3. Дахут, дочь короля — Андерсон Пол Уильям

В Тревероруме Грациллония арестовали и, с применением пыток, допрашивали о связях с культом древних исанских богов и колдовскими обрядами. Максим тем временем нарушил данное Мартину обещание и казнил предводителей присциллианистов. Однако новому августу Грациллоний был нужен для защиты флангов его империи, поэтому, приказав префекту искоренить языческие обряды, он освободил его и даже разрешил отправиться на юг, дабы тот мог восстановить силы и просветиться.На самом же деле, если чего и искал Грациллоний, так это уцелевшие митраистские общины, где его могли бы посвятить в более высокий ранг. Тогда ему было бы позволено построить в Исе свой собственный храм. Он не питал иллюзий по поводу того, есть ли будущее у его веры, а просто хотел дать утешение тем, кто может пойти по его стопам. Достигнув желаемого, он направился дальше, чтобы по просьбе королевы Бодилис навестить в Бурдигале поэта и оратора Авсония. В гостях у Авсония Грациллоний не мог не проникнуться богатейшей культурой римской цивилизации — и в то же время не мог не увидеть слабости общества, не осознающего того, какие тучи над ним сгущаются.Когда префект наконец вернулся в Ис, там его ждал претендент на корону. То был бедняк, которому просто захотелось немного пожить всласть, и улизнуть до возвращения короля. Грациллоний убил его легко, но заболел от пережитого. Последние иллюзии покинули римлянина. Максим, в благую деятельность которого он искренне верил, представлялся ему уже не избавителем, а тираном и узурпатором, алчущим власти. Но Грациллоний по-прежнему должен был продолжать делать все возможное для Рима и для Иса.Время шло. У него рождались и подрастали дети. Девять королев по очереди заботились о Дахут. Красивая и сообразительная, очень похожая на мать, девочка часто бывала отчужденной и угрюмой, хотя стоило ей только захотеть, она очаровала бы кого угодно. Даже такие грубоватые люди, как легионеры и капитан Маэлох, и те превращались в ее рабов. В ней всегда было что-то странное — Форсквилис считала, что над девочкой тяготеет рок, — а порой ребенка видели в обществе тюленя.В целом правление Грациллония было весьма успешным. Принятые им морские, военные, политические меры упрочили безопасность от варваров, оживились промышленность и торговля. Его популярность не пошатнуло даже то, что он основал храм Митры в давно не обитаемой башне Ворона, одной из тех, что защищали городскую стену.Другой проблемой, о которой необходимо было позаботиться, стало приглашение в Ис христианского священника, на место скончавшегося старого. Это было той малостью, которая умилостивила бы Максима. Путешествуя по Озисмии, племя которой было ближайшим соседом Иса, он подружился с Апулеем Вероном. Человек этот, в ранге сенатора, был трибуном в небольшом галло-романском городке Аквилоне на реке Одита. Неоднократно наведывавшийся туда Грациллоний ехал как-то в одиночестве вдоль притока речки Стегир, где ждала его новая встреча, с отшельником Корентином, бывшим моряком, который позднее стал последователем епископа Мартина и его помощником в распространении христианской религии в сельской местности. В конечном счете Грациллоний отправился в Турон и обсудил насущные проблемы не только с правителем Арморикским, но и с Мартином. В результате Корентин стал в Исе хорепископом: сельским епископом, обладающим большей властью, нежели обычный священник.И снова Грациллоний оскорбил богов Иса. Появился еще один претендент, и им оказался Руфиний, который не подозревал, что тот центурион, с которым ему приходилось уже встречаться, был королем. Грациллоний его перехитрил и обезоружил, ибо не мог больше убивать безоружных. Вместо ритуального убийства он предложил богам богатое жертвоприношение, гекатомбу, которая, как был уверен Сорен, Оратор бога Тараниса, не удовлетворит Троицу. Руфиний стал посланником Грациллония, совершал ради него дальние поездки, постепенно убеждая багаудов селиться в огромной, малонаселенной Арморике, бросить грабежи и служить королю разведчиками и солдатами нерегулярной армии. Это было нарушением законов Рима, но Грациллоний иного выхода не видел.В конце концов, империя была безнадежно слаба. Франкские лаэты, варвары, обитали не только в области Кондата Редонума, предположительно обеспечивая провизией гарнизонные войска, но и открыто приносили в жертву людей. Руфиний с несколькими соратниками освободил двоих рабов, которые предназначались вождем Меровехом для очередного приношения богам, и предупредил его, что подобные деяния будут караться.Максим вторгся в Италию, но потерпел поражение и был убит Феодосием, августом Востока. При содействии епископа Мартина, Апулея Верона и других влиятельных римлян Грациллоний пригласил ветеранов Максима селиться в Арморике, где была возможность перемешать штатских резервистов, передающих знания, и неопытных солдат из числа местного населения. Старые союзы легионеров были исчерпаны, а современной тяжелой кавалерии на Западе еще не видали.Казалось, боги нашли наказание Грациллонию. Умерла Квинипилис, и Знак сошел на дочь Бодилис Семурамат. Грациллоний не мог отказаться от женитьбы, не подорвав устои своего королевства и всего того, ради чего он трудился, но согласно его вере впредь они с Бодилис должны были оставаться просто друзьями. Это сильно ранило обоих, но с течением лет они научились с этим жить. Подросшая новая королева тоже его полюбила. Она взяла себе имя Тамбилис.В то время когда Руфиний не выполнял поручения Грациллония, он спокойно жил в Исе. Виндилис проникла в тайну, самое сокровенное бывшего разбойника: он был гомосексуалистом и питал тщательно скрываемую любовь к своему господину. Королева посоветовала ему не нарушать городских запретов и быть благоразумным за пределами Иса. Непроизнесенным осталось то, что теперь у Виндилис появилось оружие для шантажа.В надежде вернуть расположение богов, королевы растили Дахут в рвении к древним религиям. Она публично отвергала учение Корентина и отдалилась от отца. Но тем не менее, когда Дахут стала девушкой, он устроил в ее честь пышную церемонию Посвящения. Бодилис познакомила ее с некоторыми секретами, включая применение трав, которые ей пригодятся, если она сама станет королевой. Теперь Дахут стала весталкой, но у нее было достаточно свободного времени, большая стипендия и воля жить как ей вздумается при условии оставаться невинной.В течение лет Грациллоний множество раз приезжал к Апулею в Аквилон. У трибуна и его жены Ровинды было двое детей, девочка Верания и мальчик Саломон, которому Грациллоний стал почетным дядей. Однажды семья подарила ему великолепного жеребенка, Фавония.Не останавливалось время и в Эриу. После многих лет, проведенных в Британии, вернулся молочный родственник Ниалла, Конуалл Коркк. Из-за римского генерала Стилихона жизнь для тех скоттов, что там селились, становилась невыносимой. Конуалл многому научился, многого достиг и кроме воинов привез с собой инженеров и ремесленников. Навестив в Миде Ниалла, он направился дальше на свою родину в Муму, где на горе Кэшел возвел крепость и приступил к стремительному расширению своего влияния. Он не питал к Ису той непримиримой ненависти, что Ниалл, и не совершал, как он, грабительские налеты на римлян. Время от времени к нему стали прибывать посланцы от короля Грациллония (или Граллона, как произносили его имя на свой манер исанцы) для заключения торговых соглашений. Первой такой миссией руководил Руфиний. Его проводником был Томмалтах, знатный молодой человек, которому случилось бывать в Исе, — приехав туда в очередной раз, юноша был покорен расцветающей Дахут.Ниалл вел бои на севере Эриу. Он разбил своих врагов и потребовал огромную дань. На переговорах Эохайд, сын короля Лейнстера Эндэ, вспылил и оскорбил главного поэта Ниалла, Лейдхенна. Сын Лейдхенна, студент Тигернах, моментально сочинил сатиру, от которой неожиданно лицо Эохайда покрылось незаживающими волдырями, и навсегда отнял у него право стать королем.Ниалл продолжал захватывать территории, подчиненные уладам, против которых и был направлен его основной удар. Там его сына Домнуальда во время ссоры убил Фланд Даб, один из пораженных вождей. Фланд спасся бегством в Улади. Ниалл поклялся отомстить. Но и о своем проклятии Ису он ни на миг не забывал.Но сначала он должен покорить уладов. Пока велась подготовка, Ниалл предпринял мощное нападение на Британию, откуда уехал Стилихон. В его отсутствие не менее мстительный Эохайд во главе армии вторгся в Миду и сильно ее разграбил. На следующий год Ниалл собрал войска и разбил лагини, опустошив их земли и взяв разорительную боруму. Вдобавок он забрал в качестве заложников Эохайда и других знатных юношей и держал их в суровом заточении. Не в его обычае было так поступать с заложниками. С людьми с севера, которых он держал в качестве залога, он обходился очень хорошо. Благодаря им он снискал себе прозвище Ниалл Девяти Заложников.Грациллонию в Исе все труднее было сохранять равновесие, стараясь, чтобы подданные были довольны, невзирая на религиозные и прочие конфликты, создавать в Арморике мощные поселения, несмотря на запрет законов и бюрократию, которая тормозила все то, что он считал жизненно важным, и в то же время не допускать, чтобы в город вторглась римская армия. Дома он нажил себе несколько врагов, в особенности Нагона Демари, советника по труду, к тому же королю непросто было не испортить отношения с теми, кому он препятствовал заниматься контрабандой, например с моряками. Но, в общем, он по-прежнему держал власть в своих руках, и, наконец, решил отметить приезд своего друга Апулея праздником, частью которого стали гонки на яхтах.Дахут, достигнув физической зрелости, стала первой красавицей Иса. Но в ее жизни были и темные стороны. О некоторых из них почти ничего не знали даже галликены, например о ее встречах с тюленем. Однажды, ночью Форсквилис взяла ее на испытание и выяснила, что в девушке полностью ожили древние силы Девяти. Вдвоем они подняли бурю, какой не видывал свет с тех пор, как потерпел крушение флот скоттов еще до ее рождения. Знания свои Дахут приняла почти надменно.