанной… а вот из бумажек этих следует, что вы как все, хуже всех,даже каяться не желаете… Смотрели "Покаяние"? Класс! — Подполковникцокнул языком. — Но искусство искусством, а жизнь берет свое. Бумажкипротив вас… что делать будем? — Это подделка. — Спокойствие с трудом давалось Реброву. Подполковник улыбнулся: — Это милый вы мой, даже не смешно… органы подделали?.. мы неангелы… люди везде люди, но… подделки? — И неожиданно изгнавблагодушие, отрывисто резанул, — подпись ваша? — Моя, — подтвердил Ребров. — А вы — трус! — Неожиданно зло заключил Грубинский. — Подпись — этосерьезно. Это даже ваш адвокат признает. Кстати об адвокате… не слишкомнадейтесь… они хороши в борьбе с наговорами… при явном, так сказать,обвинительном уклоне… у нас с вами дело другое… я едва было неотпустил вас, и вдруг… эти бумаги… — Фальшивые, — не утерпел Ребров. — Вот и нет! — Подполковник повеселел, потряс бланком, отпечатаннымтипографски. — Заключение экспертов… не подкопаешься… ваша подпись… — Разрешите взглянуть? — Ребров отодвинул подстаканник. — Извольте! — С готовностью разложил подписанные Ребровым документыГрубинский. Ребров внимательно перечитал отпечатанные на банковских бланкахписьма с его подписью: — Впервые вижу! — Естественно, — со смешком поддержал дознаватель, — и не ожидалдругого, кто ж на себя покажет?.. Помолчали. Подполковник вновь предался чайной церемонии, подобрев наглазах: — Вот что я вам скажу. Ребров… милый вы мой человек. Откуда этибумаги? Начали копать… а почему? Вы дали повод — не отдаете важныедокументы, где-то припрятали, как ребенок, в самом деле… и мы вродешколяров, играем с вами в кошки-мышки… Верните документы, и дело сконцом. Не отдадите… дальше копать станем — это ж машина! — и накопаем,не сомневайтесь. — Вздохнул и совсем по-родственному, по-отеческизаключил. — Вам это нужно? Мне — нет! Нажал кнопку. Вошел охранник. Ребров встал, готовясь покинутькабинет. Следователь посмотрел на охранника, вдруг припомнил важное: — Свободен… — и Реброву, — еще поговорим, садитесь. Грубинский полистал толстый журнал, пересыпал чай из двух пачек вкоробочку "Липтона", пояснил: — Подмешиваю, чтоб продлить удовольствие… — Разрешите… — начал Ребров, подполковник кивнул. — Скажите, у вас,наверное, целый отдел есть… печатает поддельные письма, фальшивыезаключения, ставит любые подписи? Подполковник с любопытством, как на заговорившее насекомое, глянул наРеброва. Тот ожидал гневного окрика, хамского окорота, но… ошибся,спокойно и даже проникновенно подполковник поведал: — Конечно, есть. А вы как хотели? — И засмеялся, заваривая любезнуючайную смесь. Отодвинул стакан, посмотрел на Реброва долгим, недобрым взглядом, ипоследственный вмиг понял, что начинается второе действие, самоенасыщенное и драматическое. Грубинский даже внешне изменился: подобрался, затвердели желваки,засверкали глаза — помолодел, одним словом. — Ребров, имя вашегонастоящего отца вам неинтересно. Предположим… Бумаги, что у меня настоле, вы не подписывали. Предположим… но есть обстоятельство, вернеечеловек, который вас непременно заинтересует… Кто? Ребров вжался в спинку стула, ожидая ответа, он давно боялся этогомига и… худшее пришло, буднично, обыкновенно… сейчас устаподполковника, моловшие успокаивающую, обволакивающую чепуху произнесутнечто… и Ребров прекратит сопротивление. — Кто? — Выкрикнул Ребров. — Мы переведем от вас безобидного Сеньку и подселим двухметровогогромилу с лапищами, ломающими бревна как спички. — Я побоев не боюсь. — Усталость накатила на Реброва, худшее миновалои… подследственный себя выдал. Грубинский легко вскочил, крутился рядом с Ребровым, заглядывая вглаза: — А вы вроде рады? Определенно рады! Облегчение в глазах… -дотронулся до предплечья — мышцы расслабились… действительно, кто боитсяпобоев?.. не до смерти же… мы не допустим… Я в курсе, как васвалтузили, я даже горжусь вами… знай, мол, наших… — Грубинскийкрутанул свой стул вокруг ножки, оседлал, свесив по краям бедренныеокорока, сложил руки на спинке стула и глухо, раздельно произнес: — Вы ждали, что я назову другого человека… и я его назову… этоваша мать! Ребров почувствовал легкое головокружение и рвотный позыв, схватилсяза горло, стараясь удержать зловонное месиво рвущееся снизу.