Сага о Хрольфе Жердинке

Сага о Хрольфе Жердинке – 1Аннотация В самый темный час Датской державы, когда брат пошел на брата, конунги Хроар и Хельги, отомстив за смерть отца, подчиняют себе своевольных ярлов, наводя ужас на соседей. Следующим на престол Лейдры воссядет Хрольф сын Хельги, чтобы не прервался идущий от самого Одина род. Ему суждено будет стать величайшим из Скъёльдунгов. Однако проклятье отца переходит к сыну вместе с воинской славой. И сбывается страшное пророчество ведьмы, предсказывающее Хрольфу победу в проигранном бою. Герой гибнет, сраженный предательским ударом, но сага о нем продолжает жить.Пол АндерсонСага о Хрольфе ЖердинкеМоим любимым финским чародеям — Челси Куинн Ярбро и Эмилю Петадже. История «Саги о Хрольфе Жердинке».Книге пристало рассказывать о себе самой. Но поскольку это все-таки не современный роман в жанре «фэнтези», постольку читатель вправе получить сведения о ее источниках.В отличие от «Саги о Вельсунгах», ядро которой сложилось на берегах Рейна, эпический цикл о Хрольфе Жердинке и его воинах имеет чисто северное происхождение. Когда-то этот эпос, чьи корни уходят глубоко в душу народа — в его песни, был широко известен. Но повезло ему гораздо меньше, чем сказаниям о Сигмунде, Сигурде Убийце Фафнира, Брюнхильд и Гудрун. Он так и не отлился в яркое прозаическое повествование, не стал источником поэм, которые бы дошли до наших дней целиком: поэтому теперь он почти забыт, а между тем вполне заслуживает того, чтобы о нем вспомнили вновь.Зарождение этого эпоса по времени близко зарождению «Песни о Нибелунгах». Он — современник «Беовульфа». Собственно говоря, эти два эпических цикла — «Сага о Хрольфе Жердинке» и «Беовульф» — способны при сопоставлении многое прояснить друг в друге. Ведь в них зачастую действуют одни и те же персонажи. Наиболее ярким примером может служить конунг Хротгар, из чьих палат Беовульф изгнал чудищ. В датском эпосе этот конунг фигурирует как дядя главного героя, Хрольфа, под именем Хроар. Проведенный учеными сравнительный анализ не оставляет сомнений в том, что речь идет об одном и том же лице.Все это позволяет достаточно точно датировать события, легшие в основу нашего эпоса. Григорий Турский в своей «Истории франков» упоминает Хохилаикуса — датского (несколько более поздние хроники называют его гаутским) короля, погибшего во время набега на Голландию. Это именно тот вождь, который в «Беовульфе» назван именем Хигелак, а в «Саге о Хрольфе Жердинке» (и еще в нескольких скандинавских сказаниях, дошедших до нас в отрывках) — Хуглейк. На этом основании мы с уверенностью можем говорить о том, что он был гаутом. Нам, правда, не известно достоверно, жило ли это племя в Ютландии или в той части Швеции, которая теперь называется Гетланд, а в те времена была независимым королевством. Полагаю, что второй вариант более вероятен. В любом случае, коль скоро этот вождь существовал на самом деле, нет сомнений в том, что должны были существовать и другие герои, обрисованные в эпосе гораздо ярче, в том числе сами Беовульф и Хрольф.Хуглейк умер между 512 и 520 годами, Хрольф же появился на исторической арене двумя или тремя десятилетиями позже. Это была эпоха Великого переселения народов — эпоха гибели Римской империи, когда германские племена начали кочевать по Европе, и вряд ли мир переживал когда-либо более мрачные времена. Памятуя об этом, можно понять, почему Хрольф Жердинка оставил по себе столь славную память, почему сказители из поколения в поколение отправляли любого героя к его двору, хотя из-за этого все меньшая часть цикла оказывалась посвященной самому Хрольфу. Царствование Хрольфа осталось в памяти как относительное затишье среди бури, разбушевавшейся на столетия. Он был для Северных стран тем же, чем король Артур — для Англии, чем впоследствии стал для Франции Карл Великий. Спустя пять столетий, далеко к северу от Дании, в Норвегии, накануне битвы при Стикластадире люди конунга Олафа Святого были разбужены скальдом, громко певшим древнюю песнь о Бьярки, ту самую, в которой он созывает дружинников датского конунга-язычника Хрольфа на последнюю битву.До нас дошли фрагменты этой песни. Кроме того, известна еще одна песнь о Бьярки, представляющая собой другую, более позднюю версию этого сюжета. Еще одну песнь, вернее, ее длинное латинское переложение, приводит Саксон Грамматик (1150-1206) в своей хронике-своде датских легенд и исторических преданий, но на ее основе мы можем только попытаться реконструировать оригинал. (Примером такой реконструкции может служить глава 1 в «Сказании о Скульд». Некоторые другие части этой песни вошли в главы 2 и 3 нашего пересказа.) Сочинение Саксона Грамматика, которое, между прочим, содержит самую старую из дошедших до нас версий предания о принце Гамлете, повествует прежде всего о Хрольфе. Кроме того, упоминания о нем есть в книгах Снорри Стурлусона «Круг Земной» и «Младшая Эдда», в краткой записи «Саги о Скъёльдунгах» и в других источниках. Важнейший же источник — несколько исландских рукописей, целиком посвященных преданию о Хрольфе. К сожалению, ни одна из дошедших до нас копий не была создана ранее 1650 года, и как стиль, так и логика изложения в них зачастую оставляют желать лучшего.Все они противоречат друг другу, а иногда и самим себе. Более того, материал в этих рукописях так разбросан, что современный читатель, если только он не специалист по истории Скандинавии, вряд ли сумеет в них разобраться. Я уже давно мечтал реконструировать этот эпос: свести воедино лучшие версии и заполнить лакуны, используя там, где это необходимо, архаическую лексику или подыскивая там, где это возможно, точные словесные эквиваленты. И я очень благодарен Яну и Бетти Бэлэнтайн, а также Лину Картеру, чья помощь дала мне такую возможность.Многие из моих решений и предположений окажутся, должно быть, спорными и совершенно произвольными. Что ж, предоставим ученым на досуге копаться в деталях. Для меня важней всего было сделать мое повествование занимательным, не нарушив в нем духа подлинности.Например, на мой — и, несомненно, на ваш — взгляд, слишком много имен в этой книге начинается на «Х» и даже на «Хр», но здесь я ничего не мог поделать, разве что в тех случаях, когда один из источников предлагал альтернативу. Из тех же соображений я старался употреблять современные топонимы, за исключением названий стран (типа «Свитьод»), которые уже перестали существовать на карте.Величайшую сложность представляет собой сам духовный мир саги. Это ведь не «Властелин колец» — сочинение цивилизованного писателя-христианина, хотя саги, вероятно, послужили Толкиену одним из источников. Время жизни Хрольфа Жердинки — полночь Темных Веков. Убийства, рабство, разбой, умыкание женщин, кровавые и непотребные языческие обряды — все это было частью повседневности. Финны в особенности могут вспомнить, жертвой каких жестокости и суеверий становился их мирный народ note 1. Любовь, преданность, честь были тем, чем человек той эпохи пренебрегал в первую очередь, сохраняя их только для родичей, вождя и ближайших друзей. Все остальное человечество представлялось ему только скопищем врагов или жертв. И часто гнев или вероломство напрочь разрывали все связывающие людей узы.Адам Эленшлегер, как писатель романтической эпохи, мог позволить себе идеализировать Хельги, Хроара или Хрольфа. Я этого делать не стал. Помимо всего прочего, нам сегодня полезно снова вспомнить: наша цивилизация отнюдь не что-то само собой разумеющееся. Я надеюсь, что вы сумеете справиться со всеми этими трудностями, а также с некоторой тяжеловесностью повествования, присущей эпосу, и с тем, что сегодня выглядит как отсутствие в нем психологической глубины. Это последнее качество является только отражением самосознания людей той эпохи. Нам их поведение кажется безумно эгоистичным, а между тем каждый из них ощущал себя в первую очередь частью своего рода и лишь во вторую — в зависимости от того, насколько он жаждал богатства и славы — самим собой. Так, главный герой этой книги чувствует себя, как и многие другие персонажи, в первую очередь потомком Скъёльда.Я считал своим долгом дать некоторое представление о том, по каким законам жили эти люди и это общество, но при этом ориентировался скорее на правду мифа, чем на гипотетическую историческую правду, а потому вложил свое повествование в уста женщины, жившей в Англии в десятом веке, когда этот эпический цикл достиг своего расцвета. Полагаю, что женщина скорее, чем мужчина, отступила бы от сухого языка саги. Конечно, в ее рассказе множество анахронизмов: Скандинавия в ее описании предстает такой, какой она могла ее знать.Пол Андерсон.Жить после жизни, прожитой как должно, Память способна, и прах забвенья До Сумерек Света имя не скроет, Громкое славой имя героя. Песнь о Бьярки.О том, как была рассказана эта сага.Жил во времена короля Этельстана в Англии, в землях, называемых Датским Владением, человек по имени Эйвинд Рыжий. Его отец Свейн, сын Кольбейна переселился когда-то в Англию из Дании, но продолжал часто наведываться на родину по торговым делам. Возмужав, Эйвинд сначала стал помогать отцу в торговле, но как был он нравом беспокойней Свейна и искал себе чести, то в конце концов пошел служить королю. За несколько лет Эйвинд сумел возвыситься при дворе, а в битве при Брунанбурге так храбро сражался во главе своего отряда, что король Этельстан обещал ему свою нерушимую дружбу и пожелал, чтобы тот всегда находился при нем в королевских покоях. Но не уверен был Эйвинд, стоит ли ему до конца своих дней, жить при королевском дворе, а потому испросил королевского дозволения съездить сперва в свою отчизну.Дома он застал своего отца Свейна готовым к очередному плаванью в Данию и отправился вместе с ним. В Дании их радушно принял вождь Сигурд сын Харальда. У него была дочь-красавица Гуннвор, и Эйвинд вскоре к ней посватался. Старики решили, что если Эйвинд и Гуннвор поженятся, то этот брак будет полезен обоим семействам, а потому Эйвинд, возвращаясь в Англию, взял с собой Гуннвор как свою невесту.Ту зиму король проводил, разъезжая по стране, а Эйвинд должен был ему сопутствовать. Гуннвор отправилась вместе с ним. Вскоре она расположила к себе всех придворных дам тем, что могла немало поведать о чужих странах и дальних дорогах. Король Этельстан был холост, но все же прознал о Гуннвор, а главное, о ее сагах, в которых говорилось о давно прошедших днях. Призвал король Гуннвор в ту палату, где сидел со своими людьми, и упрекнул шутя:— Ночи темны и долги, что же ты веселишь женщин, а меня не потешишь?— Я только рассказываю им всякие истории, государь, — ответила Гуннвор.— И те, слухи о которых дошли до меня, судя по всему, неплохи.Гуннвор смутилась. Тут уж Эйвинду пришлось прийти ей на помощь:— Государь, некоторые из этих историй знаю и я. Но, сдается мне, не пристало их рассказывать в этом обществе. — Он покосился на епископа, который сидел подле короля. — Это ведь языческие сказания.Эйвинд не упомянул о том, что и сам он до сих пор оставляет приношения эльфам.— Что с того, — сказал король Этельстан, — уж если среди моих друзей такой человек, как Эгаль сын Грима Лысого…— Нет греха в том, чтобы слушать саги о наших предках, должно только помнить, что они жили во мраке заблужденья, — откликнулся епископ. — Кроме того, такие истории помогут нам лучше понять тех, кто до сих пор коснеет в язычестве, и тем привести их к истинной вере. — Помолчав, он задумчиво добавил: — Должен сознаться, юность свою я провел, обучаясь в чужих краях, так что знаю о вас, датчанах, меньше, чем другие жители Англии. Я был бы благодарен леди Гуннвор, если бы она согласилась кратко повторить то, о чем она уже поведала, прежде чем повести свой рассказ дальше.Так в ту зиму Гуннвор провела множество вечеров, рассказывая двору короля Этельстана сагу о Хрольфе Жердинке.СКАЗАНИЕ О ФРОДИ1В те далекие времена Датская держава была меньше, чем в наши дни — только остров Зеландия и несколько небольших островов вокруг. Кроме меловых утесов острова Мен на юге, Дания — равнинная страна, и ее холмы так же пологи, как покойно течение ее рек. К востоку от Датских земель, за проливом Зунд, лежит полуостров Сконе. В самой узкой части пролива — здесь его и ребенок переплывет — берега необыкновенно похожи друг на друга; говорят, это богиня Гефьон отпахала остров Зеландию от материка для себя самой и своего мужа Скъёльда сына Одина. Но далее к северу, у Каттегата, берег Сконе постепенно повышается, превращаясь в гряду красноватых холмов.Датские земли плодородны; воды, омывающие, их берега, кишат рыбой, тюленями и китами, когда стаи дичи взлетают с датских болот, кажется, что это поднялась черная туча, и, точно гром, гремит хлопанье тысяч крыльев: деревья датских лесов далеко разошлись по свету мачтами прекрасных кораблей. Такими же мачтовыми деревьями еще полны почти нетронутые леса Дании, леса, что до сих пор служат убежищем оленю и лосю, туру и зубру, волку и медведю. В стародавние времена эти пущи были еще более дремучими, чем ныне, отделяя непроходимой чащобой одно человечье жилье от другого и укрывая под своим пологом не только разбойников, но и эльфов, троллей и прочую нежить.К северу от Сконе лежит земля гетов, которых в Англии называют гаутами. В те времена, о которых идет речь, это была независимая страна. Еще севернее — земля Свитьод, страна шведов, в те времена — самая большая и сильная из Северных стран. К западу от нее, за горами, расположено королевство Норвегия, но в те времена оно делилось на множество враждующих друг с другом мелких княжеств и племен. Между норвежцами и шведами живут финны. В основном это бродячие охотники и оленьи пастухи, а их язык совсем не похож ни на один из наших языков. Земли их богаты мехами, поэтому датчане, норвежцы и шведы то и дело нападают на финнов, стремясь обложить данью, несмотря на то что народ этот насчитывает множество колдунов.Ежели теперь снова повернуть на юг, то к западу от Зеландии, за водами Большого Бельта, лежит остров Фюн. За Фюном — пролив Малый Бельт, который отделяет этот остров от полуострова Ютландня. Ютландские земли холмистей и суровей других земель, составляющих ныне Датскую державу. С севера на юг, от продутых ветрами побережий мыса Скаген до трясин, по которым человек ходит на ходулях точно журавель, до самого устья могучей реки Эльбы, простирается земля, давшая жизнь всем тем народам, что потом далеко разбрелись по свету — всяческим кимврам, тевтонам, вандалам, герулам, англам (по ним теперь зовется Англия), ютам, саксам и многим, многим другим.Датские конунги, которые поначалу владели только Зеландией и Сконе, стремились покорить все эти буйные народы, не только затем, чтобы снискать могущество, богатство и славу, но и чтобы прекратить бесконечные набеги и войны. Иногда им случалось одержать победу в сраженье, тогда та или иная земля признавала их верховенство. Но вскоре мечи вновь покидали ножны, и кто-нибудь снова пускал красного петуха под кровли усадеб тех ярлов, которых конунг посадил управлять недавно завоеванными землями.Кроме того, война рано или поздно начиналась из-за того, что братья королевской крови начинали враждовать между собой. Уж таковы они были, эти потомки Скъёльда и Гефьон. В Англии говорят, что Скъёльд — здесь его называют Скильд — попал в Данию так:Однажды волны пригнали к берегу лодку без весел. Она была до краев полна оружием, а кроме того, там, положив голову на пшеничный сноп, спал мальчик. Датчане сделали его своим конунгом, и когда он вырос, то стал истинно великим мужем, стал тем, кто дал стране мир и закон. Когда же он умер, опечаленный народ уложил его тело в богато нагруженную ладью и пустил ее по воле волн, чтобы Скъёльд мог вернуться к тем неведомым берегам, от которых он когда-то пришел в Данию. Люди верили, что отцом Скъёльда был Один. И, правду сказать, кровь Одноглазого Бога то и дело давала себя знать в потомках Скъёльда, но каждый раз по-разному, так что иные из Скъёльдунгов были мудрыми и терпеливыми вождями, иные — необузданными и алчными воинами, иные же слишком внимательно всматривались в тайны, на которые человеку лучше и вовсе не обращать взора.Но еще больше, чем датские конунги, были привержены тайноведенью конунги земли Свитьод. Они происходили из рода Инглингов, потомков Фрейра, а ведь Фрейр — бог земли, а не неба, бог плодородия, которое вызывают из всепожирающей земной утробы теми же тайными обрядами, что и мертвецов. В Упсале, где был стол шведских конунгов, многие из них поклонялись зверям и чертили волшебные руны. Но в то же время в роду Инглингов было немало доблестных воинов, так что, когда Ивар Широкие Объятья прогнал их из Свитьод (это случилось не в те времена, о которых сейчас речь, а гораздо позже), один из мужей этого рода стал предком Харальда Прекрасноволосого, того самого, который объединил всю Норвегию под своей властью.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Между Скъёльдунгами и Инглингами никогда не было дружбы, зато немало крови пролилось между ними. А еще лежала между ними земля гетов. Более малочисленные, чем их соседи, геты стремились быть в мире и с теми и с другими или, на худой конец, вести двойную игру. Но сами по себе гетские воины были далеко не самыми слабыми. Из их народа происходит тот славный муж, которого в Англии называют Беовульфом.Так обстояли дела в те времена, когда Фроди Миротворец стал конунгом Дании. Множество разных историй рассказывают о нем и о том, как он, действуя то силой, то хитростью, достиг престола и затем установил такие законы, что мир воцарился по всей стране, да такой прочный, что, говорят, юная дева с полной торбой золота могла без страха пересечь всю Данию из конца в конец. Но и во Фроди была та же жадность, что и во всех Скъёльдунгах, жадность, за которую изгнали некогда Хермода, его предка, с высокого престола в Лейдре в лесные дебри. Много есть преданий о гибели конунга Фроди, но скальдам больше всего нравится такое:Пришел корабль из Норвегии, привез на продажу невольников, горцев, захваченных в плен. Среди рабов выбрал для себя конунг Фроди двух юных дев огромного роста. Волосы были у них долгие, черные и спутанные, скулы — высокие, рот и нос — широкие, глаза — раскосые, а одеты они были в гнилые шкуры. Сами себя они называли — а голос у них был то твой гром — Фенья и Менья. Купцы рассказали Фроди, сколько людей погубили эти девы, прежде чем удалось их связать, рассказали и о том, что природа их не человечья, а происходят они из рода великанов-ётунов. Мудрец пытался предостеречь конунга, говорил ему, что никогда бы не удалось схватить великанш, если бы на то не было воли Норн. Но не послушал конунг своего мудреца.Была у конунга Фроди ручная мельница, звалась она Гротти. Откуда взялась та мельница, никто не знал — может, из одного из тех огромных дольменов, что стоят по всей Датской земле. (Кто сложил те дольмены — неизвестно, и самое имя тех людей давно забыто.) Некогда одна колдунья сказала конунгу, что эта мельница способна намолоть все, что ни пожелаешь, да только никому не под силу было сдвинуть верхний жернов с помощью дубовой рукояти. Вот и подумал конунг: может, девы-великанши справятся с этой работой.И правда, хватило им на это сил. Запер их конунг Фроди в темном амбаре, где стояла чудесная мельница. Вот как поется в древней песне о том, что случилось дальше:Вот появились в палатах конунга вещие девы Фенья и Менья. Фроди они, Фридлейва сыну, сильные девы, отданы в рабство. К мельнице их подвели обеих, жернов вращать велели тяжелый. Не дал им Фроди на миг передышки, пока они песню ему не запели. Начали песню, прервали молчанье: «Поставим-ка жернов, камни поднимем!» Дальше молоть повелел он девам. Пели, швыряя вертящийся камень, спали в тот час челядинцы Фроди; молвила Менья, молоть продолжая: «Намелем для Фроди богатства немало, сокровищ намелем на жернове счастья: в довольстве сидеть ему, спать на пуху, просыпаться счастливым: славно мы мелем! Никто здесь не должен зло замышлять, вред учинять иль убийство готовить; рубить не пристало острым мечом даже брата убийцу, в узах лежащего!» Он им сказал: «Срок вам для сна — пока куковать не кончит кукушка иль, замолчав, опять не начнет!» «Фроди, ты не был достаточно мудр, приязненный к людям, рабынь покупая: ты выбрал по силе, судил по обличью, да не проведал, кто они родом. Хрунгнир с отцом храбрейшими были, но Тъяцци мог с ними в силе тягаться, Иди и Аурнир родичи наши, ётунов братья, мы их продолженье. Гротти не вышла б из серого камня, камень бы твердый земли не покинул, так не мололи бы великанши, когда б волшебства не было в мельнице. Мы девять зим, подруги могучие, в царстве подземном росли и трудились: нелегкое дело девам досталось — утесы и скалы мы с места сдвигали. Камни вздымали на стену турсов так, что вокруг содрогалась земля, так мы швырнули вертящийся камень, что впору мужам лишь было схватить его. За этим вослед мы, вещие девы, в Швеции вместе вступали в сраженья: рубили кольчуги, щиты рассекали, путь через войско себе пробивая. Конунга свергли, сражаясь за Готторма, смелому князю помочь мы смогли: не было мира до гибели Кнуи. Так, дни за днями мы доблестно бились, что слава пошла о сраженьях наших: мы копьями там кровь проливали, мечи обагряли вражеской кровью. Вот мы пришли к палатам конунга, мы обездолены, отданы в рабство: холод нас мучит и ноги ест грязь, мы жернов вращаем, нам плохо у Фроди! Рукам дать покой бы, жернов не двигать, смолола я больше, чем было мне сказано! Нельзя дать покой рукам, пока вдоволь помола для Фроди мы не намелем! В руки бы дали крепкие древки, мечи обагренные! Фроди, проснись! Фроди, проснись, если хочешь ты слышать старые песни и древние саги! От палат на восток вижу я пламя, то весть о войне, знак это вещий; войско сюда скоро приблизится, князя палаты пламя охватит. Ты потеряешь Лейдры престол, червонные кольца и камень волшебный. Девы, беритесь за рычаги! Нам здесь не согреться кровью сраженных. Сильно молоть я постаралась, видя грядущую гибель для многих, прочь с основанья, в ободьях железных, сброшена мельница, мелем мы снова! Мелем мы снова: сын Ирсы местью Фроди ответил за гибель Хальфдана; братом ее назван он будет и сыном ее; мы это знаем». Девы мололи, меряясь силами, юные были, как ётуны в гневе, балки тряслись, основа слетела, надвое жернов тяжелый расколот. Слово сказала тогда исполинша: «Мы Фроди смололи славный помол; вдосталь над жерновом девы стояли». note 2В гневе Фенья и Менья накликали викингский набег на крепость конунга: так погиб конунг Фроди. По-разному рассказывают о том, что случилось дальше с этими великаншами, но все сходятся на том, что с этого времени пало на Скъёльдунгов роковое проклятье.После Фроди осталось трое сыновей: Хальфдан, Хроар и Скати. Разгорелась между братьями борьба из-за главенства. Конунги, как называют королей тех стран, что лежат за Северным морем, нередко имеют множество сыновей, и это стало настоящим проклятьем для их земель, ибо ни один сын не считает себя ниже другого, кем бы он ни был рожден: королевой ли, наложницей ли, рабыней ли, даже если он просто плод случайной встречи — все равно он всегда сумеет поднять людей, которые полагают, что они не останутся внакладе, если тот, кого они поддержали, победит.В той распре удача сопутствовала Хальфдану. Он хоть и не успел состариться, но умер в своей постели. После него осталось двое сыновей. Старшего по деду назвали Фроди. Младший, родившийся после смерти Хальфдана, получил отцовское имя.Я уже упоминала о ярлах. Ярлы — это совсем не то же самое, что эрлы, то есть графы, здесь, в Англии, хотя сам титул и звучит похоже. Нет, ярл — независимый вождь, уступающий властью только конунгу. Иногда конунг сажает его управлять какой-либо частью своей страны, иногда он сам становится независимым конунгом во всем, кроме титула. Именно так и случилось, когда Фроди и Хальфдан были еще малы. Эйнар, ярл земель, лежащих вокруг королевской столицы Лейдры, стал их опекуном.Эйнар был муж благоразумный и вовсе не хотел, чтобы Датскую державу снова рвали на части в междоусобьях. Чтобы избежать этого, он заставил свободных землевладельцев-бондов, собравшихся на народное вече, называемое тингом, признать конунгами обоих братьев. Но править они стали порознь: Хальфдан — Зеландией, Фроди — Сконе.Когда мальчики подросли, Эйнар ярл женил их. Хальфдан взял в жены Сигрид, дочь мелкого конунга с острова Фюн. Она родила ему троих детей, и все трое выжили. Старшей была дочь Сигню, которую, когда она вошла в должный возраст, выдали за Сэвиля, сына и наследника Эйнара. Сын Хроар был младше ее на пять лет, а второй сын, Хельги — младше Хроара еще на два года.В те времена был обычай отдавать отпрысков знатной семьи на воспитание в дома людей попроще. Там они могли обрести те уменья, которые приличествуют юноше или деве; там они обзаводились друзьями. Хроара и Хельги взял на воспитание Регин сын Эрлинга, наместник того округа, в который входила столица датских конунгов Лейдра. Он полюбил своих воспитанников, точно это были его родные дети.