Однако с Олусом Метеллом Карсой она была само очарование. Молодой сын бурдигалского капитана некоторое время проживал в Исе, дабы побольше узнать о городе, наладить общение, присматриваясь, где можно заполучить выгодный кусок в торговле, возрождавшейся в правление Грациллония. Юноша был восхищен, когда на гонках Дахут попросила его править ее лодкой. Отправились они в хорошем расположении духа, но вскоре она погрустнела и незадолго до финиша попросила высадить ее в разграбленном и опустевшем городе Гаромагусе. Втихомолку проследив за ней, он видел, как с ней прощался тюлень и она каким-то образом понимала речь животного. Некоторое время спустя, зимой, Маэлох и его команда нашли убитого выдрой тюленя.Дахут снова стала тихой и замкнутой. Когда компания вернулась в Ис, она поспешно скрылась. Сильно встревоженный Грациллоний не сразу нашел ее. У него па груди принцесса выплакала свое замешательство и отчаяние. Ей казалось, что боги забрали тюленя из этого мира потому, что иначе в будущем она каким-то образом могла не исполнить их волю, какой бы та ни была. Больше девушка не хотела ничего рассказывать. Грациллоний уверил ее в своей любви и поклялся никогда не отрекаться от дочери. Немного утешившись, Дахут вернулась домой со своим отцом.Глава перваяIНад восточными холмами зарождался день и растекался по равнине. Он загорался на башнях Иса, и от этого они были похожи на свечи, погруженные в синеву, задержавшуюся на западном склоне. Воздух был прохладен, еще пропитан легкой дымкой. А под ним раскинулся мир, полный росы и длинных теней.Был праздник Лугназад. Здесь тоже придерживались старых обычаев, но сейчас великие люди города пришли к своим собственным богам. Процессия мужчин в красных одеждах, предводитель которых нес в руках молот, взобралась на стену Верхних ворот. Они воздели руки и запели:Поднялась солнца чаша,Бриллиант Твоих твердынь.И засияли пашни,Твой дождь родил плоды.Как щедрости залогОт мрака, зим, разгрома,Ты уберечь помогОт Тора, бога грома.О, неба воплощенье —Всевышний наш Отец.Ты — жертвоприношенье,Начало и конец.Знак вечного движеньяНа небе не стереть.Услышь, Господь, моленья,Не дай нам умереть.За их спинами, где во всей красе своей высоты сиял храм Белисамы, от Садов духов взмыли ввысь женские голоса.Знаешь, где страсть, а где страх,Видишь, где жизнь и где прах,Юная, в зрелых летахИли от горя седая.Милость твоя велика!Взор устремив свысока,Дай нам приют на века,Молитвам внимая.Ты, как единая Жизнь,Дико, свободно бежишь,Праматерь святая.Снова навек рождена,Правишь над миром одна.Заново воскрешенаТы, Белисама…Отлив едва начался, и морские врата Иса еще были закрыты. Тем не менее из города отчалил корабль. В надежде уплыть, пока не испортилась погода, капитан при свете луны отвел судно от берега и в ожидании рассвета бросил якорь. Не опуская паруса, корабль шлепал носом по волнам. Капитан вышел на палубу, зарезал черного петуха, кровью окропил мачту, бросил жертву за борт, воздел руки и заговорил нараспев.Силы ветра и волн помогают нам плыть,Но мы помним, что часто в безветрие правят;Помним бурю, сгубившую доблестный флот,Помним риф, разметавший его обломки;И мы помним тех храбрых, ушедших на дноИль скалу убеливших своими костями;Помним жажду, усталость и голод тупой,И гниющую плоть, и беззубую челюсть;Помним синие льды, беспощадных акулИ над пустошью вод одинокую птицу;И мы помним белесый, слепящий туман,Моря страшного мертвенное мерцанье;Так как послано все это нам от Лера,Да исполнится воля его святая.Короля Иса, воплощения и верховного жреца Тараниса, в городе не было, потому что день был не настолько важен, чтобы прерывать ради него таинство, которое он должен совершить в полнолуние. С горсткой верующих он стоял во дворе Священного Места, возле Выборного Дуба, смотрел вверх па солнце и взывал:— Приветствую тебя, Непобедимый Митра, Спаситель, Воин, Господин, рожденный навсегда… — Его речитатив заглушала тишина Леса.На Форуме, в самом сердце Иса, в церкви, которая некогда была храмом Марса, проводили службу христиане, и их можно было по пальцам перечесть. Снаружи никто не слышал их тихой и торжественной песни.IIС запада шел дождь. Свистел ветер. Наступала осень, с бурями и длинными ночами. Если люди не поторопятся отплыть в Эриу, они рискуют быть запертыми непогодой в Британии.Двое мужчин сидело в таверне в Майе. Это было римское поселение чуть юго-западнее Вала, на заливе. Сидевшая за выпивкой плохо одетая парочка привлекала к себе мало внимания окружающих, хотя один из мужчин был необычайно огромен и красив, седина едва тронула светлые волосы и бороду. Нетрудно было догадаться, что это скотты. Но они не склонны были разговаривать и находились не в гостинице, где могут задавать вопросы. Кроме того, на квартирах располагался крошечный гарнизон и по улицам свободно разгуливали варвары: скотты, пикты, иногда саксы. Некоторые были наемниками на службе у Рима, а то и разведчиками, шпионами, осведомителями. Некоторые были торговцами, которые безо всякого сомнения больше провозили контрабанды, нежели вели открытый торг. Это не имело значения, кроме ссор, они ни во что стоящее не впутывались. У имперских экспедиционных войск хватало забот помимо того, чтобы патрулировать каждое убогое злачное местечко.На столе между двумя скоттами оплывала и смердела сальная свеча. Излучаемый ею свет, как и свет ей подобных вокруг, был одинок, мрак разделял островки света словно звезды облачной ночью. Ниалл Девяти Заложников сжимал в руке чарку эля, такого который он не дал бы у себя дома лакать даже свиньям, если бы королям пристало держать свиней. Склонившись вперед, облокотясь на жирное, потрескавшееся дерево столешницы, он тихо спросил:— Теперь ты абсолютно в этом уверен, да?Вайл Мак-Карбри кивнул.— Уверен, господин, — также вполголоса отвечал он. Скорее всего никто их больше и не понимал, но они остерегались ненужных случайностей. — Позже я расскажу вам обо всем целиком, о странствиях то в одном обличье, то в другом, все время в роли забавного чужеземца, который говорит на латыни как деревенщина…— Расскажешь, когда будем в безопасности и некуда будет торопиться, — прервал его Ниалл. — А сегодня не выйдет. Проклятое тут место для встреч.Это было лучшее, что они могли сделать. Ниалл, ведя войну, высаживался там, где считал возможным, и вторгался в глубь территории настолько глубоко, насколько хватало линии отступления.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

— А это моя жена Сэдб. Я не оставлю ее одну на год или больше. — Он сделал женщине знак, чтобы она к нему подошла. Она была моложе его, полногрудая, широкобедрая, волосы у нее были рыжие и миловидное, несмотря на веснушки, личико. Она улыбнулась, и Ниалл слегка оттаял.— Что ж, — произнес он, — сядьте, вы двое. Девушка принесла им стулья, поставила напротив скамьи, на которой он сидел. Когда у них в руках появились чашки с медом, он приказал:— Расскажи о себе, Кернах.— Я капитан маленького торгового судна, стоящего на якоре в устье реки Шиуир. Я годами перевозил грузы в Ис и обратно. Мне приходилось там бывать, а у себя на родине я принимал морских купцов оттуда, когда они плыли на наши ярмарки или в Кэшел. Я знаю город так же хорошо, как любой иноземец может знать место, столь полное волшебства и поэтичности; на этом языке я говорю с акцентом, но бегло.— И ты желаешь, за щедрое вознаграждение, поделиться со мной своим знанием?— Желаю, вдобавок из-за славы послужить Ниаллу Девяти Заложников.Король присмотрелся.— Подумай хорошенько, — предостерег он. — Ведь для Иса я злейший враг. Я причиню там столько вреда, насколько дам себе волю, и сочту этот реванш слишком ничтожным за все нанесенные мне обиды. Они начали с разгрома моего флота и убийства моего сына, хоть он ничем не угрожал Ису. Продолжением было то, что они освободили самого важного моего заложника, что привело к убийству сына моего главного поэта и его собственным уходом из моего семейства. От этого вкус победы над уладами был мертвым у меня во рту.— Я слышал об этом.— Тогда ты должен знать, что знание об Исе будет средством моего мщения. Я не знаю, как это произойдет, но это случится, если я только не умру первым или море не затопит мир. У тебя сейчас там друзья, а также дело и, конечно, добрые воспоминания. Поможешь ли ты заточить мой меч? Ответь честно, и ты уйдешь домой с дарами за то, что был потревожен. Человек должен стоять за своих друзей.— Естественно, я отвечу вам безо всякого стеснения, мой господин, — ухмыльнулся Кернах с наглостью моряка. — Я никому не давал клятв. В Исе так не поступают, разве что в низине, в местечке, которое называют Причалом Скоттов, а их там невероятно много. Верно, в Исе есть мужчины — и женщины, ах, женщины, — которых я люблю; и выгоду от торговли я тоже имею. Я буду глубоко опечален, если увижу Ис в руинах, как это было с Альбой. И все же — господин, я сказал, что буду искренен — я не верю, что вы можете причинить городу вред. Он слишком силен, а его хозяева мудры и осторожны. Даже могущественный Ниалл сумел разбить об его твердыню свое сердце. Может, я сослужу вам службу тем, что открою на это глаза? Так или иначе, почему бы мне не сыграть из себя друида и не просветить вас?Лица воинов стали жестче, многие ужаснулись. Сам Ниалл напрягся. Он оскалился. Затем расслабился, раздался смех, вождь поднял свой кубок.— Смело сказано! Кажется, я смогу доверить тебе обучение. Поди, выпей за свое путешествие; вижу, владелец гостиницы выносит еду.Но потом, когда оплыл воск на свечах, настроение у вождя снова упало.— Никогда не пытайся отговорить меня от мести, — пробормотал он. — Мы только потратим время. Это может стоить тебе головы. Помни это.К нему наклонилась жена Кернаха, Сэдб.— У вас горе внутри, король Ниалл, — мягко сказала она. — Могу я немного облегчить вам эту ночь?Ниалл обратил на нее взор. Наконец, улыбнулся.— Можешь, — ответил он. — Уйдем отсюда. Они пожелали всем доброго вечера и ушли в предоставленное ему уединенное место, свою руку он положил на ее талию. Кернах смотрел им вслед, выражение его лица стало довольным. Бран прополоскал горло и сказал:— Думаю, мы можем найти еще не спящую девушку для такого почетного гостя, как вы.