Грин Грэм

Он ползал на четвереньках по кухне, заглядывал под газовую плиту и издал что-то вроде победного клича, найдя клочок бумаги, прилепившейся к трубе, но оказалось, он остался после посещения слесаря. Он услышал, как в их ящик положили дневную почту, и тут же из холла донесся возглас Джулии:— Ой, как хорошо! А ты никогда не говорил, что выписываешь французский «Вог».— Я и не выписываю.— Постой-ка, тут еще один конверт, в нем что-то вроде рождественской открытки. Подписку для нас оформила мисс Джозефина Хекстолл-Джонс. Как это мило с ее стороны!— Она продала им серию рисунков. Я не желаю их видеть.— Дорогой, ты ведешь себя как ребенок. Ты что, надеешься, что она перестанет читать твои книги?— Я хочу только одного: чтобы она оставила нас в покое. Всего на несколько недель. Неужели я хочу так уж много?— А ты, оказывается, эгоист, мой милый.В тот вечер он почувствовал себя умиротворенным и усталым, но на душе стало немного легче: обыск он предпринял самый тщательный. Во время обеда он вдруг вспомнил про свадебные подарки, которые за недостатком места еще были в ящиках, и тут же — между первым и вторым блюдом, — проверил, хорошо ли они заколочены — он знал, что Джозефина никогда не воспользовалась бы отверткой, боясь поранить пальцы, а молотки приводили ее в ужас. Наконец-то они сидели вдвоем, окутанные вечерней тишиной и покоем, но каждый знал, что стоит им только захотеть коснуться друг друга, как эта упоительная тишина тут же будет нарушена. Это любовникам не терпится, а женатые люди могут и подождать.— «Я умиротворен, как сама старость», -процитировал он.— Чье это?— Браунинга.— Я его совсем не знаю. Почитай мне что-нибудь.Он любил читать Браунинга вслух: у него был хорошо поставленный голос и самолюбование его было скромным, безобидным.— Тебе действительно хочется?— Да.— Я и Джозефине читал, — предупредил он.— Ну и что? Хочешь не хочешь, но в чем-то мы не можем не повторяться, правда, милый?— Есть строки, которые я ей никогда не читал, хотя и был влюблен в нее. Это казалось как-то не к месту. Все было так непрочно. — Он начал:Мне до боли ясно, что я стану делатьС наступленьем долгих темных вечеров…Он сам был глубоко растроган своим чтением. Никогда еще Джулия не была ему так дорога, как в этот момент. Тут его дом, а все остальное — не что иное, как дорога к нему.…говорить с тобой,А не буду только наблюдать, как ты,Сидя у камина, бережной рукоюМедленно листаешь бледные листы,Молча, словно фея моего покоя.Как бы он хотел, чтобы Джулия и впрямь читала, но тогда она, конечно же, не могла бы слушать его с таким восхитительным вниманием.…Между двух влюбленных, как рубец на коже,Может лечь граница — третьей жизни тень;Может быть лишь рядом, не срастаясь все же…[1]Он перевернул страницу, там лежал листок бумаги, исписанный черным аккуратным почерком (он обнаружил бы его сразу, еще не начав читать, если бы она положила его в конверт).«Дорогой Филип!Я всего лишь хочу пожелать тебе спокойной ночи между страницами твоей любимой книги… и моей тоже. Нам очень повезло, что все закончилось именно так. Общие воспоминания всегда будут связывать нас.Целую, Джозефина».Он швырнул книгу и листок на пол:— Сука! Сука проклятая!— Я не позволю тебе так говорить о ней! — с неожиданной силой сказала Джулия. Она подобрала листок и прочитала.— Что тут плохого? — грозно спросила она. — Ты ненавидишь воспоминания? Что же тогда будет с нашими воспоминаниями?— Да ты что, не видишь, чего она добивается? Ничего не понимаешь? Ты что, дура, Джулия?Ночью они лежали, отодвинувшись друг от друга, не соприкасаясь даже ногами. Это была первая ночь без любви с тех пор, как они вернулись домой. Им обоим не спалось. Утром Картер нашел письмо в самом простом месте, о котором он почему-то не подумал: в новой пачке линованной бумаги, на которой он всегда писал свои рассказы. Письмо начиналось словами:«Милый! Ты не против, если я буду называть тебя как прежде…»1 2