Хальфдан был добрый и веселый конунг, и народ любил его за щедрость и справедливость.Зато его брат конунг Фроди был человеком суровым и алчным. Он женился на Боргхильд, дочери конунга саксов, которые жили на юге Ютландии. Так он приобрел союзников, которые, стоило им переплыть Балтийское море, наводили такой страх на шведов, что тем становилось не до нападений на его владенья. Боргхильд родила Фроди сына Ингъяльда, но сама умерла родами. Фроди, отослав сына на воспитание к своему тестю, продолжал править Сконе, но лелеял мечты о большем.К тому времени как Эйнар ярл умер от старости, дела в Датской державе обстояли так: в Зеландии, на престоле в Лейдре, сидел конунг Хальфдан со своей королевой Сигрид. Народ его почитал, но так как сам он был не охотник до бранных трудов, то и не было при его дворе большой дружины, ведь рядом с миролюбивым конунгом не выпадет случай отличиться тем беспокойным молодцам, что ищут за морем добычи и славы. Его дочь Сигню была замужем за ярлом Сэвилем сыном Эйнара, а сыновья Хроар и Хельги, в ту пору еще совсем дети, жили у наместника Регина примерно в двадцати лигах от королевской столицы.Тем временем в Сконе конунг Фроди готовил вторжение в Зеландию. Он вступил в тайный сговор со всеми недовольными в Дании, а также с вождями шведов, гаутов и ютов, так что вскоре мог выставить на поле боя огромное войско.И так однажды его корабли внезапно пересекли Зунд, он развернул свое знамя и приказал трубить в боевые рога. Воины стекались к нему отовсюду. Слишком поздно пустил конунг Хальфдан боевую стрелу от хутора к хутору, собирая тех, кто хотел бы сразиться за него. Грабя и сжигая все на своем пути, Фроди шел от победы к победе. Вскоре он напал на войско Хальфдана и, опрокинув в полуночном бою его полки, собственноручно зарубил своего брата.После этой победы Фроди созвал датских вождей на тинг и заставил их присягнуть ему. Среди тех, кто, спасая свою жизнь, положил руку на золотой венец конунгов и поклялся Ньердом, Фрейром и всемогущим Тором в вечной верности новому конунгу, был и Сэвиль ярл, муж Сигню дочери Хальфдана.После тинга Фроди окончательно упрочил свое положение, женившись на вдове своего брата, Сигрид. Ей не оставалось ничего другого, как покориться завоевателю, но с горестным лицом взошла она к нему на ложе. После свадьбы Фроди послал за сыновьями Хальфдана. Он объявил, что желает позаботиться об их судьбе. Большинство полагало, что новый конунг позаботится о том, чтобы мальчикам перерезали горло, дабы они, выросши, не отомстили за своего отца.2Регина-наместника не было на этом тинге. Когда войско Хальфдана было разбито, он с немногими оставшимися в живых дружинниками пустился во весь опор к своей усадьбе. Регин понимал, что у него всего несколько дней, чтобы опередить Фроди.— Нам не устоять против него, — сказал Регин, — а ведь я поклялся позаботиться о сыновьях Хальфдана.— Что ты собираешься делать? — спросил в ответ один из воинов.Регин сумрачно усмехнулся:— Не то чтобы я не доверял тебе, парень, но, однако ж, тебе вовсе незачем знать об этом.Регин был муж рослый, от многих непогод побурело его лицо и выцвели глаза, поседели борода и волосы, и хотя стал он с годами весьма дороден, но был все еще силен и ловок. Дети, которых ему родила его жена Аста, давно выросли и обзавелись своими семьями, так что они с женой были рады взять в свой дом Хроара и Хельги не только из чести воспитывать королевских сыновей.Усадьба Регина стояла на берегу Исе-фьорда. Исе-фьорд — широкий, укрытый от моря залив, его берега зелены до самой кромки прибоя, а над водой не стихают крики уток, казарок, лебедей, чаек, куликов и прочей водяной дичи. Лес на его побережье уже и тогда почти весь свели, только к южному берегу залива подступала чаща. Но ближе к жилью еще оставались рощицы, в которых раздолье было мальчишкам да белкам. Среди полей виднелись обшитые тесом хутора под дерновыми кровлями, из дымников вился дымок, уносимый свежим морским ветром. Хороша была эта земля в тот летний день, когда под ярким солнцем и высокими облаками на ее нивах приветно колыхались колосья поспевающей ржи и пшеницы, ячменя и льна.Хотя палаты Регина и не могли равняться с палатами конунга, все же их вычерненная стена целиком составляла одну из сторон мощеного двора усадьбы. Три другие стороны замыкали амбар, хлев, конюшня, мастерская и другие, меньшие по размерам, надворные постройки. На концах кровельных балок были вырезаны драконьи головы, отпугивающие по поверью злых троллей. К востоку от усадьбы зеленела роща, в которой вся округа с Регином во главе устраивала жертвоприношения богам.Дорога от дома спускалась к ладейному сараю на берегу. По глади залива было разбросано несколько островов. На ближайшем к берегу, небольшом, густо поросшем лесом острове жил в одиночестве, если не считать двух большущих собак, старик по имени Вифиль.Большинство местных жителей избегало его, ведь он был чужаком, молчуном и, как поговаривали, колдуном. Но Регин издавна был в дружбе со стариком.— Если он действительно умеет завязать попутный ветер в мешок, почему бы мне не пользоваться его помощью? — посмеиваясь, бывало, говорил наместник. — Или, может быть, кто-то любит грести против ветра?Кроме того, стоило людям заспорить о конунге Хальфдане, Вифиль всегда брал ею сторону, особенно если молодежь начинала ворчать из-за того, что конунг, дескать, совсем обленился. Время от времени Регин приглашал старика в гости, посылая за ним на лодке Хроара и Хельги.Невеселым было на этот раз возвращение Регина в свою усадьбу. Мальчики, заслышав знакомый стук копыт, бросились было ему навстречу: крики, вопросы, похвальба так и рвались у них с языка. Но едва они взглянули на своего приемного отца, возгласы точно ножом отрезало. Вслед за мальчиками, в окружении челяди, из дому вышла Аста. Она только посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Тишина наполнила долгие летние сумерки.Наконец заскрипело седло, загремело железо — наместник спешился. Он стоял ссутулясь, пустые руки беспомощно повисли вдоль тела. Подоспевший батрак молча увел расседлывать его коня. Вдруг Хроар сжал кулаки и вскрикнул:— Наш отец погиб! Неужели он погиб?— Да, — Регин тяжело вздохнул. — Я видел, как был повержен его стяг. Фроди напал на наш лагерь врасплох, мы пытались сплотиться у костров, потом я бежал…— Я бы не бросил отца в беде, — проговорил Хельги, давясь слезами, которые он не сумел сдержать.— Мы ничего не могли поделать, — ответил ему Регин, — кроме того, я должен был подумать о вас, его сыновьях. На рассвете мы стали искать друг друга, мы, люди с Исе-фьорда. Один из наших раненых, который лежал на поле боя, а потом собрался с силами и уполз, рассказал нам, как Фроди убил связанного Хальфдана. — Помолчав, наместник добавил: — Сперва они разговаривали. Потом Фроди сказал, что ему придется сделать это, чтобы объединить королевство и восстановить его в тех границах, какие были во дни Фроди Миротворца, в честь которого он назван. Хальфдан ответил ему как должно. Надеюсь, и вы когда-нибудь встретите смерть не хуже.Аста мяла в руках полотенце.— Детки! — зарыдала она.Регин тяжело кивнул. Ветер ерошил его взмокшие от пота волосы. Над головой с криком кружила чайка.— Не думаю, чтобы Фроди, затравив рысь, оставил рысят в логове, — сказал он и пристально посмотрел на мальчиков.Хроару минуло двенадцать зим. Хельги — десять. Тем не менее младший брат был выше ростом и шире в плечах, чем невысокий и хрупкий старший. У обоих выгоревшие на солнце волосы копной падали на плечи, на загорелых лицах уже проступала общая всем Скъёльдунгам суровость, а большие глаза светились голубизной. Оба были одеты в кожаные куртки поверх серых домотканых рубах и суконные штаны. Хроар держал в руке палку, на которой только что вырезал руны, стараясь получше затвердить их, а у Хельги на поясе висели праща, кошель с камнями и охотничий нож.— Я хотел бы… я мог бы лучше узнать отца, — прошептал Хроар.— А я бы лучше отомстил за него, — проговорил Хельги, глотая слезы, но в его голосе прозвучало что-то недетское.— Для этого вы должны выжить, — сказал Регин. — Мне не сберечь вас. Попытайся я оставить вас в этом доме, и мы все вместе сгорим в нем, после того как сюда придут люди Фроди.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Лучше уж, чтобы мы, ваши друзья, выжили, потому что настанет день, когда мы вам пригодимся.— Не могут же они прятаться по лесам как… как разбойники, — запричитала Аста.Хельги вскинул голову:— Мы прекрасно смогли бы жить и среди волков, приемная матушка.— Может, и так. У волков, по крайней мере, нет мечей, — ответил Регин. — Ладно, я кое-что придумал, но об этом мы поговорим потом. — Он подошел к жене. — Дай-ка нам чего-нибудь поесть и глоток пива, а потом — спать. Боги всемогущие, как я хочу спать!Ужин прошел в молчании.Назавтра Регин встал до зари. Он подошел к постели, на которой братья спали вдвоем, разбудил их и знаком велел молчать. Мальчики тихо оделись и, выйдя из дому, спустились вслед за приемным отцом к берегу залива. Дело было в середине лета: под бледным небом, на котором слабо мерцало несколько звезд, морская гладь застыла как щит. Стараясь грести как можно тише, не громче плеска зыби, Регин медленно повез мальчиков на остров Вифиля.Старик жил среди густой чащи, в крытой дерном землянке на северном краю острова. Едва они причалили, как из лесу, точно две черные тени, вылетели с устрашающим лаем охотничьи псы хозяина острова — Хопп и Хо, но, признав гостей, завиляли хвостами и принялись лизать им руки.Недавно проснувшийся, Вифиль растапливал очаг посреди своей землянки. В ней было дымно и душно, в сумраке едва можно было различить небогатый скарб хозяина: нож, топор, сеть, костяные крючки для рыбной ловли, грубый стол из сланца, котел и, кроме того, дощечки с рунами и веревки, на которых были вывязаны непонятные узлы — с помощью этих дощечек и веревок Вифиль, по слухам, занимался колдовством. Старик выглядел куда как зловеще: высок ростом, седая долгая борода, поверх ветхой шерстяной одежды плащ, подбитый барсучьим мехом. Но глаза из-под мохнатых бровей смотрели по-доброму.Регин поведал Вифилю обо всем, что произошло. Тот только согласно кивал, точно ему все было заранее известно.— Надеюсь, ты сможешь укрыть мальчиков, — закончил наместник. — Я ума не приложу, как их иначе спасти.Вифиль в задумчивости разгладил усы.— Опасное это дело — идти супротив Фроди, — пробормотал он, но все же согласился помочь.Регин на прощание обнял старика, сказал порывисто:— Да будет с тобой удача!— Сдается мне, что норны, стоявшие у колыбели этих мальчишек, напели им необычную судьбу, — ответил Вифиль.Заря еще только занималась, а Регин уже торопливо возвращался домой. Весь этот день он объезжал берега Исе-фьорда, так чтобы все в округе могли его видеть. Пусть люди знают: Хроара и Хельги больше нет в его доме, он увез их, а куда — неизвестно.Прежде чем спрятать детей в чаще, Вифиль накормил их хлебом, сыром и вяленой треской. В лесу у него был схорон, нечто вроде ямы, прикрытой ветвями и дерном, где он хранил мясо и молоко — было у него маленькое стадо. Лестницей служил наклонный еловый ствол, и по сучкам, как по ступенькам, можно было забраться в схорон. Старик вместе с мальчиками натаскал свежих ветвей, чтобы они полностью скрыли присутствие человека.— Люди нового конунга станут, верно, обыскивать этот остров, — сказал Вифиль. — Этот Фроди — он не дурак, дознается, поди, что мы с вашим приемным отцом — старинные друзья. Может, конечно, и не найдут, коли вы будете хорониться, потому нельзя, чтобы кто-нибудь увидел вас на острове. Ну и я тоже… попробую сделать, что смогу.Но что именно делал Вифиль в своей землянке и около дольмена, укрывшегося под сенью узловатых сосен, осталось для мальчиков тайной.Вскоре Хельги и Хроар почти оправились от пережитого потрясения. Дети не умеют долго печалиться, а эти, кроме того, никогда не знали близко своего отца. Жизнь на острове пришлась мальчикам по душе. Пища, правда, была грубовата, но ведь молодым желудкам все нипочем, а спать на голой земле им доводилось во время охоты и прежде. Им нравилось даже то, что Вифиль почти всегда молчал, и они могли болтать друг с другом сколько душе угодно. Пока солнце стояло высоко, дети укрывались в чаще, рыская по ней вместе с псами старика, Хоппом и Хо, в поисках дичи и птичьих гнезд. Но после заката, белыми ночами им удавалось поплавать и даже портачить во фьорде. Иногда, когда они смотрели на усадьбу Регина на другом берегу пролива, им начинало казаться, что все их недавнее прошлое было лишь зыбким сном, который вот-вот растает.Но спокойная жизнь продолжалась недолго. Когда попытки найти королевских сыновей во владениях Регина окончились ничем, конунг Фроди приказал своим воинам прочесать все королевство. В дальние земли и в ближние, на все стороны света — повсюду он разослал соглядатаев, посулив богатую награду за любое известие о своих племянниках и страшные казни тому, кто посмеет их укрывать. Но никто не сумел донести Фроди правду, только глаза королевы Сигрид все ярче блестели холодной насмешкой.В конце концов Фроди решил, что дело нечисто, и послал за теми, кто сведущ в обращении с силами мрака.3Вскоре в королевских палатах Лейдры стали один за другим появляться гадалки и ведуны. Фроди приказал, чтобы они силой своей волшбы прочесали всю Данию до последнего островка, до последней шхеры. Но ведунам ничего не открылось.Тогда Фроди сумел найти трех настоящих колдунов, таких, что не только владеют кое-какими заклинаниями да видят вещие сны, а таких, у которых волшебные зелья день и ночь кипят в ведьмином котле, таких, о которых в народе говорят: им по силам и ночной вихрь оседлать, им и мертвецы подвластны, и всякие твари еще пострашней мертвецов. Чаще всего такие колдуны были неприкаянными бродягами, от которых добрые люди старались держаться подальше. Едва колдуны появились во дворце, как слуги и рабы, зачуравшись, попрятались по углам, а самых смелых дружинников бросило в дрожь.Но когда эта грозная троица вошла в королевскую палату, Фроди принял их очень радушно: усадил у очага напротив себя и приказал королеве собственноручно подать им мяса и пива.— Прошли те дни, когда я служила за своим столом конунгам и витязям, — печально сказала королева (а была она женщиной рослой, и косы ее отливали медью). — Думала ли я тогда, что придется мне принимать как хозяйке тех, кто пришел вынюхивать, где укрылись мои сыновья, моя плоть и кровь.Конунг холодно посмотрел на свою новую жену.— Да, моя Сигрид, тебе придется им услужить, — только и сказал он ей в ответ, и королева покорилась.Среди челяди, которой иной раз удавалось подслушать под дверьми королевской опочивальни, поговаривали, что Фроди смирил королеву не побоями, которые только бы разожгли ее упорство, а силой воли и искусством страсти. Фроди был настоящий Скъёльдунг — крепкий, легкий на ногу, и, как ни опасен бывал в его руках меч, опасней меча было коварство конунга. Его лицо обрамляли прямые каштановые волосы и подстриженная борода, нос у него был с горбинкой, глаза смотрели неприветливо. Одевался конунг нарядно: в тот вечер на нем был зеленый, отделанный куньим мехом кафтан и красные штаны, заправленные в белые сафьяновые сапоги.Фроди, убив предыдущего конунга датчан, поступил с Сигрид по закону: заплатил ей виру за убийство Хальфдана и, женившись, преподнес ей богатый брачный дар. Королева, которая со дня новой свадьбы все больше молчала и совсем перестала смеяться, все же надеялась постепенно смягчить своего сурового мужа. Датчанам новый конунг пришелся не по душе: он обложил их тяжкими податями, а судил так, что всякий приговор клонился к королевской выгоде. Но выхода не было — других Скьёльлунгов, кроме Фроди, не осталось, и кто бы посмел гневить Одина, возведя на престол человека не из его рода?Лица колдунов, этих нечесаных страшилищ в драных черных плащах, выдавали их финское происхождение. Когда трапеза наконец закончилась, они, повесив свои котелки над огнем, принялись чертить руны и выкрикивать бессвязные заклинания перед королевским троном, стоящим меж двух деревянных столбов. На правом был вырезан Один, отец всякого ведовства, на левом — Тор, но фигура Молотобойца почти потонула во мраке. Почудилось, где-то завыл волк, завизжал дикий кот, хотя никто давно не видал этих зверей у стен Лейдры. Колдуны без сил рухнули на лавки. Фроди продолжал бесстрастно ждать ответа.Наконец самый седой и морщинистый колдун нарушил молчание:— Государь, мы смогли понять только то, что мальчишки находятся не на материке и все же недалеко отсюда.Король, поглаживая бороду, сказал задумчиво:— Мы искали их вблизи и вдали. Что-то не верится мне, чтоб они были где-то неподалеку. Правда, теперь я припоминаю островки около того побережья, на котором стоит дом их приемного отца.— Тогда прежде всего вели обыскать ближайший к берегу из этих островов, — посоветовал старший колдун. — На нем не живет никто, кроме одного бедняка, но над этим островом стоит такой туман, что мы так и не сумели заглянуть в его лачугу. И сдается нам, что он, этот бедняк, совсем не так прост, как кажется.— Что ж, попробуем поискать, — ответил король. — Чудно, если станется, что мальчишек посмел укрыть от меня нищий рыбак.В ту ночь под Исе-фьордом действительно поднялся густой туман. Вифиль проснулся до зари и сказал своим приемышам:— Чужая мощь рыщет в округе, она уже приближается к нам. Я чувствовал ее в ночном мраке, я чувствую ее и теперь, в предрассветной мгле. Эй, вставайте, Хроар и Хельги, сыновья Хальфдана, и схоронитесь на этот день в моем лесу!И дети поспешили исполнить его приказ.Ополдень на морском берегу появился отряд королевской стражи и приказал Регину дать им лодки для переправы. Туман уже поднялся, солнце играло на шлемах и наконечниках копий. Неприветливо встретил Вифиль незваных гостей. И таким же угрюмым он оставался, пока стражники обшаривали остров. Воины так ничего и не нашли, хотя потратили на поиски не один час. На ночь Регину пришлось оставить их у себя. Но нельзя сказать, чтоб это был радушный прием.Назавтра стражники возвратились в Лейдру и поведали конунгу о своей неудаче.— За смертью вас посылать! — рявкнул Фроди. — Тот старик — ведьмак. Возвращайтесь и попробуйте застигнуть его врасплох.Люди конунга снова нагрянули на остров. Вифиль показал им все, что они потребовали, и все равно стражникам пришлось убраться несолоно хлебавши, так и не напав на след своей дичи.Тем временем колдуны поведали Фроди о том, что некая тайна сокрыта на том острове, недаром его окутала завеса, непроницаемая для их глаз. Когда же вдобавок к этому он выслушал рассказ вождя своей дружины, то сперва побледнел, потом побагровел, а потом, стукнув кулаком, заорал:— Хватит мне терпеть шутки этой деревенщины! Завтра с утра я сам с ним разберусь!В то утро Вифиль рано пробудился от тяжелого сна. Тревожно было у него на душе, когда он, подозвав к себе Хроара и Хельги, сказал им:— Дело плохо, чую я, что сюда плывет ваш дядя Фроди, чтобы любой ценой добыть ваши головы. А я не уверен, удастся ли мне спасти, вас и на этот раз. — Вифиль тяжко задумался, запустив пятерню в бороду. — Если вы, как прежде, все время будете сидеть в схороне, он, пожалуй, найдет вас. Сегодня вам лучше укрыться в лесу да почаще перебегать с места на место. А как начнут прочесывать лес, тут уж бегите в схорон… Главное, будьте невдалеке от дома, чтобы слышать меня. Услышите, что я кличу собак — значит, вам пора хорониться.Хроар угрюмо кивнул, на лбу у него выступили капли пота, Хельги улыбнулся: для него все это было только игрой в прятки.Конунг пожаловал не верхом, а приплыл морем со стороны залива, который мы нынче зовем Роскильде-фьордом. На одной королевской ладье помещалось гораздо больше воинов, чем могли перевезти зараз все лодки Регина. Причалив, сошли дружинники на берег. Под сенью едва начавших желтеть деревьев стоял, опираясь на посох, Вифиль.Пронзительный, холодный ветер вздымал плащи. Сверкали шлемы, звенели кольчуги.— Взять его! — рявкнул Фроди. И тут же сильные воины скрутили старого рыбака и подвели его к конунгу.Конунг, гневно взглянув на него, проговорил:— Только не вздумай лгать, старый дурень! Говори живо, где мои племянники. Ибо мне ведомо, что ты их прячешь!Вифиль пожал плечами:— Привет тебе, государь. Где уж мне оправдаться от такого навета, коли теперь, когда твои люди схватили меня, мне даже свое стадо малое не уберечь от волков.Едва дружинники рассыпались по небольшой просеке, ведущей к лесу, как Вифиль вдруг заорал что есть мочи:— Эй, Хопп и Хо, на помощь!— Кого ты кличешь? — спросил Фроди.— Своих собачек, — смиренно ответил Вифиль. — Ищи, пока не наскучит. Только навряд ли ты найдешь здесь каких-нибудь королевичей. Правду сказать, не пойму я, с чего ты взял, что эдакий старый рыбак, как я, станет что-нибудь от тебя прятать.Фроди приказал одному из своих воинов стеречь старика, а сам возглавил поиски. На этот раз им удалось найти схорон. Однако мальчики уже улизнули из него и укрылись на дереве.На закате воины вернулись к рыбацкой хижине. Вифиль спокойно поджидал их.Конунг, дрожа от гнева, сказал ему:— Ты солгал мне, и я велю казнить тебя!Рыбак спокойно встретил королевский взгляд и ответил:— Сил тебе на это хватит, а правда тебе не нужна. Добудешь мою голову — значит, не зря ходил в поход. А иначе придется тебе возвращаться с пустыми руками.Фроди сжал кулаки и оглянулся на воинов у себя за спиной. То, как он зарубил связанного Хальфдана, еще не изгладилось из их памяти. Прикажи он сейчас без видимых причин казнить беспомощного старика, и молва, справедливо заклеймив его жестокость, сделает сомнительной преданность в бою многих его новых подданных.— Мне не за что казнить тебя, — проговорил Фроди сквозь зубы, — но, полагаю, оставляя тебя в живых, я совершаю ошибку.Он круто развернулся и взошел на борт своей ладьи. Королевская дружина причалила к другому берегу пролива возле усадьбы Регина и осталась в ней на ночь. Конунг потребовал, чтобы Регин принес ему присягу, подобно тому, как это уже сделали другие датские вожди.— Выбирать не приходится, — сказал Регин, — кроме моих владений я должен позаботиться о жене, детях, внуках. Так что будь по-твоему. Что же до твоего невысказанного вопроса, скажу тебе, как уже говорил твоим людям, я и в самом деле не знаю, где сыновья Хальфдана.— Да уж, — усмехнулся конунг, — все так, где ж тебе знать, находятся ли они в сажени отсюда или чуть подальше.Но больше он об этом разговоров не заводил. Фроди не хотел раздражать тамошний люд,который привык смотреть на Регина как на своего вождя.Вифиль, увидев, куда направилась королевская ладья, сразу то ли понял, то ли почувствовал, что будет происходить дальше. Он позвал мальчиков и сказал им:— Здесь вам больше оставаться нельзя. За этими местами будут следить особенно пристально, ведь здешний люд еще не отчаялся свергнуть Фроди. Сегодня ночью я перевезу вас через пролив. Идите не останавливаясь до тех пор, пока не покинете наши края.— Куда ж нам идти? — спросил Хроар.— Скажу, — ответил Вифиль. — Слыхал я, что Сэвиль ярл приходится вам зятем. Его челядь так велика, что никто не обратит внимания на новых людей в усадьбе. Но теперь он тоже присягнул новому конунгу, так что не вверяйтесь ему полностью, да и никому не вверяйтесь. Рысята всегда должны быть начеку.4Сэвиль и Сигню жили неподалеку от Хавена. Каждый год, когда начинался ход сельди, эта деревушка наполнялась рыбаками, теми, что шли Каттегатом на юг, и теми, что двигались на север из Балтики, следом за рыбаками устремлялись купцы, и скоро покрытый рыбачьими становьями берег уже гудел как улей. Кроме того, в Хавене круглый год стоял отряд береговой стражи, который выставлял дозоры по побережью, чтобы уберечь его от опустошительных набегов викингов. Так что велика была сила Сэвиля, и не тот он был человек, чтобы Фроди могло прийти в голову в чем-нибудь ущемить его или обидеть. Кроме того, конунг был теперь женат на матери Сигню и надеялся, что этот брак свяжет с ним ярла побережья прочными узами.Когда англы впервые пришли в эту страну, которая теперь зовется Англией, их вожди, несомненно, стали строить свои палаты по образу тех, что были в Северных Землях. Теперь так уже не строят. Поэтому я сперва поведаю о том, как выглядели эти дома. Это были длинные деревянные сооружения, крытые дерном или соломой. Концы балок, поддерживавших кровлю, украшала причудливая резьба. Если палата была в два света, то по обводу стен устраивали галерею. Окна затягивали пергаменом, а кроме того, в непогоду закрывали ставнями. Вход в палату был через сени, в которых счищали грязь с сапог и оставляли верхнее платье. Если хозяин не страдал особой подозрительностью и не заставлял гостей оставлять оружие в тех же сенях, они брали его с собой и развешивали по стенам, так что блеск металла и яркая раскраска щитов помогали рассеивать сумрак, царивший в палате.