На лице жены Брана было выражение разочарования и злости. Ниалл был не только властным и привлекательным. Среди женщин Эриу ходил слух, что он был несравненным любовником.IIIКогда суффеты встретили весеннее равноденствие, случилось невиданное Исом доселе событие. Одному из них король предъявил обвинение.— Нагон Демари, советник по труду. Хорошо известно, что его задиры терроризируют город и бьют потерявших сознание людей, которые противятся тем требованиям, что он предъявляет им в своем союзе. Это не было столь очевидно… Теперь сын Арсла, Доннерх, независимый возчик, под предводительством которого образовывался новый, честный союз, убит, на него напали и закололи, когда он после наступления темноты проходил через Рыбий Хвост. Это всенародное известие, и вызвало оно всеобщую скорбь. И до сих пор не было известно, что Доннерх оказался очень живуч и умер не сразу. Он пришел в сознание и патрульному, нашедшему его лежащим на аллее, назвал имена двоих напавших на него убийц. Судьба распорядилась так, что они оказались легионерами и поэтому были доставлены прямо ко мне. Капитан патрульных честен и смел, но в своих правах ограничен. В отсутствие беспристрастных свидетелей убийцы утверждали лишь то, что Доннерх ошибся, и их отпустили бы. Для меня они были тихо схвачены и допрошены с глазу на глаз. Пытать не было необходимости. Мне, как воплощению Тараниса, они признались, едва я пообещал пощадить их от смерти — обещание, которое не в силах дать никто другой. Они рассказали мне, как расскажут и вам, что действовали по приказу Нагона Демари.Волнение. Ужас. Споры. Точильный камень в работе.— Грязная сделка, позволившая наемным убийцам спасти свои головы, — протестовал Боматин Кузури, капитан военно-морского флота.— Они будут доставлены в цепях в Гезокрибат и выставлены на римском рынке рабов, — ответил Грациллоний. — Вырученные деньги будут переданы вдове и детям Доннерха.Все свои силы и власть убеждения и, да, устрашения он бросил на то, чтобы попытаться уничтожить Нагона. Этот человек был шипом в боку Иса, и рана гноилась слишком долго.— Показания недостаточны, — заявил Осрах Танити, капитан рыболовного флота, сам сильно побитый морской волк. — Мы не можем приговорить его со слов двух миног, наподобие этих. Не думайте, я Нагону не друг. Моему братству приходилось работать с союзом, но мы их никогда не любили. Однако его ребятки могли насвистеть ради доли того процветания, которого мы собирались достичь. Это говорит и о его характере.— Это говорит лишь о том, что каждый тиран или демагог должен оказать кому-то услугу, — отпарировала королева Виндилис. — Король доверился Девяти. Мы согласны, что Нагон — это зло.— Мы никогда не пожелаем разрушить сам союз, — сказала Форсквилис. — Пусть его возобновит честное руководство.— Ах и кто назовет это руководство? — потребовал Сорен Картаги. — Король? Берегитесь! — он поднял руку. — Нет, выслушайте меня. Никто не отрицает, что король много сделал для пользы Иса. И все же он снова и снова просчитывается, он нарушил те границы, что были древними уже во времена Бреннилис. Его не удовлетворило положение верховного жреца, короля, префекта и военачальника. Он станет диктатором. Я говорю это ему в лицо, больше из уважения, чем в гневе. Он — человек с благими намерениями, временами ошибающийся, но, возможно, чаще он прав. И все-таки, как насчет его преемника? Что, скажите, сделал бы другой Колконор с той властью, которую Грациллоний вложит в руки короля?Были там те, кто решительно отвергал обвинения, и среди них обвиняемые. Весь день менялись аргументы.Наконец, утомленное, большинство проголосовало за компромисс. Факты сочли недостаточными, чтобы осудить Нагона Демари в тяжком преступлении. Убийцы могли неправильно понять его приказания или перегнули палку. Как бы там ни было, они имели к нему отношение и были плохими людьми. То, что он с ними связался, само по себе было тяжким нарушением и давало повод еще для многих голословных утверждений. Вследствие этого Нагон Демари был снят с должности, и ему запретили занимать хоть какое-то место в течение оставшейся жизни.— Выйди вперед, — предложил ему Грациллоний, — прежде чем я подтвержу или отвергну суждение Совета.Остался незатронутым поднятый Сореном вопрос, не превысил ли свои полномочия сам король, не создал ли опасный прецедент.Выступил коренастый человек с волосами песчаного цвета. Он презрительно повернулся к собранию спиной. Один лишь человек на помосте не поддался его холодному взгляду, да еще солдаты, стоявшие сзади, и, наверное, идолы Троицы, маячившие над ними.— Что тут можно сказать? — проговорил он скрипучим голосом. — Ты годами травил меня, и наконец, я между твоих челюстей. Злой рок принес тебя в Лес. Пусть скорее придет претендент и убьет тебя. Тебе не раздавить рабочих, которые будут проклинать твое имя, не сломить и мой дух. Но я не задержусь здесь, где благодаря тебе моя невинная семья больше не может держать голову высоко. Ты избавишься от меня, Граллон. Ты не избавишься от божественного правосудия.В палате стало трудно дышать. Грациллоний же ответил просто:— Тогда иди и живи с римлянами. С собой ты увезешь достаточно награбленного.Эта борьба утомила его. Это было хуже битвы. На поле брани, по крайней мере, ясно, выигрываешь ты или проигрываешь.Он отложил сессию и удалился в сопровождении охраны, отклонявшей попытку любого заговорить с ним. За ними последовала Бодилис. Видимо, ему давно нужно было нанести королеве визит.Пока они дошли до ее дома, сумерки наполнили своей синевой город до краев. Солдаты оставили их, когда они вошли внутрь. В ожидании ужина Бодилис провела его в свой скрипторий. Эта просторная комната, забитая ее книгами, писчими материалами, незаконченными художественными работами, образцами, предметами красоты, — была их убежищем, раз спальня стала недоступна. Мерцание свеч падало на маленькие закуски, вино, воду, питьевые отвары, теплые от лампы.— Хочешь сбросить мантию? — предложила она на латыни, на которой они обычно разговаривали, когда оставались наедине. — Должно быть, сегодня вечером тебе тяжело было ее носить.— Так и есть, — вздохнул он, снял плащ и положил на стул. Ее кошка мягко подпрыгнула и уселась на одежду. Бодилис проследила взглядом за Грациллонием, когда он направился налить себе стакан неразбавленного вина и сделал большой глоток. Легкая нижняя туника лежала на его все еще широких плечах и прямой спине, открывая мощные ноги и руки. В золотисто-каштановых волосах и коротко подстриженной бороде блестели нити серебра. Ее локоны уже были седыми полностью.— Я рад, что это твой вечер, — сказал он. — Твоя сила нужна мне.— Среди нас многие обладают не меньшей, — мягко ответила она. — И кроме того, могут тебе помочь.— Но не твое… спокойствие, твое понимание людей. И твоя мудрость. Ты зришь дальше тех политических действий, что мы совершили сегодня, и помогаешь мне осознать, что они на самом деле значат. — Он сел и уставился в иол.Она взяла чашу травяного напитка и села на стул напротив него.— Ты говоришь необычно.Он покачал головой.— Нет. Я оставлю свои топорные суждения и спрошу твоего мнения. — Боль от барьера, который он волей-неволей вырастил между ними, никогда не проходила; но они могли свободно разговаривать как в старые времена, пока он не пожелает ей спокойной ночи и не найдет во дворце свою кровать.— Тебя интересует, как нам лучше поступить со сторонниками Нагона? — ответила она. — Мы знаем, что многие будут негодовать. Большинство его рабочих верят, что, в чем бы он ни был виноват, он был на их стороне.— Так было сочтено еще заранее, — нетерпеливо сказал он. — Не бойся мятежей. В последующие несколько дней патрули будут удвоены. Я надеюсь, что галликены помогут все умиротворить.— Ведь ты знаешь, что мы не должны занимать чью-либо сторону. Мы служим Богине на благо каждого.— Я имею в виду помощь в восстановлении союза. Если бы Девять были советниками или надзирали бы надо всем, разве кто-нибудь тогда сомневался бы, что работа сделана как нельзя лучше?.. Но это основание мы уже покрыли. Я сделаю все возможное с теми инструментами, которые у меня есть.— Что ж, я могу предложить сестрам пересмотреть свою позицию, но вероятнее всего это будет бесполезно. В разоблачении Нагона мы зашли дальше некуда. У тебя должно быть придумано что-то еще.— Есть, — в его интонации была тревога, почти смущение. — Как говорят некоторые люди: «О, у меня была важная мысль, но опрометчивая». Всегда нужно было много что сделать зараз, нет времени па размышление; а потом слишком поздно. Но разве я мудр, мудр не для себя, а для Иса? Ты заставила меня вспомнить уроки истории, когда я был мальчиком. Марий, спасший Рим, желал людям добра, но разрушил республику, которую Цезарь уничтожил полностью, намереваясь восстановить государство, — я делаю подкоп под Исом? А что будет с моим преемником?— О, дорогой! — воскликнула она, наклонившись вперед и схватив его руку. — Не говори так!— Лучше буду, — неумолимо сказал он. — После меня так много чего останется: Дахут, Тамбилис, дети, может быть, ты…— Но у тебя еще годы впереди, — настаивала она, — непоколебимые, как ты сам. Кто после Руфиния бросил тебе вызов, несмотря на то что ты пощадил его, а это было декаду назад? И вес знаки предсказывают новую эру Иса. Это может положить конец, конец тому, что происходит в Лесу.Его уныние не уменьшилось. Она поспешила продолжить:— Между тем нам, действительно, придется справляться с серьезными вещами. Понимаешь — ведь ты все понимаешь, не так ли? — у тебя скоро будет новая королева.Он колебался.— Бедная Фенналис больна, — согласился он. — Она не участвует в Советах, не выполняет другие обязанности галликен.Бодилис рассматривала его.— Ты боишься этого, — пробормотала она.— О, сейчас я обращаюсь к ней в любой момент. Она бодрится.