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Грубинский, не скрывая торжества, ринулся к графину, налил воды,протянул стакан. Ребров пил долго, одна мысль свербила: если б растянутьэтот стакан на всю жизнь, пить до смертного часа, лишь бы мать больше невспоминали в том кабинете. Подполковник нажал вызывную кнопку. Вошел охранник. — Уведите, — скомандовал следователь. Из носика электрическогочайника со свистом вырывался пар. Марь Пална сидела в больничной палате на одного. На кровати возлежалМастодонт, на тумбочке в вазе рдели гвоздики, принесенные секретаршей. — Все, Маш! — Мастодонт гладил руку секретарши. — Отпели-отлюбили…я, конечно, хамло, Маш, но… ты… ты для меня не подоконник, не доносы,никогда б не вышло соединиться, врать не стану, другие времена и, чтопоразительно, нет красного цвета! Могли б по другому прожить, не здесьродится, не сейчас… Все другое… человеческое… Мастодонт отвернулся к тумбочке, чтобы скрыть слезы, махнул рукой. — Чего стесняться! Ишь приучили!.. Слезы — плохо… жалость -унижает… погибать, но не сдаваться… зато кради, насилуй, убивай…убийство здесь наука… не только физическое, поджидают у колыбели — исразу понеслась, тянуть жилы до конца дней… — Тяжело задышал. — Устал? — всполошилась Маша, придвинулась. — Что там у нас? — Глаза Мастодонта погасли, слезы высохли, порывистаял. — Ребров под следствием. На завтра вызвали меня. — Я его предупреждал. Вот что, Маш… — Мастодонт с трудом сел,зашептал в ухо секретарю: глаза Марь Палны расширились… Вскоре женщина поднялась, поцеловала Мастодонта. Больной посмотрел науходящую, будто желал запомнить навсегда: — Найти себе человека… где хочешь… хоть из-под земли. — Где ж найдешь? — Женщина склонилась, потерлась лбом о рукуМастодонта. — Иди, Маш, — тихо отпустил больной. — У тебя впереди жизнь…какая-никакая, а у меня… — и резко отвернулся к стене. Дверь в палату тихо притворилась. В камеру за Ребровым пришли, выдали его одежду. Усадили в машину иповезли в центр. По обе стороны от Реброва сидели два хмурых комсомольскихупыря, гладких и накачанных. Подъехал к дому в Плотниковом переулке, сопровождающие ввели Ребровав обыкновенный подъезд обыкновенного дома, испещренный матом наоблупленных стенах, окропленный мочой десятков кошачьих поколений, гниющийи сопротивляющийся умиранию. Поднялись на шестой этаж, позвонили, дверь открыли… В прихожей,приветливо встречая, стоял подполковник Грубинский. Ребров вошел,сопровождающие обменялись с начальником парой слов и… исчезли понемудренным гэбэшным делам: выпить, забежать к знакомым девкам в подсобки,разжиться редким товаром почти за так — все ж власть заявилась. В конце коридора Ребров заметил незнакомую женщину с седым пучком назатылке, промелькнувшую бесшумно и похоже, опечаленную тем, что внарушение просьбы-приказа попалась на глаза. Ребров знал, что у комитета вцентре сотни квартир, хозяева коих когда-то попали в тенета бойцамвооруженного отряда партии, да так и не выскочили из силков. Грубинский поддержал Реброва за локоть, провел в большую, давно неремонтированную комнату. За столом сидела мать… Мать и сын обнялись, подполковник тактично отошел к окну, то ливысматривая машину своих орлов, то ли пытаясь понять, как не зачахли цветына окне, неизменно обращенном в темный каменный колодец. Подполковник прилип к стеклу, будто и не слышал ничего, ипроисходящее его вовсе не трогало. — Как ты? — Ребров гладил волосы матери, лицо, руки… — А ты?.. мальчик!.. — Ястржембская разрыдалась. Подполковник поморщился и еще заинтересованнее уперся в колодецдвора, затем не выдержал, шагнул к столу, уселся, положив пухлые,ухоженные ладони на чистую, но ветхую — со штопками и застиранными пятнами- скатерть. — Ну-тес, господа