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Пол был земляной, плотно утоптанный, его застилали камышом, можжевеловыми ветками или другой зеленью, и этот зеленый ковер часто меняли. Посреди палаты были выкопаны рвы для костров, их могло быть от одного до трех, и слуги все время поддерживали огонь, разнося хворост по всей палате. Вдоль стен стояли в два ряда большие деревянные колонны, поддерживающие галерею или, если ее не было, потолочные балки. Эти колонны были раскрашены и покрыты резьбой, изображающей богов, героев, чудищ и сплетенные лозы. Подле обшитых деревом стен стояли на земляных возвышениях — выше пола на локоть или два — скамьи. У одной из стен, чаще всего северной, посередине, между двумя меньшими по размеру столбами, почитаемыми за особую святыню, стояли троны вождя и его жены. Напротив входа помещалось сравнительно невысокое сиденье для самого почетного гостя. За скамьями на покрытых резьбой стенах висели, кроме оружия, шкуры и рога, освещаемые неверным светом факелов или сальных свечей.Перед трапезой женщины и слуги расставляли перед скамьями козлы и накрывали их столешницами. Затем на эти столы разносили мясо и пиво. Их, боясь пожара, чаще всего варили в отдельной поварне. После трапезы столы убирали, и мужчины, выпив вдоволь, растягивались прямо в палате: знатные — на скамьях, простые дружинники — вокруг на полу.На другом конце палаты были устроены постели для хозяина, хозяйки и самых почетных гостей, но они могли быть и в верхних горницах, и в особой светлице, которую строили поодаль от главной палаты. Это было небольшое одно— или двухэтажное здание: днем женщины собирались туда прясть и ткать, а ночью оно служило опочивальней для самых знатных, избавляя их как от храпа спящих, так и от подслушивания бодрствующих.Двор вождя был окружен другими постройками, в том числе хижинами слуг, хлевами и мастерскими. Главная палата и службы, окруженные частоколом, образовывали что-то вроде маленького городка, по которому туда и сюда сновали мужчины, женщины, дети, бродила скотина, и все было полно болтовней, песнями, криками, звоном кузницы, шумом в пекарне и поварне, играми, плачем, смехом и всеми теми звуками, которые раздаются там, где живут люди.В такой усадьбе, кроме ее хозяина, хозяйки и их детей, жили дружинники, принадлежащие к роду вождя, землепашцы, ремесленники, наемники, рабы, а кроме того, естественно, всякий пришлый люд. Заходили окрестные люди: купить или продать, поболтать или обсудить важные дела. Заезжали гости, приглашенные издалека на свадьбу или Йоль note 3. Останавливались мимоидущие странники. Такой бродяга, то ли обнищавший, то ли нищий с рождения, всегда мог рассчитывать на кусок хлеба и место на сеновале ради доброго имени владельца усадьбы, а равно и ради вестей из далеких краев.Именно такой и была усадьба, в которую отправились Хроар и Хельги. Вифиль дал им вволю припасов на дорогу, а пили они из то и дело встречавшихся ручьев. Но все же это был трудный и опасный путь. Недаром кроме пищи Вифиль снабдил их двумя плащами с капюшонами и подробными наставлениями.Никто не обратил внимания на мальчиков в усадьбе Сэвиля, когда они добрели до нее и попросились переночевать. В тот год было немало бродяг из числа тех, кого дружинники Фроди повыгнали из дому, забирая себе в награду их наделы. Мальчики забились в самый темный угол, а с утра остались в усадьбе, помогая кормить коров и чистить хлева. Они хорошо помнили слова, что не раз повторял им Вифиль:— Придет ваше время! Сперва подрастите, потом отомстите!Через неделю старший пастух сказал, что ежели они хотят и дальше оставаться в усадьбе, то надо просить об этом самого ярла. В тот же вечер мальчики, дождавшись, когда ярл выпьет несколько рогов пива и придет в доброе расположение духа, подошли к нему. Они поплотней закутались в плащи, а капюшоны надвинули на глаза. В неверном свете костра ни Сэвиль, ни их вечно хлопочущая по хозяйству сестра Сигню не признали мальчиков. Да и немудрено, ведь им не доводилось видеть братьев с тех пор, как Регин взял их к себе. Так что ярл пожал плечами и сказал:— Большого толку от вас, поди, не будет, но без куска хлеба я вас не оставлю.Хельги вспыхнул и хотел было ответить ярлу, но Хроар вовремя успел сжать его руку. Они пробормотали слова благодарности, низко поклонились и ушли восвояси.Так на три года братья остались в усадьбе Сэвиля.Нечасто им пришлось видеть за эти три года ярла и его жену, разве только на троне или верхом на коне. Большую часть дня мальчики были заняты на самых грязных работах при стаде, в хлеву или на поле, так что даже спать им приходилось не в доме, а на сеновале или на лугу. Они по-прежнему хранили тайну своего происхождения. Хроар стал называть себя Храни, а Хельги — Хам, а о себе они если и рассказывали, то без большой охоты: дескать, после того как их отец, бедный хуторянин, погиб в сраженье, им пришлось покинуть родные места. Стоило им попасться кому-нибудь на глаза, как они сразу поплотней запахивали плащи.Из-за этой привычки иные из батраков принимались, бывало, дразнить их: дескать, башка у вас кривая или грудь как у бабы, но мальчики молчали и терпеливо сносили насмешки. Только оставшись наедине, они могли поговорить о том, кем они когда-нибудь станут, или, гоняясь за дичью, остудить свою ярость, а если выпадал свободный час, братья учились владеть оружием, упражняясь с самодельными щитами из досок и палками вместо мечей.За три года Хельги, которому к тому времени исполнилось тринадцать, сильно вытянулся. Пятнадцатилетний Хроар, худощавый и легкий на ногу, был меньше ростом, чем его младший брат, но гораздо разумней.Все эти годы конунг Фроди мирно правил своей державой и почти избавился от опасений. Однажды он послал гонца к Сэвилю и Сигню, приглашая их на пир в честь середины зимы.— Хроар, мы тоже отправимся туда, — сказал, прослышав об этом, Хельги и топнул ногой.Хроар же не только не сумел отговорить его, но и сам, загоревшись от речей Хельги, принялся строить планы мести.5Сэвиль с женой отправились в дорогу в сопровождении двух десятков своих людей. Дворовые мальчишки, Хам и Храни, вцепились было ему в рукава и принялись умолять, чтобы он взял их с собой, но ярл, расхохотавшись, сказал:— Конечно, не возьму.Начался небольшой снегопад. Все застыло от холода под низким и серым, точно вытесанным из сланца, небом. Поля и деревья обнажились: крестьяне давно убрали урожай. Над голыми полями с глумливым карканьем кружилось воронье. Копыта и колеса гремели по промерзшей дороге. Единственным ярким пятном была дружина ярла. На всех его воинах посверкивали шлемы, а на многих и кольчуги, за плечами развевались плащи: у кого синий, у кого зеленый, у кого желтый, у кого красный. Это были все больше молодые здоровяки, и пар веселыми клубами вырывался у них изо рта. Их косматые лошадки резво бежали вперед.Сигню ехала в расписном возке, украшенном резьбой, серебром и золотом, который тащила четверка коней крупной южной породы. Возком, в котором, кроме нее самой, было две служанки, припасы в дорогу и подарки, правил возница. Сигню была рослой женщиной, и ее красивое, как у всех Скъёльлунгов, лицо украшали две янтарные косы. Она была одета в расшитое яркими узорами платье, а поверх него — в меховую шубу. Но глаза Сигню смотрели печально.Медленно переезжая через древесные корни, возок Сигню плелся в конце поезда, и неудивительно, что она раньше, чем ее муж или кто-нибудь из его людей, услышала сзади какой-то шум. Оглянувшись, она увидела две странные фигуры, закутанные в драные, грязные плащи.Поскольку из усадьбы забрали всех подходящих лошадей, Хаму и Храни пришлось поймать на выгоне двух необъезженных жеребят. Взнузданные веревкой, погоняемые терновой веткой, они, брыкаясь и бросаясь из стороны в сторону, кое-как везли мальчиков. Хам, погонявший своего коня криком, выглядел особенно забавно. Храни держался уверенней, но вдруг его лошадь сделала такой скачок, что капюшон слетел с головы наездника. Белокурые кудри рассыпались вокруг изможденного лица, на котором сквозь въевшуюся грязь и неопрятный юношеский пух перед Сигню вдруг проступили черты ее отца. Она вспомнила свои подозрения, бессознательно зародившиеся еще три года назад.— Хроар! — Сигню вскрикнула, точно пораженная в грудь. — Но… но тогда другой — Хельги!Хроар наконец справился со своим конем. Он снова накинул капюшон и обернулся к брату. Сигню, зарыдав, уронила голову.По отряду пронеслась весть: что-то случилось с Сигню. Сэвиль, развернув коня, рысью поскакал назад. Это был смуглый, вилобородый человек, что называется, себе на уме. В возке, среди перепуганных служанок, рыдала его жена. Подскакав, он сразу спросил ее о том, что же произошло. Нет надобности обращаться к позднейшим пересказам, чтобы узнать ответ Сигню. В те времена знать всегда умела выразить свою мысль стихом, а Сигню к тому же унаследовала от предков скальдический дар. Она сказала такую вису:Настигла смерть Отпрыска Скъёльдунгов. Рухнул дуб, Ветви осталися, Без седел скачут Братья любезные За Сэвиля ратью, На пир поспешающей. Ярл на мгновение замер в седле, затем, уже тронув коня, сурово сказал, обращаясь к вознице и служанкам:— Негоже, чтобы об этом великом известии узнали посторонние.И ярл поскакал навстречу мальчикам. Они спешились из почтения к хозяину.— Ступайте домой, щенки! — заревел он. — Следовало бы вас повесить! Нечего вам делать в свите благородного человека.Ярл повернул коня и галопом понесся обратно.— Если он думает… — разозлившись, начал Хельги.Хроар прервал брата:— Если ты подумаешь, братец, то сообразишь, что он просто хочет скрыть нас от своих спутников. Это не угроза, а предупреждение. Видишь, наша сестрица плачет, должно быть, она признала меня и сказала о том мужу. Вот он и не хочет, чтобы еще кто-нибудь узнал, кто мы такие.— Хорошо, — согласился с братом Хельги, — но что нам теперь делать?Правду сказать, у них с самого начала не было никакого определенного плана. Они просто надеялись пробраться ко двору своего врага и высмотреть там, что к чему. Вот если бы им только удалось подобраться к конунгу Фроди так, чтобы достать его ножом, до того как стража их опознает и убьет… но Хроар полагал, что все это пустые бредни.— Давай спешимся, — предложил он младшему брату. — За наше неповиновение Сзвилю придется наказать нас, а не накажет, так чужим это сразу бросится в глаза. Все равно с этими клячами слишком много хлопот. Бросим их у ближайшей усадьбы и пойдем дальше пешком.Так они и сделали. Когда наступили ранние зимние сумерки, Сэвиль и Сигню воспользовались гостеприимством одного из поселян. Их свита устроилась на ночлег в теплых спальных мешках. А Хроару и Хельги пришлось всю ночь дрожать от холода в лесной чаще.Зато назавтра их ждал недальний путь. В тот год Фроди справлял Йоль не в Лейдре, а в одной из своих небольших усадеб к северу от Хавена. В те времена у конунгов было в обычае проводить часть года в разъездах по своим владеньям, чтобы, собирая слухи, выслушивая жалобы и творя суд, укреплять тем свою власть. Кроме того, их главные палаты нужно было время от времени приводить в порядок.Та часть Зеландии, о которой сейчас идет речь — малозаселенный, продутый всеми ветрами край верещаников и песчаных дюн. Усадьба конунга стояла в пустынном месте: к северу простиралась серая по зиме вересковая пустошь, к югу — чернел голыми ветвями лес. Это было едва ли не единственное жилье на много миль вокруг. Большую часть года усадьба пустовала, если не считать нескольких слуг, которые должны были ее стеречь, а кроме того, пасти скот и, забив его к празднику, солить и коптить мясо к приезду гостей. Главная палата была одноэтажной с одним входом, а с другой стороны к ней примыкал сруб колодца.Фроди Миротворец выбрал это место для усадьбы из-за того, что оно находилось посередине той земли, что была населена рыбаками с недальнего побережья, пахарями с вересковых пустошей, охотниками и углежогами из дремучих лесов; к тому же неподалеку росла роща, чьи дубы были выше всех деревьев в округе, а потому там всегда приносили жертвы богам. Это соседство освящало усадьбу, и когда ее владелец появлялся в ней, то возглавлял жертвоприношения.Вот и Фроди, внук основателя усадьбы, решил на этот раз справить в ней Йоль. Этот праздник посвящен в первую очередь Тору, который защищает наш мир от великанов из страны вечного холода и мрака. Люди верят, что накануне Йоля тролли и злые духи получают власть над миром, но уже назавтра, после зимнего солнцестояния, день начинает прибывать и надежда возрождается.Справляя Йоль, конунг рассчитывал потолковать с местными вождями, узнать их мысли и, хотя в душе он был человеком жадным, расположить их к себе щедростью. И вот заскрипели телеги: везут припасы, везут бочки меда и пива, везут дары для гостей — золотые запястья, оружие, меха, дорогое платье, упряжь и отделанные серебром рога для питья, стеклянные кубки и чеканную монету с далекого Юга. Загоны наполнились коровами, овцами и лошадьми, предназначенными для жертв и трапез. Наконец прибыл сам конунг с женой и со своими дружинниками.Так как Фроди созвал на Йоль местных вождей с их людьми, то ему пришлось взять с собой меньше воинов, чем обычно. Кроме слуг с ним прибыли его берсерки и кое-кто из сыновей знати, состоявших у него на службе. Он выбрал тех, чье платье и повадка были поприглядней, а прочих распустил на праздник по домам. Как уже говорилось, к тому времени Фроди почувствовал себя на троне уверенней.Вскоре стали съезжаться гости, и в усадьбе все закипело. Но так как она была невелика, многие из жителей той округи все же остались дома — кому охота проводить ночь накануне Йоля в шалаше.Без приглашения явилось только несколько бродяг, которые так оголодали, что готовы были померзнуть ради куска мяса и кружки пива. Среди этих побирушек была и колдунья по имени Хейд. Когда Фроди услышал о ней, то приказал привести ее в палату.6Хроар и Хельги добрались до места после полудня, на час или два позже, чем отряд Сэвиля ярла. Они легко затерлись среди людей, толпившихся во дворе усадьбы. Из бочек уже вышибли дно; хлеб, сыр и окорока разложили так, чтобы каждый мог их отведать; в поварне целиком запекали быков — в холодном воздухе далеко разносился аромат жаркого. Мужчины хохотали и похвалялись друг перед другом; женщины сплетничали, внимательно разглядывая, кто во что одет; дети носились по двору, собаки лаяли.Братья держались деревенскими дурачками, отчасти с непривычки к многолюдству и потому, что выпили кружку-другую пива на голодный желудок, а больше — чтобы скрыть, кто они такие и что им тут нужно. Они скакали, кувыркались, ходили на руках, болтая ногами в воздухе — словом, откалывали шутки одна глупее другой, стараясь вести себя как можно нелепее и шумливее, так что народ, глядя на них, веселился от души.День, а в это время года это всего лишь сумерки между тьмой и тьмой, подходил к концу.Гости устремились в палату. Фроди распорядился, чтобы оружие оставляли в сенях. В оправдание этой предосторожности конунг заявил, что на Йоль всегда много пьют, так что если бы вдруг вспыхнула ссора, а клинки оказались под рукой, то дело может легко кончиться кровью. На самом деле Фроди просто не доверял гостям, но, чтобы не нанести им смертельного оскорбления, он был вынужден разоружить и собственных воинов. Правда, люди, вооруженные только ножами, вряд ли отважились бы напасть на его дружинников, даже превосходя их числом — слишком опытными те были бойцами.Сени сразу наполнились мерцанием стали. В самой же зале, несмотря на огонь, горевший в очагах, царил сумрак. Дымники были не полностью открыты, так что синий дым, сгущаясь под потолком, ел глаза и теснил дыхание.Замешавшись в толпу гостей, мальчики внезапно замерли. Им бросился в глаза человек, сидевший рядом с Сигню на скамье для почетных гостей. Рослый, седой, просто одетый, он, должно быть, все время находился в палате.— Регин! — радостно вскрикнул Хельги. — Приемный отец!И он бросился к наместнику, но Хроар успел схватить его за полу.— Стой, полоумный, — шепнул он брату. — Хочешь, чтобы нас убили?Хельги сдался, но все же, не удержавшись, заплясал и запрыгал по зале. Хроару пришлось последовать за братом. Пробираясь среди толпившихся гостей, он поглядел на высокий помост, что едва виднелся в дыму, застилавшем залу, и увидел дядю и мать. Конунг наклонился вперед, о чем-то серьезно беседуя с нищей старухой, опиравшейся на крючковатый посох. Казалось, ничто, кроме этой беседы, не занимает его. Напротив конунга сидела Сигню, но ее муж еще не вышел к гостям. В кострах взметнулось пламя, разбрасывая разноцветные искры и разливая волны тепла. И тотчас среди горбатых теней золотом блеснули украшения на шее, в волосах и на руках Сигню.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Она знаками подозвала к себе братьев.Хроар подвел к ней Хельги. Они, пряча лица под капюшонами, остановились перед сестрой. Сигаю пригнулась к ним и прошептала:— Уходите отсюда! Уходите! На что вы рассчитываете?Хельги хотел ответить, но Хроар оттолкнул его. Незачем посторонним видеть, как жена ярла побережий о чем-то умоляет двух оборванцев-скоморохов. Братья пробрались на дальний конец залы и присели на корточки среди бродяг и псов, ожидавших подачки от конунга и его приближенных.Праздник шел своим чередом. Еда и питье были хороши и обильны: столы ломились от мяса, лепешек и хлебов, от мисок с маслом и творогом; снующие слуга то и дело подливали в рога пиво и мед. Но веселья не было. Разговоры текли скучно и вяло. Только несколько юнцов, разойдясь, пригласили девиц испить с ними меду из одной чаши. Придворный скальд запел было свои висы, старые и новые, в честь конунга Фроди, но его голос, казалось, потерялся в дыму. Только огонь в кострах гудел, треща и воя над раскаленными добела углями.Общее уныние, судя по всему, заразило и хозяина. Он сидел молчаливый, погруженный в себя, от него так и веяло ледяным холодом. Королева Сигрид в тоске ломала дрожащие пальцы.В конце концов столы убрали. Конунг поднялся и начертил знак молота над большой серебряной чашей, перед тем как осушить ее одним духом. Затем настал черед поклониться богу плодородия Фрейру. В его честь в палату должны были внести золотого вепря, чтобы каждый, кто хочет, мог возложить на него руки и принести обеты.Вместо этого Фроди тихо, почти не разжимая губ, сказал:— Среди нас сейчас те, кто лжет и кто жаждет убийства. Если мы не покончим с ними, боги разгневаются, и в наступающем году нас ждут голод и беды.Фроди умолк на мгновение, его глаза блеснули. Гости зашумели.— Колдунья сказала мне, — продолжал он, — что чует близкую опасность и опасаться следует людей из моего рода. Вам ведомо, сколь долго я искал моих племянников. Я хотел погасить раздор, я хотел вернуть мир королевскому дому. Но они скрылись от меня. Зачем, если только не для мятежа и убийств? И кто еще здесь может желать мне зла, кроме этих двоих?Я богато награжу любого, я прощу все, что делалось или замышлялось против меня, всякому, кто скажет мне, где скрываются Хроар и Хельги, сыновья Хальфдана.Королева Сигрид пыталась сдержать слезы. Конунг Фроди оглядел залу, точно пытаясь различить что-то невидимое сквозь спустившийся мрак. Регин и Сэвиль ярл продолжали сидеть напротив него с ничего не выражающими, холодными лицами.— Подойди ко мне, Хейд, — приказал конунг, — и скажи, что тебе нужно, чтобы открыть истину.Старуха заковыляла к конунгу и, опершись на посох, прошептала что-то ему на ухо. Тени по стенам колыхались вослед ее лохмотьям, отсветы пламени играли на нечесаных космах.Хроар и Хельги, притаившись среди зловонных нищих, сжимали черенки ножей. Собаки почуяли покрывшую их испарину и заворчали.По приказу Фроди перепуганные рабы притащили треножник для ведовства. Это было высокое березовое сиденье на трех ногах из ясеня, вяза и боярышника. Хейд, установив треножник, взгромоздилась на него, как ворона на ветку, взмахнула иссохшими руками и забормотала.Между троном конунга и почетным местом напротив не было ямы для очага. Фроди искоса взглянул на Сигню и Сэвиля. Ярл был неподвижней резных столбов, которые, казалось, колышутся в мерцанье огня, но его жена тяжело дышала, взор ее блуждал. Хейд умолкла.— Ну, что ты увидела? — крикнул Фроди. — Я знаю, многое открыто тебе, и верю в твою удачу. Отвечай, колдунья!Колдунья начала хватать воздух ртом, затем, точно очнувшись, провещала:Я двоим не доверяю средь сидящих у огня. Конунг вздрогнул. Его рука сжала рукоять ножа.— Ты говоришь о мальчишках или о тех, кто их укрывает? — спросил он.Колдунья продолжала:Я — о тех, кто жил у Вифиля; их он кликал точно псов: Хопп и Хо. Тут заговорила Сигню:— Хорошо сказано, вещунья! Ты уже поведала больше, чем кто-либо ждал от тебя.И, сняв с руки тяжелое золотое запястье, она кинула его в подол Хейд.Старуха схватила золото.— О ком это ты? — резко спросил Фроди.Хейд перевела взгляд с Сигню на конунга:— Прошу прощения, государь! Что за чушь я тут городила! Весь день сегодня сама не знаю, что говорю.Сигню, измученная, дрожащая, встала, глотая слезы, чтобы покинуть пир. Фроди тоже вскочил со своего места и, грозя колдунье кулаком, крикнул:— Не скажешь своей волей, так заговоришь под пыткой! Я так и не узнал, о ком это ты говорила. И куда вдруг отправилась Сигню? Сдается мне, что в этой зале волки сговорились с лисами.— Позволь… позволь мне уйти, — запинаясь, пробормотала племянница конунга. — Я угорела от дыма.Фроди пристально взглянул на Сигню. Сэвиль снова усадил жену подле себя.— Я думаю, что она выпьет рог меда и почувствует себя лучше, — спокойно сказал ярл.Он подозвал служанку, которая, стуча от страха зубами, торопливо наполнила рог. Сигню сделала большой глоток. В это мгновение Сэвиль, наклонившись к жене, притянул ее к себе и шепнул:— Успокойся. Оставайся на месте. Многое может случиться, если этим мальчикам суждено спастись. Что бы ты ни делала, не показывай, о чем думаешь на самом деле. Пока мы все равно ничем не можем им помочь.Между тем Фроди почти визжал:— Говори правду, колдунья, или я растяну тебя на дыбе, а потом сожгу заживо.Хейд сжалась от страха. Наконец, справившись с собой, она заговорила:Здесь сидят сыны Хальфдана, Хроар и Хельги, в добром здравье. Фроди мстить они решились, — и добавила про себя: — Если какой-нибудь дурень не поторопится их остановить.Затем, вскочив со скамьи, колдунья закудахтала дальше:Смотрят грозно Хам и Храни. Возмужали сыны конунга. Среди людей Сэвиля поднялся шум и суматоха.— Хам и Храни? — повторил Фроди. — Кто такие? Где они?Но, назвав имена, колдунья тем самым предупредила братьев. Они, растолкав бродяг, пробрались к дверям и, среди общей сумятицы выскочив наружу, устремились к лесу.— Кто-то убежал отсюда! — завопил один из попрошаек.И следом сразу же раздался крик конунга:— Догнать их!Фроди и его воины бросились к выходу из палаты. Регин приподнялся со своего места и, хватаясь за стену, точно пьяный, сшиб с нее несколько факелов. Факелы упали и погасли. Вслед за ним то же стали делать и его люди. В палате сразу сгустился мрак. В темноте люди Регина стали натыкаться на людей Фроди, и к тому времени, когда порядок был восстановлен, мальчиков простыл и след. За стенами усадьбы простиралась морозная пустота.Возвращаясь в палату, Фроди в бешенстве грыз усы. Сигрид и Сигню рыдали друг у друга в объятиях. Колдунья Хейд уже успела удрать, прихватив золотое запястье. Конунг точно не замечал всего, что происходит вокруг. Как только факелы разгорелись вновь, он заговорил, обращаясь к гостям, и сурово зазвучал его голос:— Я снова их упустил. Здесь немало тех, кто связан с ними, но придет час, и я жестоко накажу предателей. А пока — пируйте и веселитесь, ведь вы же все рады тому, что мальчишкам опять удалось удрать.— Государь, — начал Регин, громко икая, — ты не понял нас. Может, завтра нам повезет больше. А сегодня будем пить… как друзья… ибо кто знает, как долго норны позволят каждому из нас оставаться здесь?И он закричал, чтобы скорее тащили пива. Потрясенные всем случившимся, воины конунга и большинство гостей налегли что было сил на хмельное. Но Регин, а за ним Сэвиль, которому Регин что-то шепнул, успели тайно приказать своим людям:— Не напиваться с прочими. Быть начеку. Здесь, у чужих, всякое может случиться, а мы далеко от дома.Шум и крики становились все громче, и хотя в них не было радости, они в конце концов побороли ночную тишину. Попойка продолжалась до тех пор, пока и воины и гости не повалились наземь, уснув один подле другого. Затем, едва Фроди с Сигрид отправились спать, Регин и Сэвиль, вместо того чтобы уложить своих людей на отведенное им место, вывели их из палаты в амбар, который хозяева застелили соломой и шкурами в ожидании гостей. А в палате слышался только звероподобный храп и треск гаснущих костров.7Тем временем ветер разогнал облака. Прижавшись друг к другу, дрожа от холода на лесной опушке, Хроар и Хельги глядели, как разгорается в небе Большая Медведица, как на хвосте Малой Медведицы дрожит Веретено Фрейи, которое мы называем Полярной звездой, как звезды заливают мир мертвенным, холодным светом, в котором четко чернеет усадьба конунга.