— Она делает вид, что все хорошо. Но как часто слуги в ее дверях просили тебя уйти, говоря, что она спит или что-нибудь в этом роде? Они так поступают по ее приказу. Грациллоний, в последнее время она мучается рвотой, черными песчаными массами. Мы знаем, что это означает. Скоро королева умрет. Мы можем лишь попытаться немного облегчить ее участь. Ты не должен прятаться от правды.— Но что я могу сделать? — застонал он. — Которая из весталок станет следующей? Никто не предскажет.— Можно предусмотреть. Что если Знак падет на одну из твоих дочерей?Выражение его лица стало жестче. После затянувшегося молчания, он произнес унылым голосом:— Со стороны ваших богов это было бы весьма немудро.— Ну что же, — сказала она поспешнее, чем прежде, — мы с сестрами подразумевали девочек второго и третьего поколений. У них свои семейные связи, не чуждые суффетам. Какой бы из этих кланов ни добился бы высокой чести, — что ж, некоторые члены будут держаться в стороне, но кое-кто попытается извлечь выгоду. Ланарвилис лучше меня даст совет по этому поводу.— Хм. — Он потер подбородок. Борода жесткая на ощупь. — Я разыщу ее.— Сначала, — произнесла Бодилис, — ты воздашь почести Троице. То, что произошло сегодня, на самом деле можно назвать переворотом. Это снискает Их расположение и само собой будет способствовать тому, чтобы успокоить и суффетов, и простой люд, если ты завтра принесешь торжественную жертву.Он покачал головой.— Не могу.Это ее потрясло.— Отчего нет?— Я дал другое обещание. Его нужно было сдержать раньше, но слово это застало меня в разгар приготовлений к делам сегодняшнего дня, и… Завтра на закате я буду проводить верховный обряд Митры. Было бы непристойно с моей стороны сначала принести обет еще кому-то.— Но почему? — прошептала она. — Никакого священного дня…— Умер мой отец в Британии, — сказал он ей. — Я вместе с моими посвященными должен попрощаться с его духом.— О, дорогой, — она поднялась и подошла к нему. Он тоже встал. Они прильнули друг к другу.IVАпартаменты Джорет располагались на третьем этаже той башни, которую называли Полетом Оленихи. Стены были отделаны таким образом, что на них играли морские волны, дельфины, рыбы, тюлени, водоросли, раковины. Портьеры на окнах, покрывала на кровати были зеленого цвета моря. Главную комнату украшали маленькие эротические скульптурки. В струящемся ладане не было той тяжкой сладости, присущей подобным местам, он был почти неуловим.Когда Карса вошел, он остановился и затаил дыхание. Дневной свет вырисовал гибкую фигуру Джорет на фоне неба. Оно словно тлело в янтарной массе волос. На ней была шелковая рубашка, обтягивающая грудь и бедра, с ниспадающими рукавами и полами, которая просвечивала в тех местах, где ложными надеждами дразнили, закручиваясь, вышитые виноградные лозы.— Добро пожаловать, — промурлыкала она и потекла вперед, чтобы заключить его руки в свои. — Очень тебе рада, какой же ты привлекательный юноша.Он сглотнул сушь во рту. Сердце стучало. С тонкого личика глядели громадные голубые глаза.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Грациллоний в этот миг мог лишь наугад сказать, что наступает рассвет.Он поднял взор. Митра сохранит свою честь, он им сказал.На могиле Эпилла он остановился.— Здесь мы совершим приношение, — сказал он. Досюда докатилась битва с франками, и в любом случае глуше места на мысе было бы не найти. — А пир — ты знаешь, Ронах. Разжигай огонь.Озисмиец отдал честь и направил повозку с дровами вперед, к впадине возле откоса, в которой было некое подобие укрытия. Грациллоний стоял подле со своими офицерами, сохраняя то достоинство, которым обладал, а Вороны и солдаты на ощупь пробирались вокруг, разгружая вторую повозку. Издавались несомненные проклятия, они с порывами ветра сыпались в сторону моря. Большую часть груза составляла мебель и ритуальные предметы, которые надо было нести вслед за Ронахом, но еще было довольно всяких облачений и принадлежностей.Грациллонию не нужно было сильно менять свой наряд. Для этой церемонии, в отличии от тех, что проводились в башне, на нем уже была надета туника из белой шерсти, сандалии и меч, как у Митры на первом Убиении. Он просто снял плащ и надел фригийский головной убор. Король мельком подумал о том, не снять ли Ключ. Но нет, где-то в подсознании он чувствовал, это будет предательством. Он оставил его на груди.Вестникам Солнца, Персам и Львам нужна была более продуманная одежда, надеть которую следовало с посторонней помощью. Казалось, что при неумелом обращении это займет целые часы. Томмалтаху становилось все труднее усмирять быка.Огонь мерцал и колыхался. Вернулся Ронах. Был ли когда-нибудь мир хоть чуточку менее черным? Где-то сейчас, там за грозовыми тучами в бессмертной славе поднялось светило Митры.— Собирайтесь, собирайтесь, — взывал к ветру Грациллоний. — Начнем.Шквал дождя ударил его по лицу, наполовину ослепив.Три меньшие ранга отступили и повернулись к Таинству спиной, не смея до повышения лицезреть — кроме Томмалтаха, а его внимание было сосредоточено на неугомонном быке. Тот закатывал глаза, норовя боднуть рогами, копыта сдирали дерн, дыхание вырывалось в ритме волн, разбивавшихся внизу о рифы.Тусклые фонари горели у подножия надгробия Эпилла, которое Грациллоний сделал своим алтарем. Молитвы и указания были опущены, просто потому, что люди слышали, как приближалась настоящая буря, а впереди нее неслись градины.Грациллоний направился к быку. Он вытащил меч.— Митра, Бог — ветер отрывал его слова. Томмалтах делал вcе, что, по его словам, было в его силах. Быстрый, как кошка, он ухватился за огромные рога и скрутил их. Бык ревел. Он опустился на колени. Земля гремела. Томмалтах отскочил и схватил свое копье, готовый пронзить им животное.Бык перевернулся на бок. Грациллоний левой рукой схватился за кольцо в ноздре и потянул на себя, вонзая меч. И огромная голова с ревом и яростью поддалась. Грациллоний выпрямился, прямо перед правым плечом. Удар был слабым. По нему лилась кровь.Он очнулся до того, как животное в предсмертной борьбе поймало его на рога. Стоял и тяжело дыша смотрел. Следовало произнести еще несколько молитв, но не раньше, чем бык будет лежать недвижимо; раньше это показалось бы неподобающим, как злорадство.Возле Заброшенного Замка разбился свет, вспышка со множеством щупалец, словно кого-то искала. Гром потопил звук труб, а потом перерос в рыдания, бульканье, и под конец, в тишину. Град выбелил землю. Бешенным потоком хлынул дождь.Грациллоний освятил жертву. Кровь он собрал в сосуд, выпил, поделился с Верикой в честь остальных. Жидкость была клейкая, горячая и соленая. Он нарезал куски мяса, которые отнесли жарить. Осталось куда больше, чем могло поглотить это маленькое собрание. Скелет должен быть расчленен и сожжен перед уходом. Позже могут вернуться Вороны и избавиться от сожженных дотла костей.Если только шторм не потушит огонь. За Грациллонием устало плелись те, кто проводил вместе с ним службу. Оставшиеся следить за огнем старались, чтобы тот был высоким. От бело-жаркой сердцевины в разные стороны рыскали языки пламени. Дождь бил, поднимал пар, прогонял со свистом. Священное мясо можно было приготовить лишь частично. Наконец промокшие Отец, Вестник Солнца, Перс и Львы смогли лечь, и их обслуживали упорно работавшие Солдаты и Вороны, уныло жующие и глотающие куски мяса в честь Митры.И все же, и все же, они это сделали! Когда закончили, Грациллоний поднялся и дал благословение. Неожиданно он вскинул голову и неудержимо рассмеялся прямо небо, где за ним наблюдали боги Иса.IV— Он отказывается обратиться к Совету, чтобы решить этот вопрос, — рассказывала Виндилис. — Он утверждает, что это вызовет ненужные разногласия, хотя — он так говорит — никакого осквернения не произошло. Он говорит, что если мы обязаны привлечь внимание к жертвоприношению, то можем сделать это в равноденствие.— А мы станем? — застенчиво спросила Иннилис. Проведя на Сене последние три дня из-за шторма и неспокойного моря, которое потом медленно улеглось, она вернулась в Ис лишь сегодня утром. Виндилис держалась в курсе всего и пришла в розовый домик как только смогла. Она хотела быть единственной, кто приносит новости. Даже если это сильно огорчит ее возлюбленную.— Ха! — высокая женщина рыскала по залу заседаний так, словно его синяя с золотом отделка, фрески с растениями, хрупкие предметы красоты были для нее клеткой. Осунувшееся лицо повернулось к окну, наполненному полуденным светом. — С тех пор прошел месяц? Тогда он прекрасно знает, что спустя столько времени все тщетно. Какое бы негодование ни испытывали сейчас большинство суффетов, оно остынет и обратится в пепел. Уже мои осведомители говорят мне, что простой народ за Граллона. Большинство, которое смеет обсуждать его подвиги в тавернах, магазинах или на улицах, — считают, что он должно быть прав. Или он для них не чудесный король, в правление которого всегда улыбается судьба?Усевшись на тахте, Иннилис смотрела вниз на пальцы, сцепившиеся на коленке.— Это может быть правдой? — прошептала она. — Почему боги, наши боги так ревнивы к тому, что он приносит жертву другим?— Кровавая жертва на вершине утеса Лера, под небом Тараниса? Нет, дорогая, ты не слишком-то склонна к осуждению.— Что… думают сестры? Виндилис вздохнула.— Бодилис, Тамбилис, Гвилвилис в ее слабоумном состоянии, естественно, они его оправдывают. Малдунилис как всегда пассивна, немного напугана и надеется, что все обойдется. Фенналис мы об этом не говорим. Ланарвилис была в шоке не меньше меня, но потом решила, что политическая необходимость требует сглаживания скандалов. Она старается усмирять Сорена Картаги.— Сорена?— О, он был просто в бешенстве. Он воспринимает это как вероломство против себя самого, после того как занял сторону Граллона в Совете, когда разбирался вопрос о нападении на франков. Ланарвилис поручилась смягчить его настолько, чтобы он по крайней мере продолжил работать вместе с Граллоном в общественных делах, как и прежде. Граллон и того не заслуживает. Я почти надеюсь на то, что эти двое в конце концов будут делить постель, о чем страстно мечтали столько лет.Иннилис задыхалась.Виндилис окоченело улыбнулась.