хорошие, к делу… Ястржембская распрямилась, обрела внутренний стержень, вскипелаяростью сопротивления, глаза свидетельствовали: старое зэковское — неверь, не бойся, не проси! — до сих пор обороняет от бед репрессированнуюпольку. — Итак, ваш сын совершил преступление… выкрал важные документы, номы не жаждем крови… вовсе нет… мы хотим, чтобы нам вернули украденное,если, конечно… — Если что?.. — Ребров не выпускал руку матери. — Будем говорить как мужчины… если, конечно, вам дорога мать. Ястржембская помолодела, будто перенеслась на десятилетия назад,когда ненависть к этим людям выжигала все изнутри, но молодость помогалавыстоять, не сгореть… Ребров сжал руку матери: — Подполковник у нас дока по завариванию чая… и… по дружелюбномушантажу. — Вы не изменились, — глядя прямо в глаза Грубинскому произнесла матьРеброва. — Помилуйте, — попытался отшутиться подполковник, — я вас вижувпервые… — И я вас… — Ястржембская закрыла глаза: господи! Как давно этобыло и как явственно проступило сквозь толщу времени. Глаза женщиныраскрылись, сухие, в красных ободках от недосыпа и долгих месяцевзастарелой хвори. — И все же… Вы не изменились… Грубинский оглядел этих двоих, ему стало не по себе… или такпоказалось Реброву? Если люди идут на сотрудничество, а тем более наслужбу органам, тонкие движения души отмирают, становятся не нужными илисохраняются для маскировки, для усыпления не слишком искушенных врагов:смотри какой я! понимающий, тонкий, сострадающий, вовсе не такой, каким тыожидал меня увидеть. — Потеряно непозволительно много времени, — отрубил Грубинский, — иливы возвращаете документы проводок партийной валюты или… в общем, ясказал все… думайте! Убогий отрывной календарь на стене показывал 18 августа 1991 года.Ребров не предполагал раньше, что органы, полюбившие в последниедесятилетия удобства и покой, трудятся и по воскресным дням. — Что вы можете сделать больше, чем уже сделали когда-то? -Ястржембская поправила выбившуюся прядь. Подполковник молчал. — Вы не посмеете! — Едва слышно, и от того значительно, предостерегРебров. Подполковник молчал. В дверях появилась хозяйка квартиры — встретились глазами с матерьюРеброва и обе поняли, что оттуда! из далекого лагерного далека: толькоодну сломали, другую не смогли… Подполковник кивнул. Хозяйка исчезла,через минуту принесла чай… Грубинский оттаял при виде любимого пойла,потянулся к стакану с густо коричневым содержимым. В дверь позвонили, подполковник поднялся, открыл, вошлисопровождающие, один из них обвел Ребровых отсутствующим взглядом и,никого не опасаясь, доложил: — Завтра! Все готово! Подполковник кивнул, как показалось Ястржембской с сожалениемпосмотрел на ее сына: — Жаль, Ребров, даже не представляете, как жаль, что мы не смоглидоговориться… видит Бог, я хотел… — подполковник не договорил,машинально вырвал лист календаря с 18 августа, пробежал текст на обороте,спрятал листок в карман, сказал сопровождающим, — на память! — одним махомдопил чай, кивнул на Реброва. — Уведите!.. Ястржембская поднялась. — А вы, мадам, останьтесь… поговорим, как отпрыски двухшляхтических родов… Ребров попытался вырваться, броситься к матери. Упыри споро заломилируки сына за спину и выволокли. Из глубины коридора смотрели слезящиесяглаза на веки вечные перепуганного человеческого существа — хозяйкиявочной квартиры в центре города. Девятнадцатого августа Марь Пална поднялась, как обычно без десятисемь, в семь включила "Эхо Москвы", перебросила рычажок на магнитоле,вывезенной из Парижа. Ей нравились ребята, вещающие с таким неприкрытымвызовом властям. В ее молодости такие или сидели, или смирно шушукались поуглам, или уезжали, оболганные, оплеванные, часто пройдя высшую школумноголетней травли. Никогда за Марь Палной не ухаживали такие раскованные, незлобливыемальчики из по-настоящему хороших семей, и поэтому секретарша Мастодонталюбила слушать их голоса и представлять как они выглядят… и как раз поголосу, более других, ее привлекал Сергей Корзун, который и заговорилсейчас… Вначале Марь Пална даже предположила, что обладатель любимого голосаслегка пьян или шибко — в лучших традициях самой Марь Палны — перегулял.