— Ничего нам не удалось, — сказал Хроар.— Неправда, удалось, — возразил Хельги. — Теперь людям ведомо, что сыновья Хальфдана живы. Смотри! Смотри, вон там!Какой-то человек, выехав верхом из стойла, пересекал пустошь, лежавшую между лесом и жильем. Сперва это была только точка на снегу, только доносившийся издали стук копыт. Но когда всадник подскакал ближе, братья узнали его.— Регин! — вскрикнул Хельги.Он бросился ему навстречу, Хроар устремился следом, крича:— Приемный отец, нам так не хватало тебя!Но наместник не ответил им. Повернув коня, он поскакал обратно к усадьбе. Мальчики потерянно смотрели ему вслед. Холод пробирал их до костей.— Как же так? — прошептал Хроар, и слезы заблестели у него на щеках в мерцающем свете звезд. — Неужто он отказался от нас? Неужто поскакал донести о нас Фроди?— Нет, никогда я в это не поверю, — возразил Хельги дрогнувшим голосом.Регин снова повернул коня и снова поскакал к мальчикам.Приблизившись, он выхватил меч, и мальчики увидели, что наместник хмурится. Регин взмахнул мечом, будто прорубался к ним сквозь вражеский строй. У Хроара от волнения перехватило горло. Хельги,растирая заледеневшие пальцы, прошептал:— Я, кажется, понял, чего он хочет.Регин вложил клинок в ножны, натянул поводья и опять медленно поскакал к усадьбе. Хельги сразу же потащил Хроара по следу Регина. Хроар только тихо приговаривал:— Ничего не понимаю.Хельги ответил ему дрожащим голосом:— Приемный отец поступает так, чтобы не нарушить своей присяги конунгу Фроди. Он не может заговорить с нами, но старается нам помочь.Они приблизились к усадьбе. Залаяли собаки, но никто не проснулся, и стража нигде не была выставлена. Регин исчез в тени деревьев, но мальчики услышали, как он произнес:— Если бы я хотел отомстить конунгу Фроди, я бы поджег эту рощу.Затем Регин пришпорил коня, перевел его в галоп и окончательно пропал из виду.Братья заколебались.— Поджечь священную рощу? — удивился Хроар. — Что бы это значило?Хельги схватил брата за руку:— Не саму рощу. Он советует поджечь деревья вокруг палаты, как можно ближе к ее дверям.— Но как мы, слабые мальчики, справимся с такой мощью?— Справимся! — огрызнулся Хельги. — Мы должны отважиться, если хотим отомстить Фроди за все обиды.Хроар замолк на мгновение, потом медленно сказал:— Да. Хорошо. Здесь собрались те, кто знает нас. Если мы раздуем огонь, то часть из них перейдет на нашу сторону в память о нашем отце и в надежде, что с нами им будет легче сговориться, чем с Фроди. Второй раз такой случай может и не представиться.— Тогда пошли! — Хельги радостно засмеялся.И братья, сдерживая нетерпение, стали со всем своим охотничьим искусством подкрадываться к дому. С отчаянно бьющимися сердцами они пробрались в палату.В сенях поблескивало сваленное грудой оружие. В палате царила тьма, наполненная едким дымом, запахом пота и пьяным храпом. Костры едва тлели, и фигуры богов на столбах, подпиравших свод, терялись во мраке.Дрожащими руками мальчики схватили военное снаряжение. Выскочив на улицу, они помогли друг другу натянуть стеганые рубахи и подшлемники, а поверх них кольчуги и шлемы, чей вес от возбуждения они едва почувствовали. Через мгновение меч был пристегнут к поясу, рука сжимала щит. Все пришлось им впору, хотя Хроару было пятнадцать, а Хельги — он был очень рослым для своих лет — только тринадцать.— Мужское оружие! — У Хельги от счастья закружилась голова. — Теперь после трех лет рабства мы — свободные воины.— Тихо, — одернул его Хроар, хотя и в его душе вспыхнула надежда.Стараясь не шуметь, братья выволокли все оружие из сеней и сложили его снаружи. Затем снова скользнули в палату и на четвереньках стали пробираться среди храпящих тел. И хотя им то и дело приходилось замирать, когда кто-нибудь из спящих принимался ворочаться или бормотать во сне, уверенность не покидала их, ведь ни один мальчишка не в состоянии представить себе собственной гибели.Подобравшись к очагу, каждый из братьев утащил из него по нескольку тлеющих головней, а Хельги одну даже схватил зубами. На обратном пути мальчики смогли убедиться, что все крепко спят, ведь никто их не заметил. Выбравшись из палаты, они сперва раздули огонь, размахивая головнями, а потом засунули их под карниз низкой кровли.Сперва огонь никак не хотел заниматься. Хельги разразился божбой, но Хроар терпеливо раздувал огонь.Наконец показалось пламя. Сперва это были тощие бледно-голубые язычки, птенцы Сурта, едва вылупившиеся из гнезда. Они трепетали под порывами холодного ветра, который, казалось, вот-вот их задует, и тоненько пели свою тихую песню. Но вот огонь утолил первый голод, вырос, ветер вдул в него новые силы: огонь поднялся, расправил свои яркие перья и громко затрещал. Сруб палаты был сложен из очень старых бревен. Мох в пазах высох. Сосновые кряжи жадно впитывали жар огня, как когда-то, еще деревьями в лесу, впитывали солнечный жар.Хельги встал у выхода из палаты.— Если в палате проснутся до того, как огонь перекроет путь, — сказал он, — придется постараться, чтобы суп не убежал. — И добавил, зажмурившись от дыма: — С той стороны дома — колодезный сруб. Надо бы поджечь и там.— Что будет с нашей матерью? — вдруг вспомнил Хроар, который от волнения сперва совсем забыл о королеве Сигрид.— Ну, воины всегда дозволяют женщинам, детям, рабам и прочим в таком роде свободно выходить из огня, — ответил Хельги. — Но…Вдруг он резко обернулся. Со двора к ним двигался вооруженный отряд с Сэвилем во главе. Сэвиль, обернувшись, приказал воинам:— Поддерживайте огонь и помогайте этим мальчикам — вы не присягали конунгу Фроди.Воины бросились выполнять приказ, тем более что многие пришли уже с факелами. Часть воинов построилась вокруг братьев. Хельги не смог сдержать радостного возгласа. Хроар произнес, заикаясь:— Государь наш ярл…Сэвиль разгладил бороду.— Сдается мне, что это ты когда-нибудь будешь моим государем… Храни, — пробормотал он.— Там есть выход через сруб колодца.— Регин позаботится об этом.Оказывается, наместник тоже примкнул к ним. Огонь все разрастался, и вот уже его отблески заиграли на стали, выхватывая из мрака суровые лица воинов.Скоро пожар охватил, все хоромы, но ни шум, ни жар не пробудили конунга Фроди.Наконец он заворочался в своей постели. Поскольку ложе было коротко, спать приходилось полусидя. Зашуршав подстилкой, конунг закашлялся, потом сказал:— Здесь душно и темно, как в могиле.И с этими словами снова откинулся на спинку ложа. От очага на него повеяло жаром. Сигрид, проснувшись, спросила:— Что случилось?Конунг тяжело вздохнул, потом неожиданно закричал:— Вставайте, просыпайтесь, люди конунга! Мне приснился сон, и он не предвещает ничего доброго.Несмотря на то, что выпито было немало, дружинники конунга не забыли лечь спать рядом с ним, и теперь пробудились по первому зову.— Что тебе приснилось, государь? — спросил один из них хриплым, как у тролля, голосом.Фроди, задыхаясь, ответил:— Сейчас расскажу. Мне приснилось, будто кто-то кричит: «Пришла пора отправляться домой, конунг, пришла пора, тебе и твоим людям». И тут кто-то другой мрачно спросил в ответ: «Где этот дом?» И снова я услышал крик (а кричали так близко, что, казалось, я ощущаю дыхание кричащего): «Домой, к Хель, к Хель!» И тут я проснулся.— О-о-о, — застонала Сигрид.Собаки, спавшие вместе с людьми в палате, тоже сперва ничего не почуяли, а потому не залаяли. Но теперь, при первом дуновении смерти, они пробудились и завыли.Те, кто стоял снаружи, услышали шум в палате. Надо было усыпить подозрения жертв до того, как ловушка захлопнется. У Фроди в услужении было два умелых кузнеца, они были тезками: оба носили имя Вар, что значит «ловкий». И вот Регин (а это имя означает «дождь») прокричал:На дворе нынче дождь (Регин) и свирепые воины, сыновья королевские, пусть о том Фроди ведает. Ловкий гвозди выковывал. Ловкий шляпки приделывал, вот и Ловкий для Ловкого изловчиться старается. Один из стражников проворчал:— О чем, бишь, эти вирши? То ли дождь идет, то ли королевские кузнецы что-то затеяли…— Ты что, не понял, что нас предупреждают? — сурово возразил Фроди.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Нашел себе рабье отродье с глухого хутора!— Нет, что ты, она хорошая девочка, — ответила Вальтйона. — Пожалуй, чтобы не было от нее позора роду Скьёльдунгов, мне следует ею заняться.Немало всею надлежит знать настоящей госпоже: она должна вести хозяйство в большой усадьбе; быть искусной в ткачестве и пивоварении; блюсти себя в одежде, речах и повадке; ведать почитание богов и предков; помнить, кто друг ее мужу и кто недруг и как вести себя с тем и с другим. Конечно, Ирсе нелегко было все это усвоить сразу.— Она старается, — говорила, бывало, Вальтйона Хроару. — Если бы я была такого низкого рода, у меня бы все получалось еще хуже.Ирса — веселая душа — хоть и тосковала о Хельги, за работой пела, не умолкая. Она любила животных и охотно ходила за лошадьми, собаками и ловчими птицами, хотя охоты не терпела. Зато уж с лодкой управлялась не хуже любого мальчишки. Выросшая среди простого люда, готовая выслушать жалобу и помочь любому батраку и рабу, она относилась к ним куда добрей, чем Хроар и Вальтйона, а ведь они считались хорошими хозяевами.— Она ведь, — сказала королева мужу, — испытала их работу на своей шкуре, так что у нее не легко сплутовать или залениться. И к тому же умеет обходиться без порки, только спросит совсем спокойно, уж не хочешь ли, мол, в услужение к кому-нибудь другому. Конечно, никто не хочет.— Хм, мне и самому она начинает все больше нравиться, — ответил Хроар.— Она из хорошего рода, — продолжала Вальтйона. — Не имеет значения, была или не была ее мать рабыней, как ей о том сказали. Даже если так, то это была высокородная женщина, которую похитили и продали в рабство. И, кто знает, может, ее отец был конунгом.Когда Хельги вернулся домой, его встречала совсем другая Ирса. Ирса, одетая в тонкое полотно, меха и золото, с ключами от всей его усадьбы у пояса и любезным приветствием на устах, так что его точно громом поразило. Той же ночью, перед рассветом, он сказал ей, что она слишком хороша для наложницы, а потому он сделает ее своей королевой.Так он и поступил. Об их свадебном пире толковали потом еще долгие годы.Хроар же использовал свадьбу как предлог для встречи с вождями недавно покоренных островов. Пригласив вождей на пир, он подарками и ласковыми речами крепко связал их с домом Скъёльдунгов.— В конце концов, хоть этим мы обязаны Ирсе, — проворчал Хроар, обращаясь к жене.— Ты сердит на нее за то, что она закрыла Хельги дорогу к более выгодным женитьбам? — спросила Вальтйона. — Но он может взять столько жен, сколько пожелает.— Теперь ему не нужны другие, — ответил Хроар. — Он даже перестал брать себе новых наложниц. — И, улыбнувшись, добавил: — А, ладно, она мне самому по душе.Ирса прилежно постигала все, что нужно знать жене конунга, и скоро люди в один голос заговорили о том, что хоть она и молода, но уже давно в Лейдре не бывало такой чудесной королевы. Заметили также, что и Хельги рядом с ней смягчил свой нрав. Он стал оставаться на лето в Дании, беря на себя часть забот Хроара. Менее терпеливый, чем брат, он был не менее справедлив. Многие были счастливы теперь доверить ему свои тяжбы, не без основания полагая, что он обсудит их дело с Ирсой, и она сумеет смягчить его непреклонность.Она была еще очень молода, так что только на третьем году замужества родила сына.Роды пришлись на канун Йоля и были долгими и трудными. Хельги сидел в своей палате, слушал скальда, беседовал со своими людьми. Но в речах его было мало смысла, слишком часто он прислушивался к тому, что делается на женской половине, пытаясь сквозь шум непогоды услышать стоны роженицы.Наконец вошла повитуха. В сразу обрушившейся тишине слышно было только, как огонь трещит да ветер гуляет — она внесла сверток и положила его на землю рядом с конунгом. Хельги замер. По его лицу градом катился пот.— Я принесла твоего сына, конунг Хельги, — сказала повитуха.— Что с Ирсой? — прохрипел конунг.— Надеюсь, что все будет хорошо, государь.— Подай мне нашего сына.Трясущимися руками Хельги положил сына к себе на колени.Назавтра, уверившись в том, что Ирса выживет, он принес в жертву богам стадо быков и лошадей в священной роще и созвал народ на пир не хуже того, что был на его свадьбе. Своими руками Хельги окропил младенца водой и нарек ему имя Хрольф. Воины, которые прошли с ним в походах весь мир от края до края, грянули мечами в щиты, приветствуя королевича.Ирса начала медленно поправляться. С тех пор детей у нее больше не было. Но они с Хельги по-прежнему были счастливы. И оба души не чаяли в своем Хрольфе. Мальчик рос некрупным, но красивым, веселым, легким на ногу и разумным.То были годы мира для Дании. Но братья-конунги не спускали глаз с Гаутланда и Свитьод, где творились немалые дела.Конунг гаутов Хуглейк, быть может, желая потягаться в славе с Хельги, повел свои боевые корабли мимо Ютландии и Земли Саксов в набег на Землю Франков. Но франки заманили его войско в западню, и он сложил в бою голову. Среди немногих спасшихся гаутов был и Бйовульф, который сумел в доспехах доплыть до своих кораблей. Печальным было его возвращение домой. За доблесть гауты хотели избрать его конунгом, но он отказался и поднял перед шитом сына Хуглейка Хардреда. Однако, когда умер сильнейший из вождей Эгтйоф, Бйовульф стал по существу правителем Гаутланда во всем, кроме титула.Шведами тогда правил конунг Эгиль. Подобно другим Инглингам, он приносил щедрые жертвы богам и, кроме того, занимался, колдовством. Может, ему не удалось какое-нибудь заклинание, но, как бы то ни было, однажды бык, приготовленный для жертвоприношения, разорвал путы, расшвырял тела рабов, уже принесенные в жертву Одину, и скрылся в чаще. Долго он бродил по округе, наводя ужас на людей. Наконец конунг Эгиль вместе со своими ловчими отправился на охоту за ним в густом лесу он потерял из виду своих спутников и неожиданно налетел на быка. Конунг метнул копье. Бык рванулся вперед и, опрокинув коня, сбросил конунга на землю. Эгиль выхватил меч. Но бык успел ударить первым. Рог пронзил сердце конунга. Тут появились королевские ловчие и покончили со зверем. Тело Эгиля унесли в Упсалу, там его и похоронили.У покойного конунга был брат по имени Оттар. И вот закипела борьба за власть между Али сыном Эгиля и Асмундом и Адильсом сыновьями Оттара. Война бушевала в Свитьод много лет. Наконец Асмунд пал, а побежденный Адильс бежал в Гаутланд. Конунг гаутов Хардред поддержал его. Но когда его войско вторглось в Свитьод, Али вновь одержал победу и Хардред погиб.Наконец гауты, как они того давно хотели, выбрали своим конунгом Бйовульфа. Он обратился за поддержкой к своему родичу и другу Хроару. Тот послал войско, и наконец в битве на льду озера Венерн Али был убит. Адильс въехал в Упсалу и был провозглашен конунгом шведов.Хроар и Бйовульф возлагали большие надежды на благодарность нового государя Свитьод. Адильс не был воинствен, зато больше, чем любой другой Инглинг, склонен к колдовству. Казалось, что, добившись своего, он не будет вмешиваться в чужие дела.И все же братья Скьёльдунги, помогая Адильсу, совершили, сами того не ведая, ошибку. Правда, не скоро им пришлось убедиться в этом. Пока же к ним подступили другие беды.Месть королевы Олоф грянула вскоре после того, как минуло семь лет с того дня, как на пустынном берегу Хельги встретил Ирсу.6Бедному хуторянину не оставалось ничего другого, кроме как отыскать королеву Олоф и поведать ей, как пришел с моря чужой человек, назвался датским конунгом и увез с собой девочку, которую она оставила ему на воспитание. Слушая его, королева сидела неподвижно, только слабая улыбка кривила ее губы. И с этого дня она принялась с жадностью ловить всякую весть из Дании. Впрочем, новости доходили не быстро, ведь Олоф не подавала виду, что что-то произошло, и ее люди по-прежнему боялись упоминать при ней о Хельги сыне Хальфдана. Но так или иначе, она узнала, что он женился на некой Ирсе, чьи родители были неизвестны.— Ты пожнешь горе и позор, Хельги, там, где сеешь радость и честь, — поклялась сама себе Олоф.Время шло, но она все еще не могла решиться. Более того, она наслаждалась предвкушением беды, которая ожидала Хельги. Прежде всего ей надо было убедиться в том, что у Хельги не будет пути назад. Пока же она продолжала плести сети союзов с другими племенами саксов на юге и с ютами на севере. После того, что случилось с жителями островов, соседние вожди наконец поняли, что должны, если хотят сохранить свою свободу, держаться друг друга, и Олоф, не торопясь, трудилась над этой сетью до тех пор, пока не увидела, что даже жадность и сварливость мелких вождей не смогут ее разорвать.В конце концов Олоф объявила, что отправляется в Данию для переговоров со Скьёльдунгами. Народ обрадовался: грядущая война грозила торговым делам. У нее было только три корабля. Никому не показалось странным, что королева отплыла как раз тогда, когда Хроара и Хельги не было дома, поскольку они объезжали местные тинги. Ее люди решили, что она, верно, рассчитывает познакомиться с их королевами и расположить их к себе, чтобы те замолвили за нее слово перед своими мужьями.Корабли саксов вошли в Роскильде-фьорд и встали к городским причалам. У пристаней молодой столицы уже вовсю сновали купцы. Они суетились около складов и пестрых лавок, выхваливая живой товар — мужчин, женщин, лошадей, собак, свиней, скот, и тут же, вместе с животными, детей: там продают девку, здесь чужеземца из франкской земли — шум, гам, мелькание красок. Город окружал высокий частокол со сторожевыми башнями по углам: на них поблескивали шлемы и кольчуги стражи, торчали колья с насаженными на них головами казненных разбойников. За стеной виднелись дерновые крыши множества домов, и сейчас, в летнюю пору, эти крыши цвели и зеленели. Пахнущий чабрецом дым подымался навстречу кружащимся, точно снежинки в пургу, крикливым чайкам.Берега, поднимающиеся от сверкающих вод залива, были раскорчеваны, распаханы, возделаны и дышали богатством и миром. Высоко на холме, среди священной дубравы, языческий храм вздымал свои крытые гонтом кровли. Неподалеку, среди пристроек возвышался «Олень», палаты конунга, украшенные позолоченными оленьими рогами.— Эти братцы неплохо устроились, — сказал королеве Олоф ее кормчий.Она стояла на палубе, сжав кулаки — маленькая женщина в просоленном морем плаще: седина в волосах, резкие морщины на иссохшем лице, но спина не согнулась и взгляд не утратил надменности.— Может, они еще пожалеют об этом, — сказала Олоф.Она кликнула предводителя своей дружины и послала его в палаты на берегу. Он, и с ним несколько воинов, направился к «Оленю» — все в начищенных кольчугах, копья на плече, за спиной полощутся синие и красные пловце.Олоф знала, что, когда Хельги был в отъезде, Ирса обыкновенно переезжала со своим сыном Хрольфом к Вальтйоне. Женщины любили друг друга. Кроме того, в Лейдре не было ничего подобного палатам Хроара.Люди Олоф попросили дозволения побеседовать с Ирсой наедине. Она приняла их в горнице, и длинноволосые саксы немало напугали служанок, которые пряли вместе с ней.— Добро пожаловать, — с улыбкой сказала Ирса. — С самого утра только и разговоров о том, что в нашу гавань вошли три корабля. Кто вы и откуда?— Я прозываюсь Гудмундом, госпожа. — Манеры посланца были так же лишены вежества, как и его речи. При маленьком дворе Олоф не было того обхождения, что при датском дворе. — Я принес тебе поклон от моей госпожи.И вождь назвал имя Олоф.— Замечательно! — Хотя Ирса захлопала в ладоши, но в то же время покраснела от смущения не меньше любой из своих служанок. История о давних похождениях ее мужа на Альсе стала уже забываться, но все же она знала о ней. — Почему бы королеве Олоф не стать нашим другом? Конечно, конечно. Пусть она прибудет к нам. — Ирса обернулась к служанке: — Торхильд, собери на стол.— Королева хотела бы поговорить с тобой, если ты соблаговолишь прийти к ней.Ирса нахмурилась. Королева Вальтйона могла бы подсказать ей, как быть с этим странным приглашением, но Вальтйоны не было рядом. Ирса чувствовала, что ей надобно разобраться, что же все это значит Она принарядилась: надела белое платье, расшитое зелеными гроздьями и листьями, льняное покрывало, золотую цепь на шею и золотые запястья, сафьяновые сапожки с серебряными пряжками и алый плащ, украшенный горностаевым мехом. Потом вызвала свою конную стражу. Она чуть было не отправила саксов пешком, но в последний момент, решив, что нехорошо унижать воинов за позор их королевы, приказала оседлать коней и для них.Так, среди звона и блеска, среди пестрых щитов и блестящих копий, двинулась Ирса навстречу своей судьбе.Она спешилась у причала и, не дожидаясь, пока построится стража, легко вспорхнула на палубу корабля. Толпа, галдевшая на берегу, неожиданно смолкла. Сразу стало слышно, как кричат чайки, свистит ветер, шумят волны да скрипят снасти.— Добро пожаловать в Данию, — тихо сказала Ирса. — Почему ты не хочешь пожаловать к нам в гости?Но Олоф молчала, не в силах отвести от Ирсы глаз. За семь лет длинноногая девчонка с побережья стала женщиной. Невысокого роста, но стройная и гибкая, бронзововолосая, сероглазая, миловидная. Стоило ей улыбнуться, как на щеках появлялись прелестные ямочки. Даже сейчас она не могла по-настоящему рассердиться.— Мне нечем отплатить за такую честь конунгу Хельги, — наконец ровным голосом сказала Олоф.— Немного чести и я видела от тебя, покуда жила в твоей земле. — Ирса старалась говорить сдержанно, но это ей удавалось все меньше.Она подвинулась к своей собеседнице, точно хотела схватить ее, и взволнованно спросила:— Может быть, ты можешь рассказать мне о моем происхождении? Сдается мне, что оно не совсем такое, как я о том слышала…И тогда улыбнулась королева Олоф:— Да, дорогая. Я непременно расскажу тебе кое-что об этом. Я ведь и приехала-то сюда затем, чтобы ты узнала всю правду. — Олоф глубоко вздохнула. — Скажи мне, счастлива ли ты в своем замужестве?Сбитая этим вопросом с толку, Ирса покраснела, но ответила не задумываясь:— Да, конечно, как же мне не быть счастливой, когда мой муж такой смелый и прославленный конунг?Тогда, вздрогнув от радости, Олоф громко, так что ее могли слышать не только на корабле, но и на пристани, произнесла такие слова:— У тебя меньше оснований быть счастливой, чем ты полагаешь. Хельги — твой отец, а я — твоя мать.Ирса закричала.Она кричала, что это грязная ложь, что Хельги, защищая свою честь, спалит Альс дотла. Но Олоф было не сбить криком, слишком много лет она готовилась к этому разговору. Она привезла с собой как свидетельницу повитуху, которая принимала у нее роды и слышала, как было выбрано имя. Она привезла с собой даже череп той собаки, кличка которой стала именем Ирсы.Датская стража увидела, как их королева с рыданьями рухнула на палубу, а саксонка стоит над ней, зло усмехаясь. Воины схватились было за оружие, но начальник стражи остановил их, пробормотав:— Назад, назад, похоже, нам некого здесь убивать. О, помогите нам сегодня, боги!Но только чайки кружили над поверженной Ирсой. Наконец она поднялась и, задыхаясь, проговорила:— Нет человека хуже и бессердечней тебя, моя мать. Я никогда… никогда тебе этого не забуду.— Ты можешь благодарить за это Хельги, — ответила Олоф.И с этими словами она, ошеломив невольных зрителей, наклонилась к поверженной дочери, обняла и, прижав ее взлохмаченную голову к своей груди, проговорила:— Вернись ко мне, Ирса. Вернись домой с честью, и я сделаю для тебя все, что смогу.Ирса вырвалась из материнских объятий, помолчала, собираясь с силами, и спокойно сказала:— Я не знаю выхода из этого положения, но здесь больше не останусь.Потом, повернувшись, она сошла с корабля, села в седло и шагом поехала к дому. Ирса недаром была из рода Скьёльдунгов.Сага молчит о том, что сказала Ирса королеве Вальтйоне, что — сыну.Молчит она и о том, что еще предприняла Олоф. Нет сомнений в том, что она еще не раз беседовала с дочерью и со всем красноречием опытной правительницы снова и снова убеждала ее вернуться на Альс. Правду сказать, если Ирса теряла мужа, где же еще ей было искать пристанища? Одинокая женщина — всегда лишь добыча. В то же время Олоф не приходилось мешкать. Вести о всем произошедшем уже дошли до Хельги, и он, загоняя лошадей, мчался к дому. Саксам пора было уходить. Чтобы беспрепятственно выйти в Каттегат, они должны были вовремя покинуть пролив, соединяющий Роскильде-фьорд и Исе-фьорд.Немногое известно и о свидании Хельги и Ирсы. Должно быть, они беседовали с глазу на глаз, даже без маленького Хрольфа, чтобы его не напугали отцовский гнев и горе. Ирса, выслав прочь слуг и служанок, встретила мужа в той самой светлице, где была их опочивальня, где когда-то она, напевая, поджидала его за прялкой из похода, чтобы обрадовать вестью о том, что понесла.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Конунг шведов и его королева сели на коней, чтобы проводить гостей часть пути. Адильс непринужденно болтал. Хельги и Ирса молчали. Вскоре Инглинг придержал коня.