— Не бойся. Они никогда этого не сделают. И так совершено слишком много святотатства. Он проникнет в нее — Граллон — как во всех нас. Если мы ему не откажем. Я так поступила. — Визг смеха. — Он был вежлив. Тотчас все понял. — Виндилис встала перед сидящей женщиной и вперилась в нее взглядом. — Ведь ты, — пробормотала она, — могла бы его так наказать.— О, нет, я лишь маленький мешок с костями.— Прелестными костями, под изысканной плотью, — выдохнула Виндилис.Иннилис бледнела, краснела, бледнела. Глаза ее бегали взад-вперед.— Я ему нравлюсь. Он мягкий, и иногда…— Нет, умоляю, не заставляй меня причинять ему вред… А что с Форсквилис?— Она боится, у нее были видения — не сказала о чем, но сказала — раз Лер с Таранисом задержали рассвет, чтобы не дать свершиться подвигу, значит Митра одержал над ними победу. Со своей стороны, что бы ни приключилось с ее королем, она будет за него. И потом пошла, дерзко, надменно, ко дворцу, и никто их до утра не видел.Иннилис содрогнулась.— А она могла … сказать правду? — прошептала королева.— Возможно. Возможно. Таранис и Лер — но Белисама назначает свое время. Она долго ждать не станет.Видя ужас на лице подруги, Виндилис села, рукой обняла Иннилис за талию, притянула поближе.— Будь смелой, милая, — низким голосом сказала она. — Та, Которой мы служим, конечно, не станет наказывать нас за его прегрешения. Мы должны держаться вместе, мы, сестры, делить утешение, силу, любовь.Свободной рукой она ласкала маленькие груди, затем потянулась вверх, чтобы распустить узел шелковой веревки, скреплявшей рубашку Иннилис на шее. Губы трепетали у щек, направляясь ко рту.— Нет, пожалуйста, — попросила Иннилис, — не сейчас. Я слишком напугана. Я не могу.— Понимаю, — тихо ответила Виндилис. — Я хочу твоей близости, я лишь страстно желаю быть рядом с тобой, обнимать и чтобы ты обнимала меня. Ты подаришь мне этот час спокойствия? — Внезапно она показалась хилой, уязвимой, старой.VДахут приехала в дом Фенналис, когда над восточными холмами поднималась луна, румяная и огромная. Лучи ее источали пока лишь невидимый свет, потому что небо еще было синее, а в океане по-прежнему отражался закат; вершины башен горели ярким пламенем, хотя под ними начали прокрадываться сумерки, словно туман по кривым улочкам Нижнего города. Бодилис открыла ей дверь. Мгновение обе стояли молча, рассматривая друг друга. Весталка не задержалась, чтобы сменить свое белое платье после служения в храме. От этого, да еще из-за длинных распущенных волос она, казалось, сияла средь теней, как зажженная свеча. Женщина была одета просто, в рубашке, от которой исходил запах пота, с непричесанными волосами. Она ссутулилась от усталости.— Входи же, — невыразительно сказала королева. — Я надеялась, что ты придешь сразу, как только я пошлю за тобой.Дахут развела руками.— Прости. Я могла бы отпроситься, но пришлось принять участие в вечернем песнопении и… сейчас не время пренебрегать Богиней, не правда? Теперь она может быть рассержена, а Ее луна уже полная.— Возможно. Я все же не верю, что Она хочет, чтобы Ее Фенналис так долго страдала от боли.— Я сожалею ! — воскликнула Дахут в крайнем нетерпении. — Я думала, что Иннилис…— О, Иннилис тут была, и у нее не получилось. Ты была последней надеждой. Я должна была попросить Мальти передать это тебе, но устала, забыла. — Бодилис отступила и поманила за собой. — Пойдем.Дахут вошла в атрий. Там сгущались сумерки.— Ты, ты понимаешь, я не знаю, смогу ли сделать еще что-нибудь? — сказала она. — Раз не может королева, королева-утешительница. Лишь тот случай с моим отцом. Конечно, я молю, чтобы Богиня придала мне сил помочь. Фенналис всегда была ко мне добра.— Ко всем. — Бодилис показала дорогу в спальню. Дахут дернула ее за рукав и спросила:— Какая-нибудь из наших лекарственных трав может быть полезна?Бодилис покачала головой,— Нет. Раньше помогал маковый сок; но он больше не снимает боль. Королева курит коноплю, чтобы чуть полегчало, но лишь когда приступы не такие острые.— Я и не знала. Мне следовало чаще приходить навещать ее.— Это бы ее порадовало. Она тебя любит. Но у молодых есть обыкновение остерегаться прихода смерти.Дахут понизила голос.— Смерть это единственное оставшееся средство, да?— Да. — Бодилис остановилась. Сильно сжала Дахут руку. — Я даже думала самой его дать. В книгах сказано, что у болиголова мягкое действие. Но мне было страшно. Белисама зовет к себе галликен тогда, когда Она пожелает. И все равно молись, молись о окончании.— Помолюсь. — Во тьме глаза Дахут были огромные, как луна.Комнату освещал подсвечник с семью ветвями. Воздух спертый и полный мрака; он так отвратительно смердел, что девушка почти давилась. Недавно смененная постель снова намокла от пота, мочи, грязи, выделявшейся наружу несмотря на то, что Фенналис не ела несколько дней. На пятнистом лице лежали жидкие волосы. Кожа на скулах обвисла, и нос теперь выступал. Женщина дышала неровно. То и дело издавала мяукающие звуки. Было невозможно определить, узнала ли она склонившуюся над ней Дахут.Девушка подняла взгляд на образ в нише в ногах кровати. Это была Белисама в виде Старухи, но не такой отвратительной, как обычно; эта пожилая госпожа безмятежно улыбалась с поднятой в благословении рукой. Дахут жестикулировала и бормотала. Бодилис почтительно сложила руки.Тысячелистником Дахут стегнула по Фенналис и положила растение ей под голову. Но принцесса не смогла скрыть отвращение, обнажив вздутое тело и проводя по нему пальцами; слова ее запинались.Тем не менее, пока она совершала богослужение, Фенналис успокаивалась, закрыла глаза и мирно улыбнулась. Дахут выпрямилась.— Надеюсь, ты сделала это, — в страхе прошептала Бодилис. — Сила Прикосновения принадлежит тебе. Какую еще силу ты в себе несешь?Ликование звучало мягко:— Я рада. Богиня выбрала меня.В комнате был кувшин с водой, таз, полотенце. Дахут поспешно вымыла руки.— Спи спокойно, — сказала она Фенналис, но не поцеловала перед уходом.Бодилис проводила Дахут до двери.— Пожалуйста, завтра приходи пораньше, — попросила королева.— Конечно. У меня этот день свободен.— Где ты остановилась?— У Малдунилис. Ты не знала? — В прошлом году Дахут завела привычку жить в доме той, очередь которой была вести Бдение. Одежда и пожитки хранились во дворце, а слуги приносили то, что требовалось. Вместе с тем она все чаще говорила о том, чтобы завести свой собственный дом.— Я забыла, такая уставшая. — Галликены по очереди заботились о своей сестре. Однако несколько дней лихорадка держала взаперти Ланарвилис и Гвилвилис. Это было не смертельно; говаривали, будто завтра они встанут на ноги; тем временем на остальных ложились двойные обязанности. Бодилис взяла на себя весь уход, как только смогла отложить некоторые привычные обязанности, такие как управление библиотекой или помощь по эстетике в общественных делах. Дахут крепко ее обняла.— Желаю тебе поскорее освободиться.— Пусть освободится Фенналис. Спокойной ночи, дорогая.Когда дверь за девочкой и подсвеченными луной сумерками закрылась, Бодилис слегка наклонилась к больной, спрятав глаза в изгибе локтя.— Семурамат — Тамбилис, — пробормотала она, — надеюсь, тебе в эту вечернюю пору хорошо. — И выпрямившись: — Нет, это не сожаление. — Она засмеялась тому, что говорит сама с собой и вернулась в спальню. — Мальти, — позвала Бодилис, — ты нам снова нужна.Служанка с неохотой пришла помочь вымыть Фенналис, сменить постель, вынести испачканные вещи. Пациентка смогла немного подсобить, сонно переворачиваясь, как надо, но не показывая боли.— Думаю, можешь пойти поспать, — сказала Бодилис в завершении работы.— А вы, моя госпожа? — осведомилась служанка.— Я понаблюдаю некоторое время. — Бодилис ночевала в соседней палате, оставляя дверь между ними приоткрытой. — Мне нужно кое о чем подумать до прихода слепой Богини.Она уселась на стул и достала одну из тех книг, что держала сбоку на столе. Королева сказала правду. Надо было обдумать некоторые волнующие вопросы после того, что сейчас произошло. Но сначала ей хотелось поудобнее устроиться. Книга была покрыта слоем трехсотлетней пыли; не важно; ее неумолимое спокойствие по-прежнему действовало.Все вещи служат и подчиняются законам вселенной: земля, море, солнце, звезды и растения, и животные на земле. Наше тело тоже подчинено этому порядку, больное и здоровое, молодое и старое, и претерпевая другие установленные изменения. Поэтому разумно то, что зависит от нас самих. Поскольку Вселенная могущественная и высшая, она совещается с лучшими из нас, направляя нас вместе с целым. И дальше, противоречие, помимо своей нерациональности, ничего не создаст кроме напрасной борьбы, приводит нас к боли и сожалению.— Бодилис.Она уже почти ничего не слышала, но часть ее все-таки оставалась бдительной. Королева отложила книгу и подошла к кровати. Фенналис при виде ее улыбнулась.— Как ты? — спросила Бодилис.— Чувствую покой, — прошептала Фенналис.— О, чудесно. Это сделала Дахут.— Я помню ее сквозь сон, но тогда все было так спутано. Теперь мир ясен. Ясен как священный пруд. — Слова постепенно исчезали.— Я могу тебе что-нибудь принести? Воды, молока, супу, хлеба?Фенналис слабо покачала головой.— Спасибо, нет. — Собралась с силами, прежде чем смогла сказать: — Мне хотелось бы… ты помнишь рассказ про… девочку, птичку и про менгиры? Моя мать рассказывала мне ее, когда я была маленькой…Бодилис кивнула.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Как вы узнали, где я?— Сегодня вернулся король. Можно было не сомневаться, что ты вернулся с ним, — сухо ответила Королева. — Я полагала, что после путешествия тебе наверняка захочется провести вечер одному; я бы со своей стороны хотела, чтобы о моем приходе знали только мы двое.Он поспешил взять у нее плащ и повесить его.— Что это ты играл? — спросила она. — Необычная манера.— Шотландская, моя госпожа. Я разучил ее в Ибернии, где и приобрел то, на чем ее насвистывают. — Он показал ей трубочку. Расстояния между дырочками на ней были больше, чем на тех инструментах, что были знакомы Виндилис.— Что означает мелодия? Он поколебался.— Погребальная песнь.— По Томмалтаху?— Да. — Интонация стала жестче. — Не знаю, что на него нашло. Если это человек, а не демон, завлек его на погибель, я найду его и…— Но к Граллону ты чувства мести не испытываешь, не так ли? — перебила она галла.