Голос ведущего явственно дрожал и сообщал страшные вещи… Марь Пална отшвырнула тени, отодвинула кофе и услышала, что власть встране принял на себя комитет с непроизносимым названием и вошли в негозловещие персоны. — Господи, Сережа! — Хотела обратиться Марь Пална к любимомуведущему. — Ребята, вы известные ерники! Это шутка? Признайтесь! Никто неосудит… такая тягомотная жизнь… решили развлечь народ… нупризнайтесь… Однако ведущий зачитывал обращение комитета и лишь тембром,перепадами модуляций давал оценку документу, привезенному на радиостанцию,как видно, еще до семи утра. Марь Пална лучше многих представляла, кто икак развозит такие документы. И сегодня же ей предстояло оказаться в Лефортово для дачи показаний,как некстати вылупился из змеиного яйца этот комитет. Положение Ребровастократно усугублялось, и сейчас, на больничной койке Мастодонт тожевыслушивал обращение комитета. Мастодонт, насквозь пробитый инфарктом, всю жизнь играл в "эти игры"и понимал: Ребров в смертельной опасности… и если раньше шансов наспасение было немного, то теперь их не стало вовсе… В динамике Сергей Корзун оборвал фразу на полуслове… и Марь Пална,будто на яву, увидела, как в неприспособленную для вещания комнатенкувошли люди, в штатском и перекрыли тракт, ведущий к передатчику. Как ейхотелось ворваться на станцию, затопать ногами, заорать хотя бы так: "Эй!Вы знаете с кем я сплю? А, не знаете! Тем хуже! Вас в порошок сотрут… ятолько позвоню… только…" Однако Марь Пална не была столь наивна, чтобыи в самом деле верить в свои возможности… к тому же, Сановник отъехал вШвейцарию и жаловаться — чего бы она никогда не сделала! — было попростуне кому. Марь Пална позвонила по контактному телефону Седому — никто неответил… и тут она вспомнила, что Седой еще раньше записал дату еевызова в Лефортово и обещал увидеться не позднее как сегодня! Марь Пална приняла душ, быстро оделась, выскочила на улицу, наудивление быстро поймала такси… Ехали по кольцу. У Зубовской и ближе кМИДу стояли танки в пятнах защитной окраски. Таких здоровенных махин МарьПална никогда не видела. Люди и внимания не обращали на танки, будтовидели их каждый день и не по одному разу… Любопытствовали единственно старые и малые, как наиболее оторванныеот сиюминутной жизни. Марь Пална попросила притормозить сразу же задвухэтажным рестораном "Глазурь". Обошла пять желтокоричневыхбронированных гробов, удивилась какие длинные стволы у башенных орудий.Командир танковой группы, прижался спиной к гусеницам и, как мальчикшевеля губами, вел пальцем по обычной — груды в каждом киоске -туристической карте Москвы. Марь Пална не поверила собственным глазам, приблизилась к майору — украсивых женщин особые привилегии — заглянула в цветное переплетение улиц,увидела голубой извив Москва-реки и… рассмеялась. — Что это? — Не унималась Марь Пална. Майору вряд ли доводилось стоять рядом с женщиной такой красы: ввоенных городках "звезды" не водятся. — Что это? — Секретарским, не допускающим молчания тоном повторилаМарь Пална. — Карта… Москвы. — Майор думал, что никто из офицерской братвы неповерит, что он запросто общался… может иностранка, просто говоритхорошо? — с такой, с такой… танкист окончательно сомлел под огненнымвзором женщины и доверительно сообщил: — Раздали перед маршем, чтоб, значит в городе ориентироваться… — и,на всякий пожарный, уточнил, — вы, часом, не иностранка? — Матерь Божия! — запричитала, как кладбищенская плакальщица МарьПална, враз отметая подозрение в инородстве, — и это вы… по этимкартам?.. военная операция?.. — И снова расхохоталась. Понеслась к такси. Майор недоуменно смотрел вслед чуду, растаявшемутак быстро. В машине бросила таксисту: — Представляешь, шеф? У них карта Москвы… ну как для пионеров…где зоопарк… где выставка… где культурный парк по-над