— Что ж, родич, — сказал он, — пришло время прощаться. Я надеюсь на следующую встречу.— Будь и ты нашим гостем, — хрипло отозвался Хельги, — и ты, и твоя королева.— Мы пришлем тебе весть, конунг Хельги, и, быть может, раньше, чем ты ожидаешь.Адильс повернул коня. Хельги дотронулся до руки Ирсы.— Будь счастлива, — торопливо прошептал он. — Я люблю тебя. Однажды…— Однажды… — повторила Ирса и поскакала вослед мужу и его свите.Хельги ехал во главе своего отряда. Река журчала и блестела под лучами солнца. Тени деревьев дрожали на воде. Зимородок, голубой, как парящая стрекоза, нырял в струи потока. Стучали копыта, скрипели седла, звенела сталь. Воздух был душен. Воины, потея, отгоняли жужжащую мошкару. На западе за лесом стеной вставала грозовая туча, в небе перекатывался дальний гром.Вдруг послышался лязг металла. Наперерез Хельги из зарослей вылетел отряд воинов во главе с дюжиной полуобнаженных великанов, которые рычали, брызгали слюной и грызли края своих щитов.Хельги поднял коня на дыбы и закричал:— Что это, клянусь Локи?— Сдается мне, что конунг Адильс решил забрать свои дары, — ответил старший корабельничий.— Ирса, нет!.. Ирса… — Хельги попятился, готовый, казалось, отступить первый раз в жизни.И тут в тылу у его дружины появился еще один неприятельский отряд. Они, должно быть, прокрались боковой тропой из Упсалы и поджидали в засаде: Хельги, несмотря на опущенные забрала, узнал некоторых воинов.Хельги спешился, отстегнул висевший за седлом щит и приготовился к схватке. Он возвышался над всеми своими воинами, только его стяг, развернутый посвежевшим ветром, гордо реял над его головой.— Похоже, мы оказались между молотом и наковальней, — сказал Хельги. — Что ж, должно быть, мы окажемся металлом потверже, чем они рассчитывали.Река и высокий, поросший лесом берег не дали дружине построиться для прорыва «свиньей», то есть клином: по краям одетые в броню воины, посередине — лучники и пращники. В тесноте смерть грозила со всех сторон. Датчане во главе с конунгом бросились в схватку с громким боевым кличем. Меч конунга, вспыхнув на солнце, со свистом покинул ножны.Хельги бросился навстречу первому шведу — рослому воину в блестящей кольчуге.Швед, покачнувшись, отразил удар щитом. Хельги с криком продолжал атаковать. Его клинок так и вертелся в воздухе, взлетая и падая, ударяя по вражьим щиту и шлему. Хельги буквально отбросил неприятеля обратно в ряды шведских воинов, из которых тот было выступил. Шведу показалось, что он сможет дотянуться мечом до бедра Хельги. Он попытался сделать это и в тот же миг получил такой удар по руке, что кровь забила ключом. Противник Хельги пошатнулся и рухнул под ноги атакующих воинов.Страшный удар обрушился на щит Хельги. То была двуручная секира из тех, что благодаря своему весу способны пробить любую броню. Хельги бросился вперед и, пригнувшись, так что секира прошла над его головой, рубанул врага по ноге.Чье-то копье ужалило Хельги в икру, но он, не обращая внимания на рану, помчался на врага с криком: «Вперед, вперед!» Он знал, как вызвать со дна своих легких такой крик, который может перекрыть все другие крики, рев, звон мечей и стоны на поле боя. Хельги кричал:— На прорыв, на прорыв!Он видел над сумятицей колеблющихся шлемов, что если его люди сумеют прорвать вражий строй, то уже ничто не будет им угрожать с тыла. Тогда меньшинство оседлает дорогу, а большинство сможет прорваться к кораблям.Это была долгая битва. Хельги схватился с берсерком. Увы, раненый конунг датчан потерял свою былую стремительность. Озверевший берсерк поднял секиру и обрушил ее на Хельги ударом неотвратимым как сама смерть. Щит конунга раскололся и левая рука повисла плетью. Он пошатнулся. Если бы он мог напасть на берсерка со свежими силами!Датчане сражались упорно, погибая один за другим. Тело Хельги было истыкано копьями везде, где его не прикрывала броня, а под броней покрыто ужасными кровоподтеками, кровь и пот хлюпали в сапогах. И все же конунг Хельги продолжал сражаться, кося врагов мечом.Еще один берсерк бросился на датского знаменосца. Юноша не устоял. Мозг брызнул из рассеченной головы. Знаменосец рухнул, и с ним рухнул в грязь датский стяг. Так датчане потеряли знамя, вокруг которого они могли бы сплотиться для новых атак. Только шведский золотой вепрь реял теперь над схваткой. Шведы усилили натиск.Тучи почернели, задул холодный ветер, небо на закате стало бронзово-желтым.Хельги оттеснили от последних из оставшихся в живых датчан. Теперь он владел только правой рукой, защищая себя иссеченным и затупленным клинком меча. Убитые и раненые отмечали его путь сквозь вражеский строй, но все новые враги бросались на конунга. Хельги попытался перейти вброд реку, чьи воды тотчас покраснели от его крови. Но в реке его уже поджидал главарь королевских берсерков, Кетиль, с воем и ревом атаковавший Хельги. Удар за ударом посыпались на конунга точно град, который пошел в эту минуту. Казалось, что сам берсерк не чувствует тех ударов, которые Хельги пытался нанести ему в ответ.Люди слышали, как Хельги прохрипел:— Гарм сорвался с цепи и пожрал Луну…С этими словами он упал, и река понесла к морю ту кровь — не много ее осталось — которую он не пролил в бою.Вместе с Хельги погибли все, кто сошел с ним на берег. Остальные датчане, получив донесения дозорных, уплыли в Данию.А Ирса рыдала.Здесь кончается сказание о конунге Хельги.СКАЗАНИЕ О СВИПДАГЕ1Ирса рыдала.Она ничего не знала о том, что приказал своим воинам Адильс, до тех пор, пока все не свершилось. Тогда Ирса прокляла мужа, пожелав ему всякой болезни:— И чтоб твоя ладья не могла плыть при попутном ветре, — кричала она, — и чтоб твой конь не смог бежать, унося тебя от убийц, и чтоб твой меч не смог нанести ни одного удара, кроме удара своему хозяину. Хоть ты не тот, кто создан для ладьи, коня и меча — ты старая ведьма, ворон, клюющий падаль!Адильс дождался, когда у Ирсы прошел приступ бурного гнева, и тихо сказал плачущей жене:— Я не мог поступить иначе. Ты же знаешь, Хельги в конце концов, а я так думаю, что вскоре, сверг бы и убил меня, а тебя бы увел силой и обрек бы на жизнь, исполненную позора, от которой ты бежала сама.Ирса, глотая слезы, встретилась с Адильсом взглядом — точно мечи столкнулись — и сказала ему— Негоже тебе оправдывался после того, как ты предал воина, коему я обязана более чем кому-либо. И потому знай, что я никогда не буду на твоей стороне, если тебе когда-нибудь придется иметь дело с людьми конунга Хельги. И, кроме того, я погублю твоих берсерков — убийц Хельги, как только найду парней настолько храбрых, чтобы сделать это для меня и для своей славы.— Гордые слова, Ирса, да только пустые, и ты сама знаешь это, — ответил Адильс. — Положим, я тебя отпущу — куда ты пойдешь? Перестань угрожать мне и моим берсеркам, этим ты ничего не добьешься. Но я, если хочешь, заплачу тебе виру за убийство твоего отца: дам сокровищ, награжу землями.Королева ушла, но вскоре вернулась молча, с каменным лицом, приняв предложение Адильса. Многие удивлялись, почему вместо этого она не уехала в Данию к конунгу Хроару. Сторонники Ирсы полагали, что на это у нее было три причины. Во-первых, ей, дочери и жене конунга Хельги, не пристало быть ни беглянкой, ни нищенкой. Кроме того, она хотела своими руками обмыть тело Хельги, закрыть ему глаза, обуть в погребальную обувь, проследить, чтобы его со спутниками погребли с честью и продолжали воздавать честь их могилам. Наконец, она мечтала отомстить Адильсу сама, понимая, что в этом ей нечего надеяться на Хроара.Никто не видел с тех пор королеву Ирсу счастливой. Пиры в королевской зале стали еще тягостнее. Раз попытавшись, Адильс перестал делить ложе с Ирсой. Всякий раз, когда ей удавалось, она поступала вопреки его воле. Без сомнения, Адильс продолжал терпеть жену только из-за ее сильной родни, ее сторонников в Свитьод и ее приданого.Корабли принесли в Данию горькие вести о гибели Хельги. Хрольф сын Хельги, и не он один, стал призывать к войне со шведами.— Это нам не по силам, — сказал его дядя. — Но не думай, что я не горюю о брате.И он ушел, надвинув на лицо капюшон, чтобы скорбеть в одиночестве.Вскоре к датским берегам подошли шведские корабли. Предводитель шведов от имени конунга Адильса сказал, что хотя Хельги был сам виноват в своей гибели, так как замышлял недоброе против повелителя Упсалы, но все же его господин хочет все уладить, дабы мир царил между двумя королевствами.Хроар взял виру за убийство Хельги и поклялся не мстить.Адильс предвидел такой исход, иначе никогда не отважился бы нанести подлый удар. Благодаря своим соглядатаям, а быть может, и колдовству конунг знал, как обстояли дела в доме Скъёльдунгов. Хроару тогда было не до войны.Незадолго до того умер зять Хроара, ярл Сконе Сэвиль. Его сын Хрок — грубый и жадный парень — полагал, что может претендовать на большее за ту поддержку, которую его отец оказал когда-то Хроару и Хельги. Он взбесился, когда ему отказались отдать то знаменитое запястье, что когда-то намололи Фенья и Менья. Частью ради матери Хрока, своей сестры Сигню, частью, чтобы не поднимать раздоров, Хроар пока не лишал Хрока титула ярла, но уже не мог вполне полагаться на верность Сконе.Более того, собственные дела Хроара шли неладно, и он ждал скорой войны.У его дяди Фроди, которого он когда-то спалил, от первой жены Боргхильд Саксонки остался сын Ингъяльд, Фроди отослал его на воспитание к деду, сильному конунгу, который правил землями в устье Эльбы. Теперь Ингъяльд стал могучим вождем и надеялся занять престол после смерти своего родича. К тому же Ингъяльд недавно овдовел.Хроар полагал, что такой союзник обезопасит его владения с юго-запада, и тогда ему будет не страшен ни шведский ярл на Альсе, ни то, что к этому ярлу прислушивается конунг Шлезвига. И тогда Хроар получит прочный мир, который развяжет ему руки, чтобы обустраивать Датскую державу. Он надеялся выдать свою дочь Фрейвар за ее двоюродного брата Ингьяльда.Послы засновали между королевскими дворами. Сначала все выглядело обнадеживающе. Но тут случилось так, что в саксонских землях появился Старкад.О Старкаде есть отдельная длинная сага. Говорят, он происходил от великанов и родился шестируким. И хотя Тор оторвал ему четыре лишние руки, но продолжал ненавидеть за его происхождение. Когда Один, который покровительствовал Старкаду, пообещал, что тот проживет три жизни, Тор сказал, что в каждой он совершит по дурному делу. Один даровал Старкаду лучшее оружие. Тор поклялся, что это оружие не завоюет хозяину ни одной державы. Один сказал, что у Старкада всегда будут деньги, Тор — что их всегда будет не хватать. Один даровал ему победу в любой стычке, Тор пообещал, что в каждой он будет ранен. Один наделил Старкада даром скальда, Тор сделал так, что Старкад забывал свои висы, единожды их произнеся. Огромный, суровый, несчастный, Старкад бурей пронесся через весь тот век и, где бы он ни появлялся, приносил горе.На свадьбе Ингъяльда и Фрейвар он принялся укорять жениха за то, что тот роднится с семьей убийцы своего отца, и сказал злые висы, от которых у гостей закипела кровь, Датчане и саксы припомнили друг другу старые обиды. Дело кончилось дракой и убийствами. Ингьяльд отослал Фрейвар домой, сказав при этом, что скоро он сам, во имя своей чести, предаст огню палату Хроара «Олень».Так что в это время Хроар не мог позволить себе враждовать со шведами.В тот год на Йоль Хрольфу сыну Хельги миновал двенадцатый год, н он уже мог считаться взрослым мужчиной. Когда во время пира по зале пронесли изображение кабана, чтобы каждый мог принести обет, он тоже возложил на идола руки и поклялся никогда не отступать ни перед огнем, ни перед железом.Люди закричали, что Хрольф — настоящий сын своего отца. Но все же некоторые подумали про себя, что, быть может, он пойдет не в отца, а в дядю, что он, такой спокойный и задумчивый, станет, пожалуй,Скъёльдунгом-лежебокой. В конце концов, у Хрольфа было странное происхождение, а у его сестры — вообще сверхъестественное.Сомневающимся пришлось изменить свое мнение тем же летом. Когда саксы пересекли Малый Бельт, датчане встретили их на побережье Фюна. Битва насытила волков и воронов со всей округи. Хрольф еще не достиг своего полного роста, который, кстати, был невелик, так что нуждался в помощи старших. Все же он бился так доблестно и так для своих лет умело, что заслужил похвалы от всей дружины.В грохоте и звоне битвы, в криках и вое воинов, калеча и убивая врагов, датчане сокрушили саксов. Так пал Ингъяльд сын Фроди.Но в этой же битве погиб и Хродмунд, старший сын Хроара.В печали вернулся домой датский конунг. С тех пор Хроар старался поддерживать мир любой ценой. Это было нужно ему еще и потому, что его младший сын Хрёрик, который был годом старше Хрольфа, пошел не в родню.Несколько следующих лет показали, что это у Хрёрика, а вовсе не у Хрольфа течет в жилах дурная кровь. Хрёрик был ленив, труслив и жаден. Вокруг него собралась шайка дерзких юнцов и приживал, которые научились льстить своему хозяину, ублажая его и угрожая всем остальным. Быстро стареющий Хроар все больше привязывался к племяннику.Умерла королева Вальтйона.Потом случился пожар и палата «Олень» сгорела дотла.Однажды Хрёрик с отцом отправились на корабле в Сконе, где конунг намеревался провести обряды праздника жатвы и тем напомнить тамошнему народу о себе, а также привести к повиновению и, как он надеялся, к дружбе Хрока сына Сэвиля. Путь через Зунд не долог, поэтому все отправились в дорогу в парадном платье. На руке Хроара поблескивало запястье в виде змеи.— Ты должен мне его отдать, — сказал отцу Хрёрик.Он был уже изрядно пьян.— Я получил его от брата, — ответил Хроар, — и буду носить его до дня своей смерти.— Ладно, тогда дай хоть посмотреть. Это ведь, поди, теперь, когда твоя усадьба сгорела, наше главное сокровище, а я никогда его толком не видел.Хроар снял запястье и протянул сто сыну. Хрёрик сжал украшение в пальцах. Глаза Мирового Змея, в виде которого было выковано запястье, вспыхнули огнем.— Ладно, — сказал юнец, — тогда пускай ни один из нас не владеет им.И он бросил запястье за борт.Кормчий прервал свое монотонное пение, весла забили по воде невлад. Стон пронесся по кораблю. Пропажа запястья была дурным предзнаменованием.Хроар в печали закрыл лицо плащом.В ту же зиму он умер.Хрёрик только и ждал этого. Понятно, что Хрольф не восстал против сына того человека, который заменил ему отца, и датчане провозгласили Хрёрика конунгом.Почти сразу земли, собранные когда-то трудами Хельги, отложились от Датской державы. Дело было не только в старой гордыне местных вождей: они не верили в нового правителя, известного своей ленью и скаредностью. А когда Хрёрик сделал лишь слабую попытку вернуть их обратно, они поняли, что верно его оцепили.— Не будем дураками, — сказали вожди подвластных Дании земель. — Отныне мы позаботимся о себе сами.Самым тяжелым ударом было то, что ярл Оденсе — озера Одина — заявил, что будет независимым конунгом, как когда-то его отец. Оденсе — город не меньше Роскильде, но гораздо более древний, кроме того, там находится главное капище Дании. Вскоре и Фюн вышел из-под власти Лейдрского престола.Снова появились разбойники, викинги принялись разорять побережья, юты, саксы и венды легко совершали набеги и готовились к большому походу на Данию.И вот тогда зеландские вожди собрались и восстали. Хрольф, однако, сказал, что не пойдет войной на родича. Они же в ответ заявили, что поступят по-своему, что бы он ни говорил, и провозгласили его правителем.Хрерик в ярости послал убийц в дом Хрольфа, так что тот с трудом сумел спастись. Теперь ему не оставалось ничего другого, как обнажить меч против сына своих любимых дяди и тети.Хрёрик пал в битве. На тинге дружина и бонды провозгласили Хрольфа сына Хельги своим повелителем. В печали он водрузил на себя знаки верховной власти и начал править разваливающейся державой.А в это же время сильно выросли мощь и богатство Адильса конунга Свитьод, так что многие воины считали за честь служить при его дворе.2К западу от равнины, на которой расположен город Упсала, круто вздымаются ввысь заросшие густым лесом горы Свитьод. Это страна орлов и медведей, бурных потоков и глубоких ущелий. Здесь проживал хуторянин по имени Свип. Его усадьба находилась вдалеке от других хуторов, и была она как раз того размера и с тем числом работников, чтобы дела у Свипа шли прекрасно.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Молодость он провел в дальних походах, в поисках славы и богатой добычи. Теперь он женился и обзавелся хозяйством. Единственную его дочь звали Бера. Поскольку королевич Бьёрн был одних с ней лет, он сумел проторить тропинку по лесам, горным кручам и ледяным речным бродам к хутору Гуннара и стать товарищем его дочери. Не один год они вместе играли в нехитрые детские игры и всегда были рады друг другу. Подростки часто бродили в лесу, весело карабкались туда, где лес граничит с цветущими лугами у подножия снежных вершин, подолгу лежали рядом светлыми летними ночами, похожими на томительный полуденный сон, или в звенящем холоде любовались сполохами северного сияния в полнеба.Однажды, когда они разделись, чтобы попариться в бане, Бера внезапно покраснела, и ее руки заметались, стараясь прикрыть наготу. Бьёрн смущенно отвел глаза, более взволнованный и неловкий, чем его подруга. После этого они стали еще ближе друг другу. Их родители, улыбаясь и покачивая головами, начали потихоньку поговаривать о том, что через несколько лет, видно, быть помолвке. Тем временем дети вступили в пору юности, оба высокие и красивые: он — белокурый, сильный и ловкий, она — темноволосая, милая, но ужасно упрямая во всем, что было важно для нее.В это время отец Бьёрна женился во второй раз.Вынужденный много воевать с дикими племенами и соседними конунгами, Хринг часто по несколько недель проводил вдали от дома. В его отсутствие королева Хвит управляла страной. Ее не любили за то, что она всегда была высокомерна, тщеславна и холодна со всеми, кроме Бьёрна. К счастью, в Уплёнде народ жил в основном в маленьких деревеньках и на хуторах, разбросанных далеко друг от друга, и люди не слишком от нее зависели.Однажды конунг Хринг решил вновь отправиться в поход. Бьёрн захотел идти вместе с ним. Этот поход должен был бы сделать из него настоящего воина. Но королева наедине с мужем потребовала, чтобы королевич остался и помогал ей. Конунг вскоре согласился, поскольку она превратила своего мужа — некогда сильного воина — в этакую рыбку, заглотившую крючок ее удочки. Бьёрн пытался противиться воле отца, но с ним старый конунг мог еще оставаться неумолимым. В конце концов сыну конунга не осталось ничего другого, как смотреть вослед дружине, которая ушла в дальний поход без него.Сдерживая слезы, Бьёрн бросился ничком на ложе в своей светлице. Так он лежал некоторое время без движения, погруженный в горькие раздумья, как вдруг дверь распахнулась и захлопнулась вновь. Послышался звук опускаемой щеколды. В комнате появилась королева Хвит в бесстыдном наряде, с распущенными локонами. Она приблизилась к Бьёрну, погладила его по голове и сказала нараспев:— Бедный Бьёрн, бедный милый Бьёрн! Не стоит так печалиться. Я тебе сочувствую всей душой.— Хорошо, но зачем ты устроила все так, чтобы я остался дома? — проворчал он.Она улыбнулась и заморгала ресницами.— Я видала тебя в борцовской схватке, в состязании бегунов, я знаю, как ты прекрасно владеешь разным оружием и умело охотишься на кабанов и лосей — и тебе не стоит сомневаться в своих воинских доблестях. А вот в искусстве управления страной и в… других вещах… тебе предстоит еще постичь целый мир. Это твой шанс — выйти из тени отца! А теперь иди ко мне, мой милый медвежонок, насладись моей любовью.Она назвала его так, потому что «Бьёрн» по-норвежски значит «медведь».Юноша вскочил.— Поди прочь! — закричал он. — Вон отсюда!Она удалилась, даже не рассердившись. В течение нескольких следующих дней королева постоянно искала с ним встречи и в конце концов потребовала шепотом, чтоб на рассвете юноша тайком пришел в ее спальню, ибо она хочет сообщить ему нечто важное. Против своей воли Бьёрн подчинился.Хвит была одна в своих покоях, погруженных в сумрак. Она бросилась к нему, бормоча о своей любви и стараясь затащить его в постель.— Посмотри на меня, мой медведь! Посмотри, как я молода и полна сил, и при этом отдана Хрингу, высохшему как старое дерево! О, приди, и я покажу тебе, что значит жизнь во всей ее полноте!Слишком пораженный, чтобы пошевелиться, он застыл, онемев на мгновение. Затем в гневе ударил ее по щеке. Хвит пошатнулась и отпрянула,— Ты, глупая сука, — зарычал он, — разве я не говорил тебе, чтоб ты держалась от меня подальше?!Она тяжело вздохнула, перед тем как прошипеть подобно гадюке:— Это глупо с твоей стороны… Я не привыкла быть побитой и отвергнутой. Ты думаешь, Бьёрн, что лучше лапать хуторскую девчонку, чем любить меня и пользоваться моей любовью. Что ж, хорошо, как хочешь… Но за свое бессердечие и… безрассудство — ты получишь награду! Вот она!..И, сорвав перчатку из волчьей шкуры, она ударила его по лицу.— Ты обошелся со мной безжалостно, как медведь, Бьёрн! И ты сам — сущий медведь, так и оставайся им! Знай, ты превратишься в настоящего медведя, свирепого и дикого, который не знает другой пищи, кроме коров из стад твоего отца. Ты задерешь многих из них и никогда не освободишься от этого проклятия. И то, что ты знаешь об этом — будет тебе худшим наказанием!Пронзительно вскрикнув, Бьёрн, этот сильный мускулистый юноша, словно подхваченный неведомой силой, на мгновение закружился на месте и бросился вон из палат, но, едва миновав двор усадьбы, поплелся прочь, тяжело волоча ноги. Смех Хвит, пронзительней кошачьего визга, летел ему вдогонку сквозь сумрак наступающего рассвета.Ни одна душа не знала, куда пропал Бьёрн и что с ним сталось. Некоторые боялись, что его задрал огромный серый медведь, что начал нападать на королевские стада. Он убивал скот, проникая тихо, как ласка, на скотные дворы, и его удавалось увидеть только издалека. Охотники не раз пытались покончить с ним. Но тех осталось не так-то много в это военное время. Более коварный, чем обычный зверь, медведь затаивался и ждал, пока люди подойдут ближе, и неожиданно нападал сзади, убивая и калеча одних и обращая в бегство других. Перепуганные хуторяне скоро поняли, что ничего нельзя сделать, пока конунг со своей дружиной не вернется из похода.Бера оплакивала своего возлюбленного.Лето шло на убыль. Однажды, ближе к вечеру, она отправилась в лес по ягоды. На обратном пути, под холодным ветром и низкими серыми небесами, девушка внезапно остановилась и, бросив корзинку, закричала, поскольку сквозь кусты продирался тот самый медведь, огромный, заросший отливавшей железом шерстью. Она в ужасе оглянулась вокруг в поисках спасения: нет ли поблизости дерева, на которое можно бы было вскарабкаться, или какой-нибудь скалы… А медведь по-прежнему стоял на том же самом месте в нескольких саженях от нее. Вдруг ей показалось, что зверь издал нечто, больше походившее на мурлыканье, чем на рычание. Медленно, подолгу останавливаясь, прежде чем сделать новый шаг, девушка подошла ближе. Ей казалось, что все это похоже на чудо. Она подбадривала себя, стараясь не поддаваться страху, и наконец остановилась, не в силах двинуться дальше. Медведь был совсем рядом. Она посмотрела в его глаза, и голова закружилась у нее, когда показалось девушке, что она узнала глаза Бьёрна, сына конунга. Медведь отвернулся и затопал прочь. Она побежала следом и забрела высоко в горы, где кряжистый дуб возвышался среди поблекших трав и где взгляд путника невольно устремляется то к долинам, простертым в голубой тени, то к снежным вершинам, которые словно тонули в небесах. Но в этот вечер в холодных сумерках Бера видела только очертания огромной фигуры у входа в пещеру подле родника. Медведь поднялся на задние лапы… Да и был ли это медведь?..Она кинулась в объятия Бьёрна.Через некоторое время он сказал, что должен накинуть на себя какую-нибудь одежду. Смеясь и рыдая, она крепче прижалась к нему, воскликнув, что не даст ему замерзнуть. Когда он направился в пещеру, девушка последовала за ним. Внутри на песчаном полу едва тлел костер. Бора подкинула дров, весело заметив, что теперь это станет ее обязанностью. Как только пламя осветило пещеру, она увидела охапку сена, покрытую шкурами, и еще теснее прижалась к своему возлюбленному.— Ты должна уйти, — сказал он запинаясь, — это не место для тебя, ибо я бываю человеком только ночью, а на рассвете снова превращаюсь в зверя.— Так недолго… и ни минуты больше… но, может быть, я могу ждать тебя здесь, мой любимый? — заплакала она тихо.Бера прожила в горах несколько недель. Когда Бьёрн возвращался на закате, она вытирала слюну, капавшую с его морды, варила принесенные им ребра, бедро или окорок и ждала, когда медведь снова превратится в человека. Утром она расчесывала шкуру, что стала теперь его дневной одеждой, целовала ужасную голову и долго махала вслед, пока могла видеть Бьёрна в медвежьем обличье, ковыляющего вниз по склону. Остальное время она оставалась наедине с солнцем, облаками, дождем, ветром и небом. Немного вздремнув, собирала хворост и орехи на зиму, стараясь сделать пещеру похожей на человеческое жилье. Время от времени плакала, но чаще пела.