Он помрачнел.— Нет, конечно нет. Он сделал то, что должен был сделать, в душевной агонии. Его тоже предал… кто-то.— Вы хорошо укрыли Томмалтаха? — быстро спросила Виндилис.Руфиний кивнул.— Король укрыл, с таким отношением, словно не знал, кто был убийцей. Смею надеяться, что молитвы хоть немного его утешили… но садитесь, моя госпожа, прошу вас. Могу предложить вина?Виндилис взяла стул и подала ему знак сделать то же самое.— У меня не дружеское поручение, — кратко сказала ему она. — Ты терроризировал Королеву Дахут, дочь Короля, которого якобы любил.— Я не делал этого! — возразил он. — Я лишь…— Тихо. Мы полночи можем провести, слушая твои увертливые искажения правды. Есть факт, и меня не волнует правда. Достаточно того, что Дахут и так немало перенесла, чтобы ей еще бояться и тебя. Поэтому ты тотчас уедешь из Иса.— Нет, подождите, я хочу справедливости, — ужаснувшись, сказал он. — Мы обсудим это перед королем. Он меня выслушает.— Он не станет. Ты не станешь. Знаешь, почему… Ты, который называет себя его гонцом.Он откинулся назад:— Вы и все остальные, кто его отвергает, вы называете себя его женами.Ее тон оставался непоколебим.— Да, распространенный слух. В данном случае он такой же пустой, как и болтовня о твоей справедливости, Руфиний. Я хочу, чтобы ты уехал отсюда, уехал далеко. Граллону предоставь любую отговорку на свое усмотрение, либо никакой, но поезжай. В обмен я избавлю его от некоторых фактов, включая твои угрозы Дахут.Руфиний обмяк.— Я не желал ей зла, — прошептал он. — Я предостерег ее от чего-то, что она может натворить в безрассудстве.— Ты так говоришь. Я не уверена. Если бы Граллон погиб в Лесу — что ж, Томмалтах был твоим другом, но кто знает, кто знает. Неважно. Может, ты и не виноват, но ты должен убраться.— Не насовсем, — умолял он.Она размышляла.— М-м-м… думаю, как бы там ни было, это решится за год. Да. Двенадцать месяцев спустя ты можешь послать мне письмо. Если я в ответ пришлю разрешение, ты можешь вернуться, с осознанием, что никогда не доставишь королеве Дахут ни малейшего беспокойства. — Чуть смягчившись: — За этот промежуток времени она вполне возможно забудет свои страхи, особенно если закончатся проблемы, выпавшие на нашу долю. Сама я постараюсь ее утешить.— Благодарю за любезность, — мрачно сказал Руфиний.Виндилис встала.— У тебя есть неделя, — сказала она ему. — Подай мне плащ.Она ушла. Он долго пристально смотрел на дверь. Наконец крикнул:— Сука! — схватил с полки дротик и метнул в дерево. Ударив, клинок прозвенел.Руфиний наполнил кубок и начал размышлять.IIIПогода прояснилась. Утреннее солнце низко стояло над горизонтом к югу. Казалось, его лучи почти не грели. Они трепетали над водами и отражались от инея на берегу. Земля была серая, голая, кроме участков с вечнозелеными растениями под мертвенно-бледными небесами.Копыта зазвенели по мостовой, когда по Аквилонской дороге двинулся отряд людей. То были восемь моряков, на которых сияли обмундирование и наконечники пик, а впереди них, одетые в простую одежду, Грациллоний с Руфинием. Дальше шла пара вьючных мулов. Четверо из отряда были молоды и неженаты; они уедут на целые месяцы. Остальные будут сопровождать короля; на обратном пути из Аквилона в Ис.Двигаясь справа, Руфиний бросил взгляд на суровое лицо. В этой, каштановой бороде появился белый мрамор.— У вас по-прежнему предчувствия, сэр? — тихо спросил галл.Грациллоний ему криво улыбнулся.— Не совсем, — ответил он ему на той же латыни. Заодно и возможность поупражняться в грамотной латыни, а не той, на которой говорили рабы, хотя Руфиний много читал, с тех пор как научился. — У меня были сомнения, когда ты вызвался на это дело, но ты меня переубедил. — Он указал на запечатанную сумку, висящую на соседнем седле. — Письма в надежных руках.То были его личные письма, письма Апулея и те, что недавно пришли от таких людей, как епископ Мартин и военный комендант в Туроне: все, что ответили видные римляне на его просьбу о рекомендациях. Все попадет в руки Стилихона.Где бы Стилихон ни был. Если новые войны вызвали генерала из Италии, то его поиски будут проверкой на энергичность и хитрость. И хотя Руфиний мало знал империю за пределами Арморики, он должен восполнить нехватку упорством и смекалкой. Сражаться ему придется вряд ли. Наоборот, те рекомендации, что он с собой вез, на основных путях Империи, в гостиницах, станциях с запасами и заменой лошадей должны подсобить ему в пути. Сопровождавшие его моряки были скорее почетной охраной, для впечатления, чем телохранители. Они вернутся с любым курьером, который повезет на север ответ Стилихона. Однако в некотором роде они были предупреждены. В те дни нельзя было знать заранее, что с тобой случится.— И все-таки я думаю, разумнее тебе было бы остаться здесь, — продолжал Грациллоний. — Чем больше я размышляю над этим твоим намерением, тем меньше мне кажется, я сделаю какое-то добро — а ты так чертовски нужен поблизости. С чего бы римляне разрешили тебе околачиваться вокруг?— Я пытался объяснить, сэр, и мне не удалось, потому что у меня нет никакого плана. Как я мог? Но думаю, так или иначе, я сумею разговориться на некоторого рода свиданиях, если только смогу позабавить некоторых верховных командующих. Я буду непритязателен, буду держать глаза открытыми и время от времени вставлять за вас словечко. Уверен, те новости, что я буду присылать обратно, дадут вам полную картину дел у Стилихона — уверен, вы сочтете, что этого стоит ждать.— Не сомневаюсь. Мы долго подготавливали почву. Ты уверен и решился, и препятствовать я тебе не могу, так что лучше смирюсь. — Грациллоний засмеялся. — Откровенно, я думаю, тебе нужно время, чтобы как следует изучить развлечения на Юге. Прохладные вина, теплый климат, горячие девушки.Рот Руфиния широко растянулся.— Сэр, нет! Узнав Ис? Вам, сэр, именно вам я хочу служить.Грациллоний похлопал его по спине.— Я знаю. Я пошутил.— Граллон, господин, будьте осторожны в мое отсутствие. Вы в ужасной опасности. Остерегайтесь. Сэр, если б вы только прошли через то, чего они хотят. Голова Руфиния поникла. — Но вы, конечно, не станете, — завершил он.— Остерегайся своего языка, — огрызнулся Грациллоний.Дорога повернула и поднялась в гору. Из утесника, что рос вдоль дороги, стрелой пронесся заяц.— Ну-ну, — сказал Грациллоний, — не придадим значения. Будем веселы. Поднимем чарки в Аудиарне перед тем, как попрощаться; и я завидую предстоящим тебе приключениям.Дернулся рубец, Руфиний едва улыбнулся.— Вам, верно, тоже, сэр. Я это предчувствую.Они достигли вершин. Грациллоний натянул поводья.— Остановись на миг, — предложил он. — Брось последний взгляд на Ис.Руфиний долго сидел, пристально смотря на город позади, что сверкал на фоне небес и океана.IVПогода стала мягче. Люди, у которых была возможность, побросали работу и прохаживались по улицам, по валу, по мысу, наслаждаясь скоротечным теплом. Таких дней будет немного, теперь, когда наступили Черные Месяцы.Карса должен был находиться среди гулявших. Дел у него было мало, поскольку сезон плавания прошел и ему часто было неспокойно. В этой Арморикской сырости товары нужно было периодически проверять, и порой внимательно, Изредка из Бурдигалы приходило письмо или он сам посылал сообщение. Он должен был наводить справки о новых рынках и путях, проследить их существование в регионе и знакомиться с Исом. Для этого он разговаривал е теми людьми, которых он находил, — но зимой иностранцев было мало. И он стал обучаться у некоторых ученых, хоть они и были язычниками. Но для его стараний эта отдушина была мала.Он надевал верхнюю одежду у себя в апартаментах на четвертом этаже башни под названием Водопад, когда постучали в его дверное кольцо. Открыв дверь, Карса увидал мальчика, латунная подвеска которого, несущаяся чайка, говорила, что он общественный посыльный. Карса взял врученный ему сложенный папирус и вскрыл его в одиночестве. Там было по латыни написано криво связанными буквами: «Встретимся у менгиров. Д.».«Д.»? Его сердце заколотилось. Он говорил себе, что это чушь, однако сандалии завязывал с трудом.Казалось, Карса бесконечно ждал ее возле древнего камня. Пришла Дахут одетая в тускло-коричневую одежду, склонив голову в капюшоне. Прохожий принял бы ее за девушку-плебейку. Никто не заговаривал с ней. Это был бедный квартал, но беззакония там не было, кроме того, в закатном солнце все еще были видны городские военные сооружения.Когда женщина к нему подошла и взглянула на него, он выдохнул:— Моя госпожа? — хотя на языке вертелось приветствие. Его рука было потянулась к брови. Дахут поймала его за запястье и направила движение к его груди, приветствия равных.— Нет, — вполголоса проговорила она, — не выдавай меня.— Н-н-никогда, — запнулся он. Она наградила его улыбкой.— Конечно. Но давай будем обыкновенной парой, которая гуляет за беседой.— На вершину вала? Она покачала головой.— Меня там слишком легко узнать. Мы можем пройтись по ветреным дорожкам Шкиперского рынка. Там почти пусто.— Что вы хотите от меня, моя госпожа? Назовите, и если у меня это есть, оно ваше.Длинные ресницы Дахут порхали над глазами.— Я могла бы дать тебе простой ответ. Куда труднее признать, что сегодня мне нужно твое общество. Ты считаешь, что я бессовестно поспешна. Но я так одинока. — Она сжала его руку. — Так одинока, Карса.— Вы не должны быть, вы…— Я в осаде, Карса, богов и мужчин. Я не знаю, куда свернуть. Ужасный случай, что произошел с Томмалтахом, — мне он тоже нравился, я по нему скучаю, но его быстрый смех утих и… ты римлянин, Карса. Тебя это все не касается. Но ты вдобавок милый друг, сильный человек… ты выслушаешь меня, поговоришь со мной до заката? Потом я должна пойти в храм, но если бы сначала мы смогли побродить и тихо поговорить.Он неловко взял ее под руку.— Я недостоин, — сказал он, — но, но я весь ваш. Она засмеялась.— Берегись. Я могу вновь обратиться к твоему обществу.— Оно всегда ваша, моя госпожа.Они направились дальше по линии сиреневых теней.