речкою. Таксист хмуро молчал. Домчали до Лефортово, повидав в дороге ещенемало военной техники… На стуле кулем перемолотых костей размещался Ребров: то ли Грубинскийне соврал, подселил громилу в камеру упрямца, то ли давно чесавшиеся рукикомитетчиков распустились по случаю воцарения классово близких вождей? Отметелили Реброва безжалостно: оба глаза заплыли, левое ухо взапекшейся крови, рассечена нижняя губа. Подполковник встретил Марь Палну по-родственному, как товарища по"цеху": — Рад… душевно рад! Садитесь. Какие события у нас? А?.. Теперь всепеременится… — Восторг рвался из груди Грубинского, хозяин кабинетавоззрился на подследственного. — Я предупреждал… по-хорошему… незахотел, сукин сын, охамели от свободы… задохнулись. Марь Пална жалела Реброва и себя, и всех, и не совсем понимала зачемее вызвали. — Вы вместе работали? — Начал подполковник. Марь Пална кивнула. -Отвечайте, пожалуйста, да или нет, — предупредительно попросилдознаватель. — Да. — Выполнила просьбу свидетельница. — Что вы можете сказать о Реброве? — В смысле?.. — Не поняла Марь Пална. — В смысле контактов с иностранцами… здесь… за рубежом… вы жезнаете, председатель комитета не раз обращал внимание, что западныеспецслужбы значительно активизировали свою деятельность… есть группывлияния… есть агенты влияния — красноречивый взгляд на избитого, — естьподкуп — скрытый и явный — …есть и вербовка… — А… — Протянула Марь Пална. — Вот именно! — Подбодрил дознаватель. — Не думаю, что в деле Ребровавсе просто, даже уверен… В комнату заглянул тщедушный, но сияющий гэбэшник и, не обращаявнимания на присутствующих гаркнул: — В городе наши! Хочешь принять? — Тащи. — Разрешил Грубинский и офицерик выскользнул за дверь. — Кстати, — Подполковник кивнул на телефон, — Ребров, не хотитепереговорить с матерью? — Ребров не шелохнулся, и подполковник сообразил,что избитому тяжело набирать номер, любезно соединил: — Ястржембскую! — и протянул трубку сыну. — Ты? — Мать не верила своим ушам. — Что случилось? Все в порядке? — В порядке… — Саднящими от боли губами проговорил сын. — Ты как? — Неважно… вызвала врача с утра. Уже приходил другой, сказал, чтомой заболел, странный тип… Грубинский бесцеремонно нажал на рычаг: — Видите, Ребров, мы держим слово… другой врач! Смекаете? — Шумновздохнул. — Церемонишься с вами… возишься… все впустую… плеткуподавай — это вы понимаете… Вошел тщедушный гэбэшник, Грубинский, достал стаканы — причем четыре!На всех. Марь Пална и Ребров отказались, подполковник налил два стакана дополовины: — Наконец-то! — И подмигнул офицерику. Тщедушный подмигнул в ответ: — Ну я побегу… дел невпроворот! — Беги, беги! — Ласково напутствовал Грубинский. Офицер ушел. Бутылкаконьяка так и стояла на столе… в кабинет вошел Седой, кивнул Марь Палне,пожал руку подполковнику: — Отмечаете? — Вроде того… — просветлел Грубинский. Седой оглядел избитого на стуле: — Это он на партийные деньги замахивается? — Будто видел Ребровавпервые, а не возил для него в Цюрих коробочку со шприцем. Седой глянул наМарь Палну, на следователя: — Можно уведу у тебя свидетеля… на полчасика?.. Потолковать надо… Грубинский не сиял от счастья, но… смирился. Седой пропустил МарьПалну, провел по коридору, распахнул дверь в аскетический — стол, двастула, лампа и пишмашинка на войлоке с заправленным чистым листов -кабинет. Сели. — Слушаю. Обещала важное… — Седой поставил на стол неизменный кофр. Марь Пална, не сказав ни слова, подошла к машинке, сдвинула каретку иначала печатать по принятой форме: "Источник сообщает. Павел Устинович Прут, бывший охранник НКВД вУстьвымлаге — мой отец. Особые приметы — татуировка русалки на левойголени". Мария Павловна… — остановилась на миг, забила крестом отчествоПавловна, приписала Стюарт. Получился агентурный псевдоним — МАРИЯ СТЮАРТ. Марь Пална выдернула лист из машинки, положила перед Седым, рядом,достав из сумки, бросила серебряный медальон с кудрявой буквой.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17