Впоследствии она не рассказывала ничего больше о своей жизни у горных вершин. Кто знает, может, и в самом деле медведь не бродил день и ночь среди людей в поисках добычи? Ездила ли она верхом на его загривке, ликуя, как та девчонка, которой она была в недавнем прошлом? Совершал ли он набеги на пчелиные улья, чтобы принести ей немного сот, переполненных медом, как и он сам был переполнен любовью к ней? Плела ли она венки, чтобы украсить ею голову?Брал ли он ее с собой, когда отправлялся на поиски эльфов? Несомненно, судя по тому, что произошло дальше, Бьёрн должен был общаться с ними. Ведь он только наполовину принадлежал миру людей, а вторая половина его естества была прочно связана с Волшебным миром. Несомненно, такая жизнь должна была повлиять и на Беру, приблизить ее к духам лесов и гор. Смеялась ли она шалостям русалок, спасалась ли бегством, едва завидя водяного, разрезающего гладкую поверхность озера, залитого лунным светом? Сидела ли она у ног вертлявого гнома, что был хоть и стар, но крепок, как тот дуб у ее пещеры, слушала ли его загадки и рассказы о былом? Убегала ли она в страхе, заслышав, как сотрясается земля под ногами троллей? Доводилось ли ей слышать, как в ночном поднебесье павшие в битвах герои с гиканьем выезжают из Асгарда во главе с Одноглазым Копьеносцем на восьминогом жеребце?Встречала ли она эльфов, этих высоких, сумрачных существ — хотя порой озорство и веселье переполняет их — что приходят из своих потайных дворцов с высокими крышами иди владений богов, которым они служат? Видела ли она, как эльфы танцуют в лунном свете вокруг священных камней, воздвигнутых в далекой древности — жуткие и прекрасные в роковой верности своему предназначению в этом мире. Одна из женщин этого племени любила подолгу беседовать с Бьёрном о былом и грядущем страны, называемой Данией. И после тех бесед Бьёрну нужна была вся радость, которую Бера могла ему дать. И Бера с Бьёрном любили друг друга, пока не приходил ненавистный рассвет.Осенью из похода вернулся конунг Хринг, и хуторяне рассказали ему о том, что случилось с его сыном, или точнее, о том, что, как им казалось, случилось с королевичем. Услышав, что Бьёрн пропал, став, похоже, жертвой зверя, постоянно нападающего на королевские стада, старик в отчаянии закрыл лицо руками. Долго сидел он так, прежде чем сумел овладеть собой. Потом королева стала сильнее всех молить его собрать достаточно людей и охотничьих псов, чтоб затравить это чудовище и наконец избавить от него округу. Хринг посмотрел на нее искоса и сказал, что непременно так и сделает.Однако перед всеми остальными он старался вести себя так, будто этот медведь не так уж и опасен. Хвит продолжала настаивать на своем, так же как и его друг Гуннар, чья дочь тоже пропала, так же как и многие другие: у кого-то близких задрал медведь, прочие просто боялись столкнуться с этим ужасным зверем. В конце концов Хвит язвительно заметила:— Похоже, тебе недостанет мужества сохранить свои владения? Конечно, я и сама смогу позаботиться о них, ибо худая участь ожидает того правителя, что полагается в своих делах только на асов.Хринг вздохнул и отвернулся от нее. На следующее утро он созвал охотников со всех уголков страны.Несколько ночей спустя ложе зашуршало под Бьёрном, когда он проснулся и привлек Беру к себе. Она прильнула к нему, слушая стук его сердца, чувствуя запах сухого сена и шкур и его собственное, столь дорогое для нее тепло. В полутьме, сквозь завывания ветра она услышала его голос:— Я видел сон. Завтрашний день станет днем моей гибели. Они обложат меня со всех сторон, чтобы убить.Бера зарыдала. Он прервал ее рыдания поцелуями и продолжал все тем же глухим шепотом:— Что поделать, в моей жизни было мало радости, разве что те минуты, когда мы были вместе, но теперь и это должно закончиться. Молчи! Я оставляю тебе золотое запястье с моей левой руки. Назавтра иди к конунгу и попроси его отдать тебе то, что будет у зверя ниже левого локтя. Он выполнит твою просьбу. Возможно, королева поймет, о чем ты просишь, и предложит тебе отведать медвежьего мяса. Ты не должна…— Я не смогу!..— Ты знаешь, что беременна от меня. У тебя родятся три сына, и эта еда может принести им большой вред, ибо королева — отвратительнейшая из колдуний.Но ты отправляйся домой к своим родителям и там дай жизнь нашим детям. Больше других ты будешь любить одного из них, хотя трудновато будет тебе совладать с ними со всеми. Когда они перестанут слушаться тебя, приведи их в нашу пещеру. Там ты найдешь сундук с тремя замками. Руны, вычеканенные на его крышке, расскажут тебе, что каждый из них унаследует от меня. Там будут также храниться три вида оружия, и каждый из юношей получит то, которое я ему предназначил.Он постарался поцелуями осушить ее слезы.— Назови наших сыновей добрыми именами: пусть первого зовут Фроди, второго — Тори, а третьего — Бьярки — ибо всех их запомнят надолго.Она прижалась к нему, и ей показалась, что слышит она слабый шепот:— Отныне все они будут отмечены знаком зверя. Даже тот, кто будет казаться избегнувшим этой напасти, в конце концов также будет отмечен этим знаком…Бьёрн замолчал и снова принялся утешать ее, как мог.На рассвете Бьёрн превратился в медведя. Когда он вышел из пещеры, Бера последовала за ним в тусклый свет нового дня. Оглянувшись на шум, она увидела сотню охотников, взбиравшихся вверх по крутым склонам. Перед ними целая свора собак скалила зубы и заливалась лаем.Медведь лизнул ее руку и бросился на охотников. Собаки и люди окружили его. То была тяжелая и долгая схватка. Он убивал каждую приблизившуюся к нему собаку, вспарывая брюхо, ломая хребет, разрывая пополам. Немало раненых было и среди людей. Копья и стрелы поражали медведя, пока тот из серого не стал кроваво-красным. Круг охотников сомкнулся. Он все еще пытался вырваться, но везде были щиты и клинки. Медведь начал натыкаться на копья, потом запутался в кишках, что свешивались из его распоротого брюха. Не осталось пути, по которому он мог бы вырваться на свободу. Зверь повернулся в сторону конунга и, налетев на человека, стоявшего на пути, разорвал его на куски.Но после этого медведь уже был настолько изранен, что пал на землю без сил. Его дыхание выходило с кровью. Люди сомкнулись над ним, вскинув топоры и копья — и прикончили его.Потом, когда охотники стали поздравлять друг друга, чуть не лопаясь от гордости, Бера решительно подошла к конунгу Хрингу. Ее уста были твердо сомкнуты.— Ах, Бера, дорогая, где же ты была все это время?.. — спросил конунг, узнав ее.— Это неважно, господин, — ответила она, — но, во имя старых добрых времен, отдашь ли ты мне то, что у твоей добычи ниже локтя?Он взглянул на нее, прежде чем кивнуть своей седой головой, и сказал громко, чтоб его люди обязательно услышали:— Конечно. Должно быть, ты, заблудившись, долго голодала. Воистину я дозволяю тебе взять то, что ты просишь.Неподвижная, как статуя, Бера смотрела, как охотники освежевали и разделали тушу. Потом она нашла в себе силы приблизиться к бесформенной массе и встать подле нее на колени. Никто не увидел, как она сорвала золотое запястье и спрятала его у себя на груди. Отряд с ликующими криками направился назад к королевской усадьбе. Бера пошла вместе со всеми, потому что могло бы показаться странным, если бы она, после столь долгого пребывания в глуши, не отправилась в королевские палаты на пиршество.Королева Хвит встретила охотников в веселом расположении духа и, пригласив всех в дом, отдала приказ приготовить медвежье мясо для пира. Увидев Беру, грустно забившуюся в угол, она запнулась, сжала кулаки и удалилась. Едва начался хмельной пир, как королева сама внесла в залу деревянный поднос с кусками брызжущего жиром жареного медвежьего мяса.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Подойдя прямо к Бере, она заговорила так, чтоб ни у кого не возникло сомнения в чистоте ее намерений:— Как приятно узнать, что ты жива. Бедняжка, ты, должно быть, ужасно голодна. Вот, отведай жаркого.Девушка остудила назад к скамье.— Нет! — взмолилась она.Хвит держалась с удивительным спокойствием.. Было что-то пугающее в облике этой женщины, одетой в призрачно-белое платье, мерцающее в сумраке, так же как мерцали ее глаза и зубы.— Почему ты не слушаешься меня? — сказала она. — Не стоит отвергать кушанье, что поднесла тебе сама королева, оказав тем самым высокую честь. Отведай немедля, или ты получишь кое-что похуже.Она достала свой нож и, подцепив острием кусок мяса, поднесла его к губам девушки. Измученная, сраженная горем и охваченная страхом за своих еще не рожденных детей, Бера не знала, что делать. На них стали обращать внимание.Если бы эти люди знали правду, как бы они поступили? Она сомкнула ресницы и сжала кулаки, чувствуя, как комок горячего мяса вталкивают ей в рот. Запах пригоревшей крови отдавался болью в висках. Бера проглотила кусок целиком.Королева рассмеялась:— Вот видишь, не так уж и плоха медвежатина на вкус, малютка Бера.И она подцепила новый кусок. Едва он коснулся губ Веры, как она, подобно морской волне, отпрянула с неожиданной силой и, выплюнув мясо, с криком пала к ногам королевы:— Нет, не надо! Хватит меня мучить, уж лучше сразу убей!Хвит снова рассмеялась:— Может быть, этот кусочек не слишком хорошо приготовлен? — и она подцепила третий.Бера проскользнула мимо нее и бросилась прочь из залы. Королева не могла допустить, чтоб присутствующие неверно истолковали происходящее, и сухо промолвила:— Ну ладно, ладно. Что-то она слишком чувствительна для хуторской девки. Я только хотела немного развеять ее грусть.Бера вернулась домой к отцу и матери. Слишком тяжела была эта ноша для ее плеч, поэтому им она рассказала все, что с ней произошло на самом деле.3Хвит больше не пыталась причинишь Бере зло. Может быть, не смела, а может быть, ей казалось, что и так сделано достаточно, и теперь можно тайно наслаждаться плодами черного злодейства. Тем временем Бера в муках родила ужасного на вид первенца. До пояса он выглядел как человек, а ниже походил на лося. Когда Гуннар хотел забрать злого визжащего выродка и бросить его на горном склоне, чтобы он умер от голода или волки растерзали его — она закричала вся в поту, превозмогая боль:— Нет! Это же сын Бьёрна. Он хотел назвать его Фроди!Затем она родила другого мальчика с безобразными собачьими лапами вместо ног, хотя в остальном он не отличался от других детей. Она назвала сто Тори. Наконец родился третий сын. На нем не было никакой порчи. Это был Бьярки, который стал ее любимцем.О годах, что последовали за этими событиями, мало что можно рассказать. Поначалу люди, должно быть, обходили стороной этот дом, в котором поселилось злосчастье. Однако Гуннар был богат и пользовался уважением: он построил капище, посвятив его Тору, где часто приносил жертвы богам — и его стада множились год от года, а урожаи были всегда обильны. И казалось, что он или его домашние ничем не могли прогневать богов или земных властителей. Об уродах, что родила его дочь, знали все, тем более что те не любили сидеть дома. Вскоре жизнь потекла как и прежде, разве что не стало больше тесной дружбы между Гуннаром и конунгом Хрингом. Однако злобный нрав королевы Хвит вынудил и многих других его подданных сторониться королевских палат.Гуннар и его жена почитали разумным покуда хранить в тайне, кем был отец их внуков. Бера говорила всем, что родила их от бродяги, напавшего на нее во время скитаний по Уплёнду. Такое часто случалось. Будучи миловидной и сильной, да к тому же имея большое приданое, она привлекала к себе множество поклонников, но ни один из них не стал ее мужем.Дети быстро росли. Лось-Фроди на своих длинных, обросших шерстью ногах споро скакал по двору туда-сюда, стуча копытами — цок-цок — и ему стоило труда ступать медленно, как это делают люди. Он всегда опережал в беге всех, кроме своего брата Тори по кличке Собачья Лапа, а когда тот подрос, никто из окрестных мальчишек не мог одолеть его в драке или в поединке на деревянных мечах.Уродливым великаном был Фроди — неотесанным, грубым, и ему удавалось ладить только со своими братьями. Те, однако, были самыми видными среди местных парней, и различали их соседи лишь тем, что у Тори ноги были собачьи. И если средний сын был так же сварлив, как и старший, то у младшего — Бьярки — было просто золотое сердце.Тем не менее, проводя все время в компании своих братьев, он не мог избежать их влияния. Чем старше они становились, тем больше шумели и все меньше слушались взрослых. Играя с соседскими мальчишками, они бывали жестоки и властны — и многим из тех, кто попадал к ним в руки, изрядно доставалось.Худшим был Лось-Фроди. В двенадцать лет он был широк в кости и могуч, как взрослый мужчина, и мог бы быть не менее высоким, если бы не ноги, делавшие фигуру приземистой и неуклюжей. Фроди начал даже нарушать покой королевского двора, часто задевая стражников и вызывая их на драку. Впадая в раж, он безжалостно разил противников своими острыми копытами и бил кулаками, огромными, как кувалды. Несколько человек скончалось от побоев.Это стоило Гуннару изрядного количества золота и привело к ссоре между дедом и внуком.В конце концов Фроди направился, щелкая копытами, к Бере и сказал ей, что хочет уйти.— Не желаю иметь ничего общего с этими людишками, — зарычал он. — Они столь слабы и беспомощны, что им кажется, будто я могу их поранить, если просто подойду близко.Бера вздохнула:— Возможно, оно и к лучшему. Но сначала пойди и возьми то, что оставил тебе отец.Они вместе отправились в горы. Бера не была там с тех пор, как Бьёрна затравили охотники. Колышущиеся травы, впитавшие солнце, свежие цветы, шелестящая листва деревьев, ястреб, парящий в вышине среди облаков, которые, казалось, сбивают снег с вершин, дрозд, заливающийся долгой трелью, и заяц, обратившийся в бегство — все уже забыло о ее жизни в этих местах. Когда мать и сын вошли в пещеру, они сразу увидели там запертый на три замка бронзовый сундук такой изумительной работы, что он не мог быть делом человеческих рук. Некоторое время ей пришлось вчитываться в рунические письмена, вычеканенные на крышке сундука, чтобы постичь их смысл. Едва она дотронулась до замков, как те сами собой открылись. Внутри лежали прочные кольчуги, дорогие одежды, золотые кольца и запястья и прочие драгоценности. Руны говорили, что Лось-Фроди должен унаследовать лишь малую толику этих сокровищ.— Тогда я возьму то, что мне принадлежит, — усмехнулся он и попытался схватить шлем, но тот выскользнул у него из рук, и ему так и не удалось ничего извлечь из сундука. — Ну ладно, тогда я завоюю то, что мне не пришлось унаследовать, черт побори!Может быть, даже слеза скатилась по его щеке?Сквозь сумрак, спустившийся в глубине пещеры, Фроди разглядел стальной проблеск и поспешил туда, раздираемый любопытством. Он увидел, что в гранитную скалу, вздымавшуюся из более мягких пород подобием стены, были вогнаны неведомой силой могучий и прекрасный длинный меч, огромная боевая секира и короткий меч с изогнутым клинком.— Ха! — закричал Фроди, ухватив рукоять длинного меча. Он отчаянно пытался выдернуть это мощное оружие, так что пот лил с него градом. Однако ему не удалось даже поколебать меч, как, впрочем, и секиру. Но как только Фроди сжал рукоять короткого меча, тот мгновенно выскользнул на свободу. Удивившись этому, Фроди промолвил:— Тот, кто разделил эти сокровища между нами, был не слишком-то справедлив.Яростно стиснув рукоять двумя руками, он в сердцах рубанул мечом по скале. Но клинок не сломался, а со звоном врезался в гранит.Некоторое время он рассматривал свое оружие и наконец сказал:— Не беда, что мне досталась эта нехитрая штуковина. Сдается мне, она тоже умеет кусаться.Затем он повернулся к сундуку и, схватив то, что ему еще предназначалось, убежал прочь, даже не простившись с матерью. И она его больше никогда не видела.Через несколько месяцев стало известно, что Лось-Фроди обосновался в глуши Кеельских гор, куда вела только одна дорога. Там он построил себе хижину и жил а ней как разбойник, убивая и грабя путников. Потребовалось бы собрать немало смельчаков, чтоб дать ему достойный отпор. Если ему не оказывали сопротивления, он довольствовался тем, что отбирал у своих жертв все пожитки, но если те пытались отбиваться, то он без жалости убивал и калечил их.Конунг Хринг, прослышав о его проделках, понял, что здесь не обошлось без колдовства. Однако он сказал, что не считает своим долгом охранять от разбойников все торговые дороги Гаутланда.После того как Фроди пропал, Тори Собачья Лапа к Бьярки стали вести себя немного потише, но оба по-прежнему оставались неугомонными. Через три года и средний из братьев попросил у матери разрешения уйти.Бера отвела его в пещеру, где хранилось то, что предназначалось ему. Это была гораздо большая доля, чем унаследовал его старший брат. Тори также попытался вытащить прекрасный длинный меч, но не сумел. Зато он легко освободил секиру из объятий камня, а это тоже было могучее оружие. Затем Тори облачился в дорожные одежды, попрощался с матерью, дедом и бабкой и ушел на запад.Все сыновья Беры были заядлыми охотниками. Поэтому Тори сумел обнаружить неприметные для глаз обычного человека следы брата на Гаутландской дороге и пошел по ним. На вершине скалистого утеса, в сумраке елей он увидел бревенчатый дом, крытый дерном. Войдя внутрь, он уселся на единственную лавку и поглубже надвинул шапку.В вечернем сумраке послышался стук копыт, земляной пол задрожал от тяжелых шагов, и в проеме двери появился Лось-Фроди. Он был пяти локтей росту и невероятно широк в кости. Свирепо уставившись на пришельца, едва различимого во мраке, он выхватил свой тесак и сказал такую вису:Выскочит из ножен мой короткий меч — знает он на славу Хильды ремесло. Хильда — это валькирия, а ремесло ее — война и смертоубийство. Яростно засопев, Фроди мощным ударом вогнал клинок глубоко в скамью.Тори весело молвил в ответ:Может ловко мой топор ту же речь в ответ проречь. И он открыл свое лицо. После нескольких лет жизни в одиночестве, без друзей Фроди был переполнен свойственной ему грубой радостью, когда наконец узнал в пришельце своего брата. Он предложил ему свой кров и половину добычи.Тори ответил, что ему ничего не нужно, он, дескать, собирается провести здесь несколько дней, а потом уйдет дальше.На что Лось-Фроди воскликнул:— Я не женщина, чтоб пытаться удержать тебя здесь, к тому же я только наполовину человек. Так же как и ты, братец. Ладно, слушай, я дам тебе хороший совет… кое-что интересное мне рассказали те, кого я недавно подстерег, в благодарность за то, что я их пощадил. Иди в страну гаутов и поселись на берегах озера Венер в Западном Гаутланде. Жители этих земель платят подать верховному конунгу Бйовульфу. Их собственный конунг умер, и они хотят собраться в середине лета, чтобы выбрать себе нового правителя. А делают они это так. В центре площади, где обычно собирается тинг, устанавливают трон с таким широким сиденьем, что на нем могут уместиться двое обычных мужчин, и тот, кто сумеет занять его, не оставив места для других, становится конунгом. Похоже, что ты как раз того сложения, что требуется.— Да, странный обычай, — сказал Тори.Фроди усмехнулся:— Мне видится в нем не меньше смысла, чем во всяком другом человеческом деянии. Либо они заполучат в конунги великана, который поведет их к победам, либо это место займет какой-нибудь толстяк, слишком ленивый, чтоб начать войну.— Сдается мне, для побед им хватает Бйовульфа. Благодарю тебя за добрый совет.— Надеюсь, что смогу еще помочь тебе… что ж, уходи, если считаешь, что должен идти! — кивнул Фроди.Итак, Тори отправился в Западный Гаутланд, где местный ярл хорошо его принял. Люди восхищались ростом и обличьем пришельца. Когда собрался тинг, те, кто ведал его законами, посчитали, что Тори лучше всех подходит для трона конунга, и бонды провозгласили его своим господином.Много сказаний сохранилось о конунге Тори Собачья Лапа. Он обзавелся множеством друзей, в числе которых были — и местный ярл, на чьей дочери он женился, и сам верховный конунг. Когда Бйовульф пал в схватке с драконом, беды обрушились на Гаутланд. Тори выступил на стороне Виглейка, которого старый правитель хотел видеть своим преемником, и в сраженьях завоевал ему трон.Тем временем Бьярки оставался дома.Прошло более трех лет.Его мать была счастлива с ним. Младший сын Бьёрна рос одновременно добрым и отважным. Не было ему равных ни в охоте, ни в драке. Он больше не состязался со своими приятелями ни в борьбе, ни в беге и ни в чем другом только потому, что те все равно не смогли бы одолеть его. Все понимали это, ведь недаром Бьярки возвышался на целую голову над самым высоким из местных парней. Он был таким широкоплечим и плотным, что не казался слишком высоким, но мог, не запыхавшись, догнать коня или оленя и был гибок, как лоза. Хорош и лицом, и статью, Бьярки был похож на своего брата Тори: густобровый, прямоносый, веснушчатый. Его рыжие волосы горели огнем, а глаза сияли голубизной. Но, в отличие от брата, он не бегал по-собачьи вприпрыжку, а широко шагал, как человек.Сначала Бьярки был постоянно весел, но со временем начал задумываться. Бера наблюдала за переменой в настроении сына с растущей тревогой. И она совсем не удивилась, когда однажды тот пригласил ее прогуляться по зеленому лесу. Здесь он спросил ее о своем отце. Какие муки испытывал он, слушая рассказ матери! Но теперь он хотел знать все.Горе и радость сменяли друг друга в этом долгом повествовании о Бьёрне и королеве Хвит, погубившей влюбленного сына конунга.Бьярки в сердцах стукнул кулаком о ладонь, да так, что птицы взлетели с веток.— Мы должны отомстить этой колдунье за все, что она сотворила! — закричал он.— Берегись ее, — взмолилась мать.И она рассказала ему о том, как та заставила ее есть медвежье мясо и чем это обернулось для его братьев Лося-Фроди и Тори.Бьярки процедил сквозь зубы:— Сдается мне, Фроди следовало бы давно отомстить за нашего отца и себя самого, вместо того чтобы разбоем добывать богатства да убивать беззащитных людей. И странно, что Тори до сих пор пребывает вдали отсюда и все еще не преподнес этой старой карге подарок на память.— Они ничего не знают, — прошептала Бера.— Хорошо, тогда, — зарычал Бьярки подобно волку, — я сам отплачу ей за всех!Мать попыталась предостеречь сына от колдовских чар коварной Хвит. Он обещал быть всегда начеку, и месть свою подготовил с тщанием.Дед Бьярки, Гуннар, совсем ослабел от старости. Поэтому Бьярки и Бера вдвоем пришли в палаты конунга Хринга. Они увидели, что королевские палаты совсем обветшали: краска облупилась со стен, двор зарос сорняками, лишь несколько сонных стражников и слуг встретили они внутри. Не нашлось достойного покоя, где бы конунг мог принять их как должно. Да и сам Хринг сильно постарел. В нем, в отличие от Гуннара, совсем не осталось достоинства, его руки постоянно тряслись.Бера предстала перед конунгом со своим сыном и рассказала ему обо всем, что произошло. В доказательство она показала запястье, снятое с лапы убитого медведя.Конунг повертел его в своих скрюченных пальцах, внимательно всмотрелся слезящимися глазами в узоры и прошептал:— Да, да, я узнаю его. Ведь я сам когда-то подарил это запястье моему Бьёрну, моему сыночку… О, я догадывался, я не был слеп тогда, но ничего не мог поделать… потому что я очень любил ее.Сильный молодой голос Бьярки взлетел к самым стропилам дома:— Пусть же с Хвит будет покончено сейчас же… Иначе я сам отомщу ей!Стараясь сдержать дрожь, хотя день был по-летнему теплым, конунг Хринг стал умолять их решить дело добром. Он сулил золото и всяческие богатства, о коих можно только мечтать, если Бьярки сохранит все в тайне. Он обещал дать своему внуку земли в управление и титул ярла, а потом тот сможет стать конунгом всего Уплёнда, после того как Хринг уйдет в мир иной, а этого не так уж долго осталось ждать… Ведь Хвит не родила ему наследников… Только подарите ей жизнь…— Не бывать этому, — сказал Бьярки, — прежде всего потому, что я не желаю называть эту дьяволицу своей госпожой. И ты — ты тоже пойман ею в ловушку, и она управляет твоей державой и твоим разумом. Никогда та, что убила моего отца, не будет чувствовать себя спокойно в Уплёнде.Хринг как-то весь съежился и казался совсем уничтоженным. Он мог бы позвать стражу, но, вероятно, понимал, что Бьярки, побеждавший любого в состязаниях, всегда сумеет прорубить себе путь среди щитов и мечей, направленных на него.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Двор был вымощен плитами, звеневшими под копытами коня. Он спешился у конюшни.— Поставь моего коня среди лучших скакунов конунга, — крикнул он конюху, — задай ему овса и напои, да не забудь хорошенько вычистить его скребницей. А еще повесь мою упряжь в чистом углу, пока я за ней не пошлю.Конюх удивленно уставился ему вслед. В роскошных одеждах, с ножом и мечом Луви у пояса, но без шлема и кольчуги, Бьярки вошел в главную палату королевского дома. Даже несмотря на дым костров и сумрак, особенно заметный после чистого осеннего неба, в зале оказалось гораздо больше воздуха и света, чем он ожидал. Стены, обшитые березовыми панелями, были украшены яркими щитами, вместительными рогами, шкурами диковинных зверей и свечами в подсвечниках. На панелях и стропилах под самой крышей были искусно вырезаны фигуры зверей и героев, а также сплетения виноградных лоз, но Бьярки не нашел среди них изображений богов. Словно на страже у трона конунга возвышались изображения Скъёльда и Гефьон. Несколько слуг сновало по расстеленному на полу можжевельнику, который освежал воздух, да несколько псов лежало здесь и там. За исключением этого, огромная зала казалась пустынной. Норвежец уселся на скамью рядом с дверью и стал ждать, что будет дальше.Вскоре он услышал какую-то возню в дальнем углу. Его глаза привыкли к сумраку, и он смог разглядеть, что там свалена куча костей. Чья-то черная от грязи рука появилась над ней. Бьярки встал и подошел ближе. Зловоние, исходившее от клочьев гнилого мяса, заставило его сморщиться.— Есть тут кто? — спросил норвежец.Послышался мальчишеский голосок, тихий от испуга:— Я… Я… Меня зовут Хотт, знатный господин.— Что ты там делаешь?— Я строю крепость для себя, господин…— Что-то грустно мне смотреть на твою крепость.Бьярки подошел, поймал его руку и начал тащить к себе того, кто прятался за кучей костей. Худая рука — кожа да кости — безнадежно пыталась вырваться из железной мужской хватки.— Ты хочешь убить меня? Не надо! Ох, если бы я успел хорошенько укрепить свое укрытие! Но ты развалил мою крепость…Бьярки внимательно оглядел Хотта. На вид ему было около пятнадцати: он был высок, но на редкость худ. Его локоны были настолько спутаны и засалены, что всякий бы удивился, узнав, что они на самом деле русые, его лицо, казалось, состояло только из острого носа и огромных глаз. Мальчишку била дрожь.— Я строю эту крепость, чтоб спрятаться в ней от костей, что швыряют в меня, — всхлипывал он, — я уже почти з-з-закончил ее.— Она тебе больше не понадобится, — сказал Бьярки.Хотт съежился и прошептал:— Ты хочешь… убить меня… прямо сейчас… господин?— Не всхлипывай так громко, — продолжал Бьярки, но ему все же пришлось наградить заморыша парой подзатыльников, прежде чем тот затих.Затем норвежец подхватил этого «восставшего из мертвых» и выволок наружу. До ближайших ворот в частоколе было не далеко. После короткого пути вдоль ручья они остановились там, где поток образовал небольшую заводь. Никто не обратил на них внимания. Бьярки сорвал с мальчишки грязные лохмотья, окунул его в заводь и, встав на колени, собственноручно скреб до тех пор, пока Хотт не покраснел как вареный рак. Встав на ноги, норвежец ткнул пальцем в кучу грязного тряпья и сказал:— А это, будь добр, выстирай сам.Хотт повиновался и, закончив стирку, поплелся, едва сдерживая дрожь, следом за норвежцем обратно в палаты конунга. Бьярки занял то же место на скамье, что и прежде, и усадил парня рядом. Хотт не мог связать и двух слов. Он дрожал всем телом, хотя чувствовал сквозь пелену страха, что незнакомец хочет ему помочь.Опустились сумерки. Воины королевской дружины постепенно возвращались в полетал. Они сердечно приветствовали пришельца, ведь недаром двор конунга Хрольфа славился своим гостеприимством. Кто-то спросил Бьярки, зачем он сюда пожаловал.— Я думаю присоединиться к вашей дружине, если конунг возьмет меня, — ответил норвежец.— Что ж, считай, что тебе повезло, — сказал один из воинов, — конунг возвратился домой как раз сегодня вечером. Сейчас он трапезничает в своей башне с несколькими близкими друзьями. Завтра ты сможешь увидеть его и он, несомненно, возьмет на службу такого статного парня, как ты.Затем дружинник покосился на съежившегося Хотта.— Лучше столкни этого сопляка со скамьи, — предупредил он, — негоже сажать его рядом с настоящими воинами.Бьярки вспыхнул. Дружинник, окинув его взглядом с ног до головы, решил не лезть на рожон и не задевать такого великана. Хотт попытался сбежать, но Бьярки крепко сжал его запястье.— Сиди, — приказал норвежец.— Но если я осмелюсь сидеть здесь, они непременно убьют меня, когда напьются, — промямлил мальчишка. — Я должен работать… Отпусти меня… Лучше я заново построю мою костяную крепость!— Останься, — сказал Бьярки, продолжая сжимать его запястье.Хотт уже не пробовал сбежать, ибо с таким же успехом он мог бы попытаться сдвинуть гору. Тем временем слуги разожгли костры, взгромоздили столешницы на козлы, вынесли подносы с едой и до краев наполнили рога. Бьярки и Хотт сидели в стороне. Никто из воинов не хотел занять место рядом с тем, кого все презирали и высмеивали. Чем больше они хмелели, тем более свирепо смотрели на поваренка Хотта, который должен был бы прислуживать им за столом.Наконец воины начали швырять в него небольшие кости. Бьярки вел себя так, будто ничего не замечает. Хотт был слишком испуган, чтобы отведать мяса или меда. Норвежец, давно отпустивший поваренка, поскольку тот даже шевельнуться боялся, пил и ел за двоих. Шум нарастал: гомон голосов, треск огня, собачий лай ивой. Неожиданно в алых отблесках огня мелькнула огромная бедренная кость. Она была столь велика, что могла запросто убить человека. Бьярки перехватил ее на излете, у самой головы пронзительно вскрикнувшего Хотта. Вскочив, он прицелился в кинувшего кость, и метнул ее обратно. Она попала прямо в голову воину. Раздался хруст, и тот упал замертво.Ужас захлестнул палаты конунга Хрольфа. Дружинники, схватив оружие, кинулись к Бьярки. Он, заслонив грудью Хотта, положил левую руку на рукоять своего меча Луви, до поры не вынимая его из ножен, и мощными ударами кулака сбил с ног сразу нескольких атакующих. Затем норвежец торжественно заявил, что хочет видеть самого конунга. Новость быстро достигла покоев Хрольфа. Они представляли собой отделанную дорогими породами дерева вместительную палату, имеющую выход на широкую галерею, которая опоясывала двор. Внутри палата была обставлена гораздо, скромнее, чем подобало жилищу такого богатого правителя. Хрольф восседал за трапезой в кругу своих приближенных — Свипдага, Хвитсерка, Бейгада и нескольких других воинов, что были с ним в летнем походе. Дружинники мирно беседовали, отхлебывая из рогов хмельное пиво. Вдруг двое стражников, вбежав по лестнице, сообщили, что какой-то воин, сильный как медведь, явился на пир и убил одного из их числа. Может быть, ему следует отрубить руки? Хрольф погладил свою золотистую бороду.— Разве этот человек совершил убийство без всякой причины? — спросил он.— Да… да, вроде так… — замялись те.Так же мягко конунг поинтересовался, что же все-таки произошло на самом деле. Правда тут же выплыла наружу.Хрольф снова уселся на скамью. Холодом блеснули его глаза, и все вспомнили, что этот хрупкий с виду мягкоголосый человек — сын Хельги Смелого.— Не смейте убивать его, — начал конунг, и ябедники вздрагивали при каждом его слове. — К моему стыду и бесчестью, вы опять вернулись к своей дикой забаве — швырять кости в беспомощных людей. Часто я ругал вас за это, но вы не вняли. Клянусь отрубленной головой Мимира, настало время вам получить урок. Приведите сюда этого человека.Бьярки вошел. Он выглядел совершенно невозмутимым.— Приветствую тебя, мой господин! — сказал он гордо.Хрольф несколько мгновений разглядывал пришельца.— Как твое имя? — спросил он.— Твои воины прозвали меня «Хоттова ограда», — засмеялся норвежец, — но звать меня Бьярки, я сын Бьёрна, что был сыном конунга Уплёнда.— Какую виру ты дашь мне за моего воина, которого та убил?— Никакой, господин. Он пал жертвой своего собственного деяния.— М-м-м, я должен повидать его родичей… Ладно, станешь ли ты моим воином и займешь ли его место?— Сочту за честь, мой господин. Однако Хотт останется при мне. Мы оба займем ближнее место на скамье у твоего трона. Многим твоим воинам придется сесть ниже, чем сейчас.Конунг нахмурился.— Не вижу никакой пользы от Хотта, — сказал он и, посмотрев снова в лицо норвежцу, добавил: — Ладно, пока он может трапезничать с моими дружинниками.Бьярки сразу же поклялся в верности Хрольфу на мече Скофнунге, однако Хотту никто не предложил сделать то же самое. Норвежец спустился в залу, поманив подростка за собой, и начал искать, где бы им сесть. Он не хотел занимать самое лучшее место, но и те, что похуже, ему не подходили.Бьярки выбрал подходящее место поблизости от трона и, столкнув со скамьи трех человек, уселся сам и усадил рядом Хотта. Когда гневные слова обрушились на него, он только пожал плечами и сказал:— Я уже понял, что здесь за нравы, и решил не отставать от вас.Конунг Хрольф сказал своим воинам, чтобы они перестали задираться, если не могут постоять за себя. Так Бьярки и Хотт остались жита в королевских палатах. Никто не осмеливался задевать их. Парень начал медленно набирать вес и перестал заискивать перед всеми. Но никто, однако, не стал им товарищем.5С приближением Йоля люди стали выглядеть какими-то испуганными. Бьярки спросил у Хотта, чем это вызвано.— Чудовище… — прошептал Хотт, дрожа.— Перестань стучать зубами и говори как мужчина, — проворчал Бьярки.Юноша начал рассказывать, то и дело запинаясь:— Вот уже две зимы подряд огромный жуткий дракон появляется здесь в это время года, прилетает невесть откуда на своих мощных крыльях. Он разоряет все вокруг, уничтожает стада и отары — ведь весь скот не загонишь в хлев. Эта напасть разорила моих родителей, так что им пришлось послать меня сюда.— Не думал я, что дружинники Хрольфа позволят какой-то твари разорять владения и подданных своего конунга.— Воины пытались убить его. Но их оружие было бессильно против этого чудища, и многие, самые лучшие из них, не вернулись домой. Я думаю, это не просто дракон. Это — нежить.Хотт осмотрелся вокруг и зашептал на ухо Бьярки:— Я слышал, как Свипдаг сказал своему брату, что, возможно, его насылает Скульд, королева-ведьма. Говорят, в Оденсе она вызывает всяких чудищ своими заклинаниями после того, как неудачно вышла замуж за тамошнего конунга, данника Хрольфа. В тех местах в жертву Одноглазому приносят рабов.И Хотт, испугавшись собственных слов, убежал прочь. Став конюшим у Бьярки, он теперь не только чистил его скакуна, но и был у норвежца на посылках. Кроме того, в свободное время ему приходилось набивать синяки и шишки в упражнениях с оружием, которые он ненавидел всей душой и от которых тщетно пытался отвертеться.Мало кто присутствовал на жертвоприношениях в канун Йоля, поскольку все боялись высунуть нос из дома после того, как стемнеет. Невесел был пир в королевских палатах. Конунг Хрольф поднялся и сказал:— Послушайте меня! Повелеваю, чтобы каждый из вас сегодня вечером пребывал здесь в тишине и покое. Я запрещаю своим воинам сражаться с этим демоном. Пусть он делает с коровами все что угодно, но я не желаю больше терять своих людей понапрасну.— Да, господин! — послышались в ответ голоса, в которых сквозило облегчение.Бьярки молчал, словно ничего не слышал.Свет огней потускнел. Конунг со своей наложницей отправился в башню. Дружинники разлеглись на скамьях, завернувшись в одеяла. Они много выпили, чтобы подавить страх, и вскоре сумерки огласились их громким храпом.Бьярки поднялся и растолкал Хотта, который спал на полу рядом с ним.— Иди за мной, — прошептал он.Заранее приметив, где в сенях было развешано его боевое оружие, Бьярки нашел его в темноте и взял с собой. Ночь была пронизана холодной тишиной, было ясно и звездно, изогнутый месяц золотил своим сиянием пар от дыхания, застывавший инеем на морозе. Бьярки положил свою кольчугу и куртку на плиты мостовой.— Помоги мне надеть все это, — приказал он.Хотт едва сдержал крик:— Мой господин! Уж не собираешься ли ты…— Я собираюсь завязать твой хребет узлом, если ты разбудишь кого-нибудь. Перестань выть и подай мне руку.К тому времени когда Бьярки облачился в кольчугу, Хотт был слишком напуган, чтобы идти сам.— Ты, ты подвергаешь мою жизнь великой опасности, — промямлил он.— Может быть, это будет для тебя не так уж и плохо, — ответил норвежец. — Давай пошевеливайся!Но юноша не мог сдвинуться с места. Бьярки подтолкнул его и, схватив за плечо, потащил за собой со двора. Норвежец не стал брать из конюшни лошадь, боясь наделать лишнего шума.Пока они не миновали городские ворота, старались идти как можно тише. Было слышно, как коровы мычат от ужаса на одном из королевских пастбищ неподалеку от города. Бьярки шумно зашагал вдоль ручья, тускло поблескивающего в темноте. Около пастбища ручей расширялся, превращаясь в болотце. Сухой тростник вмерз в лед. Вдруг над загоном для скота огромная тень на мгновение закрыла звезды.— Это чудовище!.. — завопил Хотт. — Оно хочет проглотить меня! А-а-а!— Эй ты, трус, перестань скулить, — процедил Бьярки сквозь зубы.Он разжал пальцы, и его ноша покатилась в болото. Хотт, пробив лед, нырнул как можно глубже в болотную жижу, стараясь спрятаться.Норвежец поднял свой шит и выступил навстречу чудовищу. Парящее в вышине жуткое существо без перьев, с огромными серповидными крыльями, коварными когтями и хищным клювом, с хвостом, что твой корабельный канат, и чешуйчатым гребнем над зелеными глазами, заметило человека и бросилось на него. Бьярки широко расставил ноги и положил руку на рукоять меча. Но клинок словно застрял в ножнах.— Ах ты нечисть! — вскричал норвежец.Чудовище зашипело, закрыв собою звездное небо. Его крылья с шумом разрезали воздух.С криком «Меч эльфов!» Бьярки дернул свой Луви из ножен, и треснули ножны. Меч, сверкающий в свете звезд, казалось, действует сам по себе. Крылатая нежить парила прямо над воином. Смрадный дух исходил из драконьей пасти. Норвежец поднял щит и нанес точный удар. Тяжелое тело, пораженное клинком, с грохотом и свистом начало падать. Слышалось клацанье огромных острых зубов. Бьярки, спотыкаясь, отступил. Любой другой на его месте был бы уже раздавлен в лепешку, но не Бьярки. Его верный клинок был уже снова направлен на врага. Луви вонзился как раз между крылом и лапой чудовища и, пробив шкуру, мясо и ребра, вошел прямо в сердце.Чудовище, накренившись в полете, грохнулось оземь. Несколько мгновений оно продолжало крушить все вокруг. Земля дрожала под ударами его крыльев. И только когда большая часть крови вытекла на покрытую инеем землю, оно испустило дух.Отдышавшись, Бьярки, справившись с учащенным дыханием, пошел за Хоттом. Ему пришлось вылавливать из болота ослепшего от страха мальчишку, который то и дело всхлипывал, дрожа мелкой дрожью. Норвежец потащил его туда, где лежало поверженное чудовище, сотрясаемое последними судорогами. Указав на рану, из которой била черная струя крови, он приказал:— Пей!— О нет, не надо! Я прошу тебя! — запричитал Хотт.— Пей, говорю! Разве я не рассказывал тебе, что сделал для меня мой брат Лось-Фроди? Кто бы ни было это существо, явившееся прямо из преисподней, в нем заключена великая сила.Хотт ползал, всхлипывая. Бьярки подхватил упрямца и пообещал, что ему придется худо, если он не подчинится. Мальчишка закрыл глаза и опустил губы в струю, которую отворил Луви. Бьярки заставил его сделать два долгих глотка. Затем норвежец отрубил голову зверю и, подняв ее вверх, воскликнул:— Отведай-ка этого мяса!Хотт подчинился. Он уже перестал дрожать, а когда начал жевать мясо, совсем успокоился.— Почему, — удивился он, — почему мир стал вдруг таким прекрасным?— Теперь ты себя лучше чувствуешь, а? — спросил Бьярки, вкладывая свой меч в березовые ножны.— Я чувствую себя, как будто только что восстал из мертвых.Бьярки пощупал его плечи.— Я знал, что у тебя появится сила в руках, особенно после такого прекрасного ужина, — проворчал он. — Но что тебе действительно не помешает, так это немного потренировать их.Он развязал пояс с мечом.— Дай-ка я преподам тебе хороший урок.Долго они боролись, прежде чем Бьярки сумел опрокинуть Хотта на одно колено. Гораздо дольше, чем если бы на месте парня был сам Свипдаг.Поставив противника на ноги, норвежец радостно воскликнул:— У тебя уже появилась малая толика силы. Думаю, что тебе больше не стоит бояться дружинников конунга Хрольфа.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Хотт простер руки к небу и воскликнул со всем простодушием молодости:— С этой ночи я никогда не буду бояться ни их, ни тебя, ни кого другого.— Вот и хорошо, — сказал Бьярки, — мне кажется, что я сполна заплатил свой долг твоим отцу с матерью.Норвежец был ненамного старше Хотта и был не прочь пошутить.— Помоги мне установить эту тушу так, чтобы все подумали, что чудовище по-прежнему живо, — сказал он.Смеясь как пьяные, они выполнили задуманное и отправились назад в город. Придя в королевские палаты, они, как ни в чем не бывало, улеглись спать.Утром конунг спросил, есть ли какие известия о драконе, не натворил ли он чего-нибудь ночью. В ответ ему сообщили, что, похоже, домашний скот, который пасся вокруг крепости, не пострадал.— Идите и осмотрите повнимательней округу, — приказал Хрольф.Несколько стражников отправились выполнять его волю. Через час они возвратились и сказали, что видели чудовище неподалеку: оно скоро будет здесь.Воины забряцали оружием. Конунг приказал им храбро сражаться и сделать все возможное, чтоб покончить с этой нежитью. Он сам встал во главе своей дружины, чтобы первым встретить чудовище.Завидя в утреннем сумраке смутные очертания огромной коричневатой туши, подпертой двумя мощными крыльями, дружинники построились полукругом и, сомкнув щиты, двинулись на него. Вскоре конунг сказал:— Мне кажется, что оно даже не шевельнулось. Кто решится пойти вперед, посмотреть, в чем там дело?Бьярки воскликнул:— Это по плечу только очень отважному воину. — И, похлопав по спине юношу, следовавшего за ним, продолжил: — Хотт, дружище! Говорят, что ты якобы слабосилен и трусоват. Ступай и убей вон того гада. Ты же видишь, что никто другой не собирается сделать это.Откинув белокурые волосы со лба, юноша неожиданно гордо вскинул голову.— Да, — сказал Хотт, — я убью его.Конунг удивленно вскинул брови:— Не знаю, где ты приобрел этакую храбрость, Хотт, но ты сильно изменился со вчерашнего дня.— Жаль, у меня нет своего оружия.Юноша указал на один из мечей, принадлежавших конунгу Хрольфу и прозывавшийся Голдхильт.— Дай мне вон тот, с золотой рукоятью, и я убью чудовище или найду свою смерть в бою.Хрольф пристально посмотрел на него перед тем, как сказать:— Мне кажется, что этот меч достоин носить только отважный и надежный воин.— Убедись, что я как раз из таких.— Кто знает, может быть, ты изменился сильнее, чем мне казалось. Может быть, ты теперь совсем другой человек… Ну ладно, бери меч. Если ты сможешь совершить этот подвиг, я позволю тебе владеть им.Никто ничего не успел сказать. Все были слишком захвачены зрелищем, разворачивающимся перед ними. Дружинники видели, как Хотт обнажил клинок и с криком бросился на чудовище. Одним ударом он поверг его наземь.— Погляди, господин, — сказал Бьярки, — как славно он поработал.Опешившие поначалу воины разразились радостными криками, стали размахивать оружием, бить клинками о щиты и, окружив Хотта, начали обнимать его, а потом подняли на плечи.Хрольф стоял в стороне рядом с Бьярки. Конунг сказал тихо:— Да, он действительно стал совсем другим. И тем не менее Хотт в одиночку не смог бы убить дракона. Может, это твоих рук дело?Норвежец, пожав плечами, ответил:— Может, и моих.Хрольф кивнул:— Я сразу понял, как только пришел сюда, что здесь не обошлось без тебя. Я по-прежнему считаю, что самое лучшее из того, что ты совершил — сделал человеком жалкого неудачника Хотта.Дружинники подошли к ним ближе. Хрольф повысил голос:— Назовем его в честь меча с золотой рукоятью, который он получил. Пусть этот молодойвоин отныне будет именоваться Хьялти.Хьялти означает «рукоять» — и он стал рукоятью дружины Хрольфа, так же как Бьярки был ее клинком, а Свипдаг — щитом.6После этого дня Бьярки и его друг стали пользоваться расположением и даже некоторым поклонением со стороны дружинников Хрольфа. Поначалу Хьялти не часто видели в королевских палатах. После того как он съездил навестить своих родителей, прихватив для них разные гостинцы, юноша постарался наверстать потерянное время, пуская пыль в глаза девушкам в округе. Бьярки по-прежнему был серьезен. Он заслужил близкую дружбу конунга, который щедро одаривал его и одноглазого Свипдага. Вместе эти трое мужей вели долгие беседы о том, как расширить и укрепить державу и что надо сделать для ее благоденствия и процветания,Бьярки начал ухаживать за старшей дочерью конунга Дрифой, которая обещала стать настоящей красавицей. Он проводил гораздо больше времени среди дружинников, чем конунг, который должен был присутствовать на тингах, выслушивать жалобы рассорившихся бондов, вершить суд, принимать посланцев других держав и объезжать свои обширные владения, заботясь о них. А Бьярки тем временем прилагал все усилия, чтобы улучшить нравы дружинников конунга.Свипдаг сказал ему:— Думаю, что корень дурного поведения наших воинов — в этих двенадцати берсерках. Они запугивают других наших людей, и те, в свою очередь, вымещают обиды на более слабых. Я давно хотел избавиться от них и думаю, что конунг Хрольф желает того же, хотя эти грубияны весьма полезны на поле боя. К тому же они дали клятву верности конунгу, и нет повода прогнать их.— Где они сейчас? — спросил норвежец.— Возглавили отряд, что сражается нынче в Саксонских землях. Видишь ли, конунг не хотел брать это дело на себя. У его людей слишком много сородичей на юге. Однако саксы сильно беспокоили нас, подстрекаемые, как я полагаю, шведским ярлом из Альса. К тому же, как бы нам ни хотелось, мы не можем включить Ютландию в состав Дании, пока эти земли лежат под властью саксов. Наши воины решили остаться там на зимовку. Они вернутся только весной.Потом Бьярки спросил у Хьялти, чего можно ожидать от этих берсерков. Юноша рассказал, как они, возвратившись из похода, хватают каждого из воинов и требуют, чтобы тот ответил, считает ли он себя, столь же отважным, как они сами.— Берсерки обычно проделывают это, только когда конунг пребывает вдали от дома, да и трех братьев из Свитьод они не решаются задевать, но всем остальным пришлось смириться с их норовом.— Не много отважных воинов у конунга Хрольфа, если они терпят этих берсерков, — только и сказал Бьярки.Шло время. Однажды вечером, когда дружинники приступили к трапезе, дверь распахнулась, и в палату вошли двенадцать рослых мужчин, закованных в серебристую броню, которая сверкала, как ледяной наст в поле.Бьярки прошептал Хьялти:— Ты бы осмелился померяться силой с любым из них?— Хоть с одним, хоть со всеми разом.Дюжина, громыхая железом, подошла к трону и вступила в беседу с конунгом Хрольфом в своей обычной грубоватой манере. Он отвечал им мягко, насколько позволяла его гордость, стараясь сохранить нелегкий мир. Затем берсерки направились вдоль скамей. И один за другим голосами, полными скрытой ненависти, другие воины вынуждены были признать себя слабее их.Агнар, вождь берссрков, оглядев Бьярки с ног до головы, сразу понял, что этот новичок, должно быть, не робкого десятка. Тем не менее он неуклюже подошел к норвежцу и прорычал:— Ну, рыжебородый, уж не думаешь ли ты, что можешь сравниться со мной?Бьярки улыбнулся:— Нет, — ответил он ласково, — не думаю. Поскольку превосхожу тебя во всем, грязный сын кобылы.Он вскочил на ноги, схватил берсерка за пояс и, подняв его высоко вверх, бросил на пол, да с такой силой, что раздался страшный треск. Хьялти поступил так же с другим вопрошавшим. Все разом закричали. Берсерки взвыли. Бьярки, возвышаясь над поверженным вождем, распластанным у его ног, одной рукой держал его за шиворот, а в другой сжимал нож. Хьялти вынул свой меч Голдхильт с золотой рукоятью и нанес легкую отметину тому, кто лежал перед ним поверженный и присмиревший.Хрольф поднялся с трона и поспешил к ним.— Остановись! — крикнул он Бьярки. — Не нарушай мир!— Господин, — сказал норвежец, — этот мошенник рискует расстаться с жизнью, если не перестанет считать себя этакой важной шишкой.Конунг пристально посмотрел на берсерков, что лежали ошеломленные у ног двух друзей.— По-моему, он уже перестал, — сказал конунг, с трудом сдерживая улыбку.Агнар промямлил что-то, и Бирки позволил ему встать на ноги. Хьялти так же поступил с другим берсерком. Все снова сели на свои места. Видно было, что у берсерков тяжело на душе.Хрольф поднялся и сурово обратился к своим дружинникам.— Сегодня вечером, — сказал он, — мы все убедились, что, как бы ни был воин отважен, силен и благороден, всегда найдется второй ему под стать. Я запрещаю вам затевать новые стычки в моем доме. Неважно, кто нарушит мое повеление — это ему будет стоить жизни. Вы можете вымещать свой гнев и ненависть на моих врагах сколько угодно и таким образом заслужить честь и славу. Пока моя дружина не станет столь совершенной, как она должна быть, я не успокоюсь. Еще раз говорю вам: будьте достойны самих себя.Все высоко оценили слова конунга и поклялись в дружбе, что было явным лицемерием со стороны берсерков. Они глубоко затаили ненависть против Бьярки и Хьялти, надеясь отомстить им за все, и ни разу не сказали им ни одного доброго слова. Тем не менее они не осмелились довести дело до беды. Им пришлось не только прекратить докучать дружинникам конунга, но и перестать заноситься перед всеми остальными. Вскоре не только свободные, но и рабы стали говорить, что двор конунга Хрольфа — самое счастливое место в этом мире.Через некоторое время Хрольф присоединил Ютландию к своим владениям. Велики были его деяния, что вершились по берегам рек, на холмах и вересковых пустошах, в лесах и долинах, и коварны были замыслы, коим Хрольф противостоял. Саги о его походах могут быть очень долгими, ибо всегда они рассказывают о великих победах.Дома конунг Хрольф жил в роскоши. Вот в каком порядке он рассаживал своих воинов: справа от него сидел Бьярки, наиболее знаменитый среди них и, поэтому объявленный воеводой. Все стали называть его Будвар-Бьярки, так как «будвар» означает «сражение». Это прозвище настолько хорошо подошло ему, что и поныне многие называют его просто Будвар, как если бы это было имя, которое дал ему отец. Но Бьярки — истинное имя, его, и немало песен, горячащих кровь и зовущих в бой, зовутся «Бьяркамаал» — «Песнь о Бьярки». Как бы ни был он неистов в бою, он всегда оставался приветливым и прямодушным, жалел слабых и щадил врагов, которые сдались, никогда не брал женщину силой против ее воли и любил, когда малые дети смеялись его шуткам.Справа от него сидел Хьялти Благородный. Сам конунг наградил его этим прозвищем. Каждый день пребывая среди дружинников, которые были в прошлом столь жестоки к нему, он даже не пытался мстить, хотя стал несомненно сильнее любого из них, да и конунг Хрольф посмотрел бы сквозь пальцы, если бы он хорошенько отделал некоторых особенно вредных.Далее сидели несколько воинов, считавшихся одними из лучших: Хромунд Суровый, тезка конунга Хрольф Быстроногий, Хаакланд Грозный, Хрефил, Хааки Отважный, Хватт Высокородный и Старульф.Слева от конунга занимали места те, кто по положению был не ниже Бьярки и Хьялти — Свипдаг, Бейгад и Хвитсерк. Еще левее восседали берсерки Агнара. Они всегда были угрюмы, и вряд ли это было приятное соседство для тех, кто сидел рядом. Только сила, которой они обладали, давала им право на почетное место. Как бы там ни было, старые раны беспокоили братьев из Свитьод не больше, чем других воинов. Разве что Свипдаг часто бывал печален, стараясь хмелем заглушить воспоминания о прошлом.По обеим сторонам залы восседали лучшие воины, прославившие себя в битвах. Их было около трех сотен. Вместе они составляли буйную ватагу весельчаков и драчунов; город, да и окрестности всегда были наполнены их хохотом.Кроме того, в королевском доме было полно челяди и гостей. Поскольку слава конунга Хрольфа росла с каждым днем, а торговые тракты и морские пути Дании были очищены от разбойников — корабли часто прибывали в Роскилде, Чепинг-Хавен и другие порты, груженные товарами из финских земель или с берегов Ледовитого моря, а то и из Ирландии, или Руси, или из самого сердца Саксонии, или из еще более далеких краев. Датчане торговали рыбой, янтарем, что приносят на берег волны, мясом, маслом, сыром и медом со своих хуторов. Также они сами строили большие корабли или пригоняли их из других мест.Конечно было накладно жить так, как привык конунг Хрольф, особенно если учесть, что он был самым щедрым из всех дарителей. Однако того богатства, что стекалось в столицу со всех уголков его постоянно расширяющихся владений, было достаточно для обширных запасов и многочисленных трат. Кроме взимания податей со своих подданных, он сам владел богатыми усадьбами и многочисленными кораблями, бороздившими моря. Ему не надо было обкладывать суровой данью рыбаков, землепашцев и купцов, даже когда его походы были неудачны, к счастью его врагов, и дружине не удавалось захватить богатую добычу, несмотря на постоянные победы.Тяжелее было держать в руках дружину, когда та пребывала в безделье, хотя почти всегда это ему удавалось. Каждый из воинов владел чем-то — будь то земельные угодья или корабли — за чем требовался постоянный присмотр. У каждого имелась где-нибудь поблизости возлюбленная, и в поисках тепла и уюта многие теперь отправлялись ночевать в свои дома рядом с королевскими палатами. Конунг поощрял успехи своих воинов в играх и ремеслах, так что все предавались им с охотой.Однако, чем бы они ни занимались, Бьярки всегда был лучшим во всем. Он становился все больше дорог конунгу, который за короткое время пожаловал ему двенадцать больших усадеб и хуторов со службами по всей Дании, и, наконец, дочь Хрольфа Дрифа стала женой норвежца. Это была счастливая пара — рыжебородый великан и величавая молодая женщина с длинной прекрасной косой. Люди говорили, что они выглядят как Тор и Сиф.А сам Хрольф по-прежнему оставался холостяком. Бйовульф был мертв, и Гаутланд пришел в упадок. Нигде в Северных Землях не было королевской дочери, достойной его, разве только в Свитьод, но конунг Адильс вряд ли согласился бы на этот брак.— Кроме того, — сказал однажды Хрольф, обращаясь к Бьярки, — у меня столько дел, что женщина для меня — не более чем подруга в постели.Воеводе показалось, что он услышал тоску в его голосе.Однако больше Хрольф не возвращался к этому. Прошло пять лет с тех пор, как Бьярки впервые въехал в ворота Лейдры, и все эти годы прошли в тяжелых ратных трудах. На исходе последнего года события потекли быстрее. Ютландские правители и вожди перестали сопротивляться. Более того, они сами и все их подданные поняли наконец, что, если верховным конунгом станет Хрольф сын Хельги, они смогут получить гораздо больше, чем он потребует взамен.Был заключен мир. Больше ни один из вождей не осмеливался напасть на соседа, не смел грабить, убивать, похищать людей, сжигать дома и опустошать земли, заставляя хуторян жить в вечном страхе. Поскольку верховному конунгу из Лейдры достаточно было только свистнуть, чтоб собралось гораздо больше воинов, чем мог собрать любой из местных вождей, и к тому же все дружинники Хрольфа были искусны и беспощадны в своем ремесле, так что мало кто желал встретиться с ними в честном бою. Было время, когда вороны потрошили трупы повешенных разбойников, а чайки выклевывали глаза мертвым викингам, выброшенным волнами на берег. Потом этим птицам пришлось поголодать. Рыбаки и землепашцы собирали свой урожай без страха за свою жизнь, и купец, замышлявший новое предприятие, или хуторянин, расчищавший под пахоту новые земли, осмеливались загадывать далеко вперед.Верховный конунг был справедлив. Любая старуха-нищенка могла заговорить с ним, когда он проезжал по дорогам Дании, уверенная, что он терпеливо выслушает ее. Надменные правители, ярлы и наместники должны были отвечать за каждый свой проступок. Однако Хрольф никогда не был более суров, чем следовало. Когда ему приходилось разбирать ссору, он пытался, насколько возможно, примирить людей.— Если ты немного даешь и немного берешь, — говаривал он, — то это не делает тебя беднее. Зато после твоей смерти люди вспомнят твое имя и помолятся за тебя.Мирная торговля распространялась все шире. Любой островитянин, любой житель Сконе или Ютландии мог поехать на базар и купить товары из тех, что делают заморские мастера. К тому же в Данию стали доходить свежие новости, саги и песни, помогавшие возвыситься душой над тесноватым мирком родного края.Когда Хрольфу сыну Хельги исполнилось тридцать пять лет, он уже правил второй по размеру, но самой богатой и счастливой державой во всех Северных Землях. Громадный, как летнее небо, с таким трудом завоеванный покой покрывал ее, как шатер, и ни у кого не было повода для плача, кроме тех, кто покинул страну в ненависти, да еще той, что пребывала теперь далеко в Упсале и по-прежнему крепко любила Хрольфа.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Смех Скульд обдал его холодом:— Адильс? Этот жалкий неудачник? Да он только воображал, что знает что-то. На самом деле лишь несколько обитателей Волшебного мира подчинялись ему. А те, кто учат меня…Она запнулась и больше не сказала ничего.Затем, накануне Йоля, Скульд ускакала куда-то верхом в полном одиночестве, как было у нее в обыкновении. Жители дальних хуторов видели издали, как она, оседлав старую уродливую клячу, совсем не подходившую для поездок в это время года, пронеслась в сумраке, и ее черные волосы и такой же плащ развевались за спиной. Скульд была вооружена только ножом и покрытым рунами посохом — ей не приходилось опасаться людей. Не успела черная всадница раствориться в ночи, как все те, кто видел ее, в страхе разбежались поломам, поближе к своим очагам.В нескольких милях от Оденсе на берегу залива высился холм. Только перекрученные ветрами деревья да кусты, обнаженные в это время года, росли у его подножия. Склоны его заросли вереском и можжевельником до самой вершины, где был сложен дольмен. Хотя зима была уже в разгаре, снег падал скудно, и повсюду чернела голая земля. Кусты скрипели, словно отвечая вою северного ветра. В небе плыли рваные облака, посеребренные тусклым светом ущербной луны, то и дело появлявшейся в прорехах. Там, где вырисовывался остов тюленя, выброшенного на берег, прибой громыхал прибрежной галькой. Воздух был свеж, в нем чувствовался вкус соли. Со стороны суши доносился волчий вой.Скульд спешилась и вошла в дольмен. Здесь у нее были припасены котел и хворост для колдовских заклинаний. Кто-то уже наполнил его и развел огонь, и ей не пришлось прилагать усилий, чтобы с помощью кремня и трута высечь искру. Низкие голубоватые языки пламени почти не грели кожу, как, впрочем, и воду в котле, а только заставляли гигантские тени двигаться вдоль каменных стен, так что казалось, будто мрак не отступает, а придвигается ближе.Скрючившись в тесном пространстве могильника, Скульд выкрикивала заклинания, водя рунным посохом над варевом.Вдруг послышалось мерзкое хлюпанье. Королева вышла наружу. Любая другая лошадь, кроме ее собственной клячи, начала бы ржать и метаться, когда море внизу закипело и некто огромный, поднявшись из воды, двинулся в сторону берега. Земля дрожала от его неспешных шагов. Весь в каплях, блестевших ледяной белизной, вскарабкался он на холм. Холодом дышала его плоть, пропахшая рыбой подводных глубин, подобно водорослям струились борода и волосы, а глаза горели, как два факела.— Ты, должно быть, отважна, если осмелилась вызвать меня, — прошептал он.Она оглядела его неуклюжую фигуру и сказала в ответ:— Мне нужна твоя помощь, родич.Он ждал.— Я знаю, как вызвать обитателей Мира Мертвых, — продолжала она, — но им ничего не стоит разорвать меня. И только власть, которой ты обладаешь, может заставить их поберечь свои клыки.— Почему я должен помогать тебе?— Потому, что мир, установленный конунгом Хрольфом, может быть нарушен.— Что мне до того?— Разве больше чем раз в году павшие в морских битвах воины идут на корм стаям твоих угрей, хоть и выходят в море корабли куда чаще прежнего? Разве люди не отправляются теперь в море в несметном количестве, не боясь убивать твоих тюленей и гарпунить твоих китов? Разве они не совершают набеги на гнезда твоих гагар и бакланов, опустошая их? Разве они не нарушают покой твоих уединенных островов, закутанных в облака? Я предупреждаю тебя, я — получеловек-полуэльф, предупреждаю, что человек — враг Древнейшего из миров, даже если он и не подозревает об этом, и в конце концов в результате его деяний Волшебный мир перестанет существовать, и никто из его обитателей не останется свободным, и вольное волшебство исчезнет, если мы не воспрепятствуем этому, пока есть еще такая возможность, пока не стало слишком поздно! Пора вернуться к братству Зверей, Деревьев и Вод! Для твоей же собственной выгоды — помоги мне!— Откуда мне знать — может быть, ты просто хочешь заменить одного конунга другим?— Ты же знаешь, что это не так! Я только хочу использовать людей в наших интересах!Долго, очень долго водяной смотрел на нее в упор в этой ветреной темени, покуда Скульд не почувствовала, что боится его. Наконец откуда-то из глубины его горла вырвался странный пронзительный крик, похожий на крик чайки — водяной рассмеялся:— Что ж, действуй! Ты знаешь, какова плата за подобные сделки.— Да, я готова заплатить, — ответила Скульд.И, сбросив одежды, она последовала за ним в глубь дольмена, где ей пришлось кусать губы и сжимать кулаки, когда его огромное тело, покрытое зловонной чешуей, навалилось на нее всей тяжестью, причиняя ужасную боль и обдирая кожу до крови. Она знала, что теперь это будет повторяться очень часто.Но он будет рядом, когда она станет вызывать тот ужас, что обитает под землей.В предрассветных сумерках Скульд поскакала домой. Облака полностью скрыли небо. Ее кляча хромала в непроглядной тьме. Сухой снег покрывал землю. Несмотря на дрожь от холода и боль, пульсировавшую во всех ее членах, Скульд гордо вскинула голову и выпрямилась в седле — ни зверь, ни птица не были ей теперь страшны.Внезапно вдали послышался стук копыт. Это был не глухой топот, а скорее звон, легкий, как лунный свет. Конь, внезапно обогнавший ее, был молочно-серебристой масти и неземной красоты. Не менее прекрасна была и всадница. Закутанная в мантию, что искрилась и сверкала, словно сплетенная из радуги, женщина лицом и волосами походила на Скульд, но ее глаза, исполненные печали, были золотистого цвета.— Дочь моя, — закричала она, — подожди! Послушай меня! Ты не ведаешь, что творишь!..Где-то под самым небом раздался стук копыт, предвещавший приближение многочисленной кавалькады. Вдали послышался лай собак, бряцание оружия и трубное пение охотничьих рогов. Тот, кто скакал впереди, верхом на восьминогом жеребце, был одет в длинный плащ, развевавшийся за спиной подобно крыльям, и широкополую шапку, скрывавшую его единственный глаз. Он держал копье наперевес, словно намереваясь поразить прекрасную всадницу. Она пронзительно вскрикнула и, повернув своего коня, поскакала прочь, горько стеная. А Скульд осталась и, смеясь, смотрела, как Дикая Охота проносится мимо.Утром, когда она и ее муж уже были готовы к жертвоприношениям в честь Йоля, она, отослала всех слуг прочь. Внезапно Скульд подбежала к Хьёрварду, стоявшему в другом конце комнаты, и вцепилась ему в запястье. Ее ногти оцарапали его до крови. Он, едва взглянув в ее горящие глаза в обрамлении темных кругов и на огненно-красный плащ, отшатнулся.— Слушай меня! — ее голос был тих, но почему-то потряс конунга до глубины души. — Я давно говорила, что не подобает тебе кланяться конунгу Хрольфу. Я говорю тебе снова — так не должно продолжаться и пора этому положить конец.— Что? — закричал он. — Что ты надумала?— Мне явилось предзнаменование, обещающее нам победу.— А как же моя клятва хранить верность?..— Минувшей ночью звучали иные клятвы. Хьёрвард, ты — мой муж. Так будь достаточно мужествен, чтобы отомстить за ту низкую шутку, что конунг Хрольф сыграл с тобой когда-то! Более того — ты должен стать властителем всей Дании!Ярл было открыл рот, чтобы ответить, но она приложила палец к его губам и продолжала, улыбаясь:— Я придумала план, который можно осуществить. Слушай. Крепка дружина конунга Хрольфа. Но мы сумеем собрать больше воинов, чем у него, и если нам удастся захватать его врасплох, он не успеет пустить стрелу, что оповещает о войне его бондов. Ты спросишь — как нам самим собрать войско, чтоб он не узнал об этом? Есть много таких, кто не испытывает особой любви к нему: вожди, коих он в чем-то ущемил; берсерки, отосланные домой из похода против Адильса; разбойники, объявленные вне закона, что рыскают голодными по лесам; саксы, шведы, гауты, норвежцы… Да и финны были бы рады видеть его поверженным… и кое-кто другой, о ком я знаю…Нам необходимо богатство для подкупа и платы за оружие, которое можно тайно доставить из чужих земель. Я знаю, как заполучить и сохранить его, не истратив ничего из того, что нам принадлежит по праву. Мы обратимся в Лейдру с просьбой отсрочить выплату подати на три года, с тем чтобы потом расплатиться за все сполна.— Как это? — отозвался Хьёрвард.— Мы объясним, что нам нужно купить корабли и товары для расширения торговли с заморскими странами. Хрольфу это понравится. А мы легко сумеем совершить то, что задумали, поскольку все передвижения в наших владениях и за их пределами едва ли внушат ему мысль об опасности.— Но… но…— Рискованно ли это? В худшем случае он откажет — и тогда нам придется оставаться с ним в мире. Но я не думаю, что это случится. Если мы сможем завладеть значительным богатством, тогда медленно, шаг за шагом, мы пойдем к желанной цели, не рискуя, пока не будем уверены, что сможем расправиться с ним одним ударом.Поначалу Хьёрвард не желал участвовать в мятеже. Но Скульд не переставала уговаривать его день за днем, ночь за ночью. Наконец он сдался, и его посланцы отправились за Большой Бельт.Они привезли ответ, что конунг Хрольф с радостью разрешает своему зятю отложить выплату податей на тот срок, который он сам посчитает необходимым, и желает ему успехов в его начинаниях.После этого Хьёрвард приступил к поискам недовольных властью верховного конунга или тех, кто совершил неблаговидные проступки. Скульд умело направляла своего мужа, и его желание отомстить росло вместе с его силой. Со своей стороны она придумала коварные уловки, с помощью которых удавалось скрывать от Лейдры то, что происходило на самом деле. Если какой-нибудь ее, подданный, хранящий верность конунгу Хрольфу, начинал открыто интересоваться кем-нибудь из посетителей Оденсе и объяснения не успокаивали его — Скульд знала, как с помощью заклинаний ослепить или даже убить любопытного.Она больше не докучала своему мужу — напротив, стала щедра с ним в любви до такой степени, что он походил на восхищенного юнца. Но даже теперь ему не хватало смелости спросить, чем она занимается по ночам, когда уезжает верхом из королевских палат.Так прошли три года. Что же касается конунга Хрольфа и его воинов, то можно сказать, что все это, время они жили счастливо, как и вся страна, которой он правил. О народе, живущем в достатке и безопасности, о справедливых законах и судах, о тучных урожаях и расцвете ярмарок, о росте городов и расчистке новых полей под пашни, о том, что каждый жил в мире со своим соседом, не остается преданий — только добрая память.Однако воины не сидели сложа руки. Кроме охраны и сопровождения своего конунга в поездках, каждый владел кораблями или усадьбами, нуждавшимися в постоянном присмотре. Бьярки, несомненно, ездил на родину в Уплёнд навестить свою мать и отчима, захватав великое множество подарков; а Свипдаг ходил в далекие Финские земли в поисках пушнины; Хьялти плавал в Англию, чтоб увидеть все, что только возможно; быть может, что они вместе поднимались по рекам Руси или плавали по Рейну до самой земли франков. Если это так, то они, несомненно, вели там торговлю, и никто не осмеливался напасть на таких прекрасно вооруженных силачей.Дома же они веселились всласть, каждый вечер закатывая пиры в королевских палатах, где столы ломились от жареного мяса и рога никогда не пустели, где скальды складывали висы, путники рассказывали о своих странствиях и Хрольф Жердинка никого ни в чем не ограничивал. Здесь воины ежедневно упражнялись во владении оружием и были обязаны ухаживать за ним; но, кроме того, устраивались там охоты и рыбные ловли, соколиные забавы, состязания по борьбе, бегу, скачкам на лошадях и гребле на челнах, бои жеребцов, соревнования в мастерстве закидывания невода, игры в бабки, долгие ленивые беседы, были и болтовня да пересуды с бондами, грандиозные планы, дневной сон — а рядом раскинулась Лейдра, где у каждого воина было по крайней мере по одной возлюбленной и где многие попадали в те самые прочные на свете силки, что сплетены ручонками малых детей. Нечего больше сказать об этих семи мирных годах, разве что одного — Дания никогда не забудет их. В конце последнего года конунг Хьёрвард и его жена Скульд послали своих людей к конунгу Хрольфу с известием, что скоро приедут в Лейдру праздновать Йоль и привезут с собой всю подать, что успели ему задолжать. И ответил посланцам конунг Хрольф:— Идите и передайте, что я буду рад видеть их, и что они будут желанными гостями в моем доме.2В самой середине зимы, когда дни становятся похожи на проблески света в бесконечной ночи, наступает неделя встреч на праздничных пирах, преисполненных веселья и любви. Но нигде не праздновали Йоль с такой искренней радостью, как в палатах конунга Хрольфа.Так было и в канун того Йоля: ярко сверкало пламя костров, полные кубки и рога со звоном сталкивались над пиршественным столом, везде гремел смех, слышались громкие песни и болтовня, так что от этого шума и гама сотрясались стены. Одетый в кафтан, украшенный красной и синей вышивкой и отороченный собольим мехом, в полотняные штаны и с тяжелыми золотыми украшениями на запястьях, шее и челе — верховный конунг Дании во всем своем величии восседал на троне перед собравшимися. У его ног возлежал пес Грам, кречет Хайбрикс сидел на его плече, а поблизости собрались соратники по битвам и походам, среди которых были лучшие мужи его державы со своими возлюбленными. Счастливая улыбка играла на губах Хрольфа, оттого, что все вокруг счастливы. Внезапно тень заботы пробежала по лицу конунга, и он обратился к Бьярки:— Почему Скульд и Хьёрварда нет среди нас? Не попали ли они в кораблекрушение?— Вряд ли, мой господин, особенно в таком коротком плавании и при такой прекрасной погоде, — ответил норвежец. — Похоже, по какой-то причине они не стали сегодня продолжать путь, пристав на ночь к берегу у западной оконечности Зеландии, и уже завтра войдут на веслах в Роскильдскую гавань.— Если только Скульд не потерпела неудачу в одном из тех предприятий, что она вечно затевает и которые требуют постоянного присмотра, — проворчал Свипдаг. Он всегда недолюбливал сестру конунга за ее ведьмовские дела.— Ну, это было бы слишком печально, — откликнулся Бьярки, разом осушив серебряный кубок с пивом, смахнул пену с усов и крикнул, чтоб налили еще.Вёгг побежал выполнять его поручение. Мальчишка из Упсалы превратился в молодого мужчину. Стоит ли говорить, что он по-прежнему был невысок, худ, почти безбород, а его волосы были всегда спутаны, хотя он постоянно с яростью расчесывал их гребнем. Дружинники Хрольфа уже не пытались сделать из него воина. Для рукопашного боя он был слишком слаб, медлителен и трусоват, поэтому получал множество синяков и кровоподтеков, а несколько раз, случалось, и переломы. Воины, однако, относились к нему по-доброму — не потому ли, что он всегда смотрел на них своими блеклыми глазами с таким бесконечным благоговейным трепетом — так что просто не могли быть к нему суровы и постоянно следили, чтобы их юный друг был сыт и хорошо одет. А Вёгг в благодарность старательно выполнял разные мелкие поручения и, не задумываясь, брался за любую работу. Предметом его особой гордости была должность виночерпия у конунга и его двенадцати главных вождей.— Спасибо тебе, — сказал Бьярки, глядя на Вёгга сквозь едкий теплый дым, пахнущий можжевельником, и добавил: — Почему ты носишься, мокрый от пота, как только что пойманная пикша? Садись, выпей чего-нибудь, пусть женщины прислуживают нам за столом.— Э-э… я почитаю за честь стоять у тебя за спиной, — промямлил Вёгг и, по-птичьи вскинув голову, снова оглядел ряды гостей. — Нужен ли я кому-нибудь еще, мои господа?— Эй! Наполни-ка вот это, — сказал Хьялти и подал ему рог зубра, оправленный в золото. И, когда Вёгг побежал выполнять поручение, смешно перебирая ножками, Хьялти заметил хохоча: — Сдается мне, что ему пора бы влюбиться. С тех пор как это случилось со мной, у меня все идет прекрасно.— Да, девчонка у тебя красавица, — сказал конунг. — Почему ты не привел ее сегодня вечером?— Ее слишком пугает мысль о возвращении домой в канун Йоля, после того, как стемнеет. А домой ей бы пришлось вернуться, так как здесь не найти уголка, где бы можно было позабавиться с ней — гостей-то набилось как сельдей в бочке.В отличие от Бьярки и других дружинников, занимавших высокое положение, Хьялти еще не обзавелся достаточно вместительным домом в Лейдре или в ее окрестностях, чувствуя, что это довольно хлопотное дело, особенно если ты часто отсутствуешь где-нибудь на охоте или рыбной ловле.Вернулся Вёгг, неся наполненный рог, и, пав на колено, подал его воину. Хьялти погладил свою короткую бороду — ему не было еще и тридцати, зим — и продолжал:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Не меньше вреда народу приносили необузданные конунги: горели факелы, сверкали мечи, свободные люди становились рабами, слышались проклятия мужчин и женский плач…Ничего, кроме сказаний, не осталось от минувших мирных времен.Здесь кончается сага о Хрольфе Жердинке и его воинах.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35