Глава тринадцатаяIВетер, гонясь и завывая, подгонял низкие облака. Своей свинцовой тяжестью они надували вымпелы на вершинах башен Иса. Порой звенело несколько капель. Едва ли кто-то был на улице, если он только мог спрятаться от холода за стену.Был отлив, но волны бушевали с такой силой, что король запер Морские врата. Без сомнения, необходимости в этом не было. Однако в это время года морского транспорта было мало, либо не было вообще, и если в резервуаре бухты не было зыби, то суда в ней могли спокойно стоять на своих швартовых.На верфи тоже было почти безлюдно. Дни стали такими короткими, что не было даже смысла появляться. Работу искали дома, где были лампы. Маэлох был один в доке со своим «Оспреем».Членам его команды было нужно занятие на месяцы на суше, а ему уже больше нет. С годами он скромно преуспел; с возрождением торговли возросла потребность в рыбе, и это дало ему возможность сделать некоторые вложения, которые хорошо оплачивались. Сейчас он хотел убедиться, что когда понадобится в следующий раз, корабль будет пригоден к плаванию.Дюйм за дюймом он обследовал корпус, ставя мелом отметины в тех местах, где было нужно просмолить или еще как-то отремонтировать. Мимо по канатному трапу проходил человек. Маэлох узнал его.— Будик! — заорал он. — Эй, старый собутыльник, пойдем выпьем!Солдат остановился. На нем была штатская исанская одежда: туника, кожаные штаны, плащ, полуботы, но у него всегда были короткие волосы и чисто выбритое лицо. Его светлые локоны колыхались. Встав и вглядываясь, ветеран слегка покачнулся.— О, — отозвался он. — Ты. Что ж, почему нет? Еле удерживая равновесие, он подошел к воротам и вошел. Маэлох провел его под навес, который давал убежище, но даже при открытой двери не впускал свет. Будик плюхнулся вниз на груду досок. С полки, заставленной инструментами и принадлежностями, Маэлох достал кувшин с элем. Будик сделал большой глоток.Маэлох бросил на него долгий взгляд, возвращаясь к кораблю. Подбородок у Будика порос щетиной, а глаза налились кровью.— Еще рано напиваться, — сказал Маэлох. Будик пожал плечами.— Начал я до рассвета. Задолго до рассвета. — Он икнул. — А почему бы и нет? Дел у меня сегодня нет. Вообще нет.Маэлох уселся на загроможденный вещами стол и сам сделал глоток.— Мог бы подождать, пока освободятся остальные, — посоветовал он. — Пить одному — это гиблое дело.— Ну, я направлялся в Рыбий хвост. Я нашел бы кого-нибудь. Сам видишь, я выпил все, что было у меня дома.Маэлох мгновение поколебался, прежде чем протянуть кувшин.— Дома можно найти больше, чем вино, для траты времени, — сказал он.— Ха! У меня дома?Горечь ответа ошеломила Маэлоха. Пальцы пробежали по испещренной белым бороде.— Хм. Я слыхал. Ходят слухи. Но я не сую свой нос.— Отчего же? — Будик возразил резко, агрессивно. — Раньше совал, ты, да, совал, тыкал, тыкал его. Тогда она была ничего, да? — он усмехнулся.— Твои друзья сто лет назад выкинули это из головы, — с состраданием сказал Маэлох.— Рожденная заново во Христе, да-да, вот наша Кебан.— Мы бы почтили твою жену, если бы когда-нибудь были у тебя в гостях.— С ее-то уходом за домом? Хе. Но она стала хорошей христианкой. Поистине да, это у нее есть. С какой радостью она согласилась, чтобы мы жили вместе как брат и сестра, во славу Господа.Маэлох попытался засмеяться.— Теперь это такая, большая жертва! — он отрезвел. — Не пойми меня неправильно. Бедная девочка, если она и впрямь так больна, как я слышал, то это твоя вина. Я вновь и вновь находил, что добрее и мудрее на некоторое время оставлять мою Бету и идти куда-нибудь в другое место. Ты помнишь.— Больше нет. Не для меня. — Будик покачал головой. — Я поклялся, что тоже буду чист. Это после того чуда с лодкой. Мог ли я поступить иначе, я, побывавший в собственных руках Господа?Маэлох нахмурился.— Хочешь сказать, это ты спас два-три месяца назад яхту Боматина Кузури? Те байки, что дошли до моих ушей, неясны, но сверхъестественны. — Взгляд заострился. — Не знал, что это ты был с Корентином.— Кто меня мог узнать в темноте и суматохе? После я ничего не говорил, и святой отец тоже. Ради семьи. Мне это он посоветовал. — Будик перестал глотать слова. Он сел прямо и увлеченно смотрел вдаль. — Но я знал об удивительности Бога.— А женщинам рассказывал? — мягко ответил Маэлох. — Что ж, я, конечно, не спрашиваю, что происходит между человеком и его богами.— Его Богом, одним и единственно верным Богом, — воскликнул Будик. Глазами он поискал взгляд рыбака. — Говорю тебе, я это видел. Я был в этом. Мы бы все утонули, если б не Его помощь. Ты моряк, ты должен это знать. Тогда почему ты не отвернешься от своих демонов и верований? Ты мне правишься. Мне ненавистна мысль о том, что тебе вечно горсть в аду.— Я верю, что ты говоришь правду. Но и я повидал свою долю странностей, да, жил с ними, совершил ночной переход на Сен как передо мной мои отцы, не будем говорить о том, что происходит в открытом море. — Маэлох пожал плечами. — Так чти же те Силы, что тебе кажутся лучшими. Я буду жить со своими. Они никогда не хотели от меня больше, чем то, от чего я могу воздержаться. Но твой Христос…Голова Будика покачнулась из стороны в сторону. Его мгновенное самообладание ушло.— Это тяжело, тяжело, — изрек он. — Прошлым вечером я шел с дежурства домой по дороге Тараниса, и там были носилки, и в них лежала куртизанка Д-ж-жорет.Маэлох поморщился.— Знаю, то, что ей платили большие деньги, чтобы она была принцессой Дахут. Да съедят ее угри.— О, но она была так прекрасна. Я вернулся домой и… и лежал без сна в темноте, час за часом, пока…— И отрекся от любой помощи. Я уже говорил, твой Христос безрассудный бог.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

— Нет, Его награда з-з-за верную службу безгранична.— Хм? А, ну что ж, что бы ты ни имел под этим в виду, не будем проповедовать. Я останусь со своими богами, как и со своим королем и со своими друзьями, пока Они остаются со мной.— А они остались? — закричал Будик. — Что кроме ужаса они приносят? Подумай о Дахут, подумай о Грациллонии.— Верно, зачастую они суровы, даже беспощадны, но мир такой. Это уже мы должны выносить вес без хныканья. Они даруют нам жизнь.Будик вскочил на ноги.— Не даруют! — закричал он. — Они демоны-кровопийцы! Единственное, что они тебе дают, это твоя погибель!Маэлох поднялся медленнее. Его огромная рука сжалась на тунике Будика.— Теперь достаточно, — прорычал он. — Лучше не буду стелить тобой палубу, мальчик. Иди. Но вот о чем себя спроси — когда Лер посылает на землю благоприятные ветра и косяки рыбы к берегам, Таранис льет солнечный свет и летний дождь, Белисама приносит любовь, детей и надежду, — спроси себя, мальчик, что же такого сделал твой Христос для тебя?Он отпустил его и оттолкнул. Будик, шатаясь, пошел обратно к стене. Там он на минуту прислонился, разинув рот, словно нашел наконец слова для необъяснимого.IIТолько-только пошедшая на убыль луна криво светила своей белизной сквозь оконные стекла на постель Карсы. Дахут поднялась и села, возвышаясь над одеялами, точно русалка над морем. Лунный свет серебрил ей волосы, лицо, груди; он превратил глаза в ртутные озера; но полумесяц Богини был черен как окружающие тени. Молодой мужчина с Обожанием взглянул вверх на нес. Она вздохнула.— Нам надо серьезно поговорить, — сказала, ему Дахут. Ее дыхание на холоде казалось видением.Он улыбнулся и погладил ее бок.— Так быстро?— Мы, и так запоздали. Три ночи вместе. Неважно, что я хожу туда-сюда во тьме, в плаще, в капюшоне, под покрывалом. Народ — болтовня слуг — они скоро обнаружат, что никто из них не знает, где я была, и заинтересуются, и… Руфиний уехал, но за мной могут следить другие. Он помрачнел.— Знаю. Я подумал еще кое о чем, кроме как о тебе и о моей любви. Завтра я открою составленный мной план.— Сейчас, — настаивала она. — Опасность слишком близка к нам обоим. Либо мы действуем немедленно, либо ты немедленно покидаешь Ис и никогда не возвращаешься. Или мы умрем. Если я уеду с тобой, они нас вычислят.Он напрягся.— Я хотел деликатно подвести тебя к моей мысли. Для тебя это будет тяжело.— Я ее уже знаю. — Голос у нее был спокойный. — Ты бросишь вызов королю и убьешь его.Он вытаращил глаза, потом сел точно также.— Твой отец, — выдохнул он.Она развела руками.— Если ты не предотвратишь, то мой муж. — У нее дрожали губы. Его воля дала трещину. — Мне это рассказывает Тамбилис, последняя королева, которая делит с ним ложе. Она желает мне добра, но она хочет свадьбы. Они все ее хотят.— Ты тоже? — спросил он. Тон стал грубее.— Поначалу да. А теперь тебя — о, Карса, любимый! — она поймала его лежавшую рядом руку обеими своими. — Ты мне веришь, ты знаешь, что я была девушкой, хотя крови у меня не было. Но он? И Карса, я люблю тебя.Римлянин прорычал.— Я поклялся перед Господом, что отмщу за мерзость, если она случится. Лучше я первым его ударю. Я сделаю это.— Мой Карса! — она прижалась к нему. Поцелуй был долгим и диким. Когда они оторвались друг от друга и сердца немного успокоились, она стала вести себя немного встревожено. — Он страшный боец, убивающая машина.Бурдигалец кивнул.— Да. Но и я не буду барашком на убой. Позволь признаться, я об этом раздумывал, представлял себе, с тех самых пор, как на тебя пало проклятие. Я найду другой выход, нежели встречаться с ним на тех условиях, где у него все преимущества. К тому же раньше его врагом был язычник — бедный Томмалтах, а я-то христианин. Господь будет со мной.— Я мучилась над этим. Как человек твоей веры может стать королем Иса?— И я размышлял. — Он тревожно рассмеялся. — Не бойся. Я не посвятил епископа. Он будет в шоке, укорит меня и наверняка отлучит от церкви. К тому же я только новообращенный. Я, надеюсь, сделаю так, чтобы он узрел причину. Естественно, уберегая тебя от союза, который, Боже упаси, будет достойным поступком в Его глазах. Если потом он меня пощадит, то я как король — я, чистокровный римлянин, — завоюю полное искупление, шаг за шагом подведя Ис к праведной вере и к Христу. — Он приложился щекой к ее щеке. — Ты первая, дорогая?«Посмотрим», — сказала она про себя. А вслух: — О, Карса, это просто чудо! А теперь у нас ночь впереди!IIIМгновение Грациллоний колебался. Собрав мужество в кулак, он взялся за кольцо в форме змеи на двери Ланарвилис и ударил им по дощечке. В ожидании ответа — недолгом, но показавшимся долгим — он плотнее обдернул плащ, одетый на простую тунику. Утро было холодное, хоть и яркое. Однако, главное, ему нужно было что-то сделать.Дверь открылась. На испуг узнавшей его женщины он тихо ответил:— Я вынужден позвать свою дочь, принцессу Юлию.— О, — мой господин, она…— Она сегодня дома, у нее нет обязанностей. Я знаю. — Грациллоний вошел в дом.— Я с-с-скажу ей, мой господин. — Служанка поспешно убежала.Вскоре в роскошный атрий вышла Юлия. Даже в свободные дни она носила белую одежду весталки: полная девушка пятнадцати лет со светло-коричневыми волосами и некоторыми чертами его матери, его матери, имя которой она носила. Она остановилась и поприветствовала его неловким жестом.— Добро пожаловать, сэр. — Ее осторожность отца задела.Грациллоний отважился улыбнуться.— Я хотел тебя поздравить, дорогая, — сказал он; он снова и снова репетировал это в уме. — Я слышал, ты получила первые экзаменационные почести в классе латыни королевы Бодилис, и очень тобой горжусь. Из-под плаща, который никто не предложил снять, он извлек коробочку кедрового дерева, которую смастерил сам. Он вложил в нее все умение и заботу, которые у него были, в надежде на час, подобный этому. — Тут для тебя маленький подарок на память.Юлия взяла шкатулку, не соприкоснувшись с ним руками, и откинула крышку. Запахло ароматом дерева.— О! — воскликнула она, неожиданно распахнув глаза. Внутри лежала брошь в форме почти сомкнутого круга, два крупных топаза в обрамлении серебра. — О, отец, это так красиво.Улыбка Грациллония стала шире и раскованней.— Носи в радости, — сказал он. — А ты не хочешь устроить во дворце праздник? Неофициальный, безо всяких пережитков, наподобие меня, просто те друзья, которых ты пожелаешь пригласить.— Отец, ты…— Что это? — они оба обернулись на новый голос. В направлении от своей комнаты шла Ланарвилис.— Ты, — сухо сказала она и встала посреди атрия.Грациллоний оглядел ее снизу доверху, от пепельных завитых волос до усыпанных жемчугом сандалий. На ее высоком теле была богатая красно-коричневая рубашка, вышитая двойными драконами; янтарное ожерелье окружало морщинки у основания шеи; браслеты из черепахового панциря притягивали внимание к коричневым пятнам, что начали появляться на руках. Но она еще не уродлива, подумал он. Король мог почти не ощущать удары времени, как в те минуты, когда он не видел Бодилис. Это означало, что она стала чужой.— Прости меня, — сказал он. — Я не думал тобой пренебрегать. Я не знал, что ты дома.— Нет, ты выбрал момент, — ответила Ланарвилис. — Так случилось, что мы с Иннилис поменялись дежурствами на Сене, потому что ей показалось, что у нее скоро месячные, а она последнее время себя из-за них плохо чувствует. Ты ведь никогда об этом не узнаешь, не заботишься.— Узнаю. Но кто мне скажет? — он усмирил свой нрав. — Не будем ссориться, моя госпожа. Я пришел по-дружески.«По дружбе, которая когда-то была меж мной и тобой, продолжал он в уме, но она этого услышать не могла. — Мы хорошо работали вместе ради Иса. То было приятное ощущение, словно члены одной команды. А потом в постели — о, мы никогда не влюблялись, ни один из нас. Сердца наши были где-то в другом месте. Но приходили времена, снова и снова, когда мы отказались от других привязанностей; и мы создали меж собой эту девочку, и любили ее, и воспитывали. Так как нам теперь, враждовать?Как так может быть, что я сам, в глубине души, так мало беспокоюсь, за исключением того, что желательно нам прекратить вражду?»— Отец, он подарил мне вот это, — сказала Юлия. — В честь моего экзамена. И праздник…— А еще что? — спросила Грациллония Ланарвилис. — Знак не сошел на мою дочь?Он боролся с яростью. Его жена пожала плечами.— Что ж, лучше нам воздержаться от открытого разрыва, — сказала она. — Мы по-прежнему будем соединены одним бременем. Но нет, Юлия, мы не переступим его порог, до тех пор, пока он не воздаст должное нашей сестре, и богам.Девочка сглотнула, заморгала, прижала к груди коробочку и выбежала. С минуту Грациллоний и Ланарвилис стояли молча. Наконец, он сказал:— Зло все это.— Действительно, — ответила она.— И дело не только в тебе и во мне, большинство остальных разделились. Галликены. Часто плачет Тамбилис, сталкиваясь с холодностью своих сестер.— Она может улучшить отношения. И ты тоже.— Ты же знаешь, это невозможно. Почему вы не поможете мне найти выход из создавшегося положения? Новая эра, Дахут первая по-настоящему свободная королева…— Ступай, — сказала она.Он послушался.Кинан стоял в охране на дворцовых воротах. Военная выправка сразу покинула его, едва он увидел своего центуриона. Он шагнул вперед.— Сэр, — неуверенно объявил он, — мы только что получили вести. В проклятом Лесу еще один претендент.IVВ тот момент, когда он увидал Карсу в Священном Месте, Грациллоний понял, что сегодня он вполне может и умереть.Молодой человек был босой, его сильное тело одето просто, в шерстяную тунику с поясом, к которому в ножнах был привешен большой нож наподобие тех, что используют моряки. Под пояс была воткнута короткая палка с кожаным ремнем, от которого тянулась привязанная веревка. В левой руке он сжимал небольшой деревянный круглый щит. В правой была простая праща. На ремне через плечо висела толстая широко открытая сумка. Все это обмундирование казалось скудным против полностью вооруженного центуриона, но Грациллоний знал, что могут совершить эти приспособления.Хотя губы у Карсы были плотно сжаты, на лице его не видно было ни следа напряжения, и стоял он с непринужденностью кошки. Сколько ему лет — восемнадцать, девятнадцать? Даже если он не обременен кольчугой, человек сорока двух лет и близко к нему не подойдет, чтобы соперничать в быстроте и гибкости; сила аж пульсировала в обнаженных конечностях.Грациллоний отошел в то помещение в строении справа, где одевался. Он, как всегда, отказался от помощи. Возможно, он в последний раз делает это в одиночку. Он отдал Админию обыкновенные распоряжения («Если он побеждает, то он король, и никто из вас не должен против него восставать».) и больше не пожелал сцен. На самом деле, он все торопил и немедленно согласился на битву, хотя мог, по крайней мере, попрощаться с Тамбилис, Бодилис, с кем бы ни захотел. Лучше подождать в зале, среди идолов, пока моряки образовывали барьер через Церемониальную дорогу, а Сорен отводил туда псарников.Подкладки, юбка, наколенники, кольчуга и шлем, меч, кинжал, большой продолговатый щит, и на сей раз тяжелый дротик.— Митра, выслушай меня; и если я погибну, прости мне грехи мои и отпусти мою душу, и в завершении моих странствий прими меня.Слова казались пустыми, как будто бог умер.Когда он вышел, воздух пощипывал как раз так, как и ожидалось. Стояло тусклое солнце, уже сильно склоняясь к Призрачной бухте, кладя продолговатые тени. Где-то закаркал ворон. Все это Грациллоний осознавал четче, чем ритуал, который вел Сорен. Оратор монотонно произнес все слова и когда закончил, воздержался от любых замечаний. Грациллоний смотрел сквозь него.Король и претендент зашли под деревья. На фоне неба веточки создавали хрупкие узоры. Он пошел по тропинкам, что изучил за множество лет, к тому месту, где подросшие деревца создавали густую и запутанную основу среди гигантских пожилых. Остановившись и обернувшись, Грациллоний произнес:— Ну вот мы и пришли.— Я так и думал, что ты выберешь место вроде этого, — тоже на латыни ответил Карса.Грациллоний говорил с неизменным спокойствием.— Прежде чем начнем… Мне любопытно — зачем ты это делаешь? У тебя вся жизнь впереди.— Все еще есть. Зло Иса — это оскорбление Господу. Пора положить этому конец.— И потом ты проведешь жертвоприношения Таранису и женишься на девяти верховных жрицах Белисамы? Я думал, ты христианин.Карса побелел.— Начали! — выкрикнул он.Грациллоний кивнул и приподнял дротик.Неудивительно, что Карса проворно отклонился назад. Ему было нужно пространство. Грациллоний ждал. Если он сразу метнет копье, Карса наверняка от него уклонится.Бурдигалец остановился. Свободно извивалась уже заряженная праща, промеж пальцев была зажата сумка. Верхней частью туловища Карса изогнулся, чтобы весь свой вес вложить в раздвоенное свинцовое ядро. Хрустнуло его запястье. Послышался звук щелкающего хлыста. В тот же момент Грациллоний бросился.Ядро по косой вонзилось в дерево щита. Он чуть его не выронил. Ремень сильно дернул плечо. Брызнули слезы. Сквозь их дымку он разглядел ударивший по претенденту дротик. Он надеялся, что тот пронзит плоть, но Карса проследил более медленный снаряд в полете. С быстротой юноши он переместил щит, чтобы задержать.Тем не менее железо вошло глубоко, древко волочилось, и щит превратился в бремя. Карса бросил его. Грациллоний вытащил меч и атаковал.Карса понял, что единственной целью короля было потратить его дальнобойное оружие. Без него он мог драться лишь на близком расстоянии. Нужно было время, чтобы перезарядить пращу, по минуте на каждый выстрел, время, за которое легионер мог подвести все к справедливому завершению.Снова хрустнула праща. Грациллоний почувствовал мгновенный удар в правую лодыжку. Стало очень больно. Самое худшее отразил наколенник. Он припал к земле и, атакуя, чуть уворачивался назад-вперед. Если бы ядро настигло его между шлемом и краем щита, в лицо, то это был бы конец. Если медлить, то результатом станет сломанная ступня; Карсе было бы нужно просто стоять в сторонке и обстреливать его. Щит принял еще один удар, но выдержал, лишь отозвавшись болью в суставах.Теперь он был там, а Карса естественно, нет. Юноша ускользнул в сторону. Грациллоний видел его за завесой молодых деревьев и лоз. Карса ухмылялся. Не имея возможности хорошо стрелять сквозь эту баррикаду, он мог зато исправно размахивать пращой.Грациллоний отказался от искушения. Он удержался, чтобы не ринуться сквозь заросли. Он начал ходить вокруг них, умышленно, выжидая момента. Карса выжидал. В нужный момент он со свистом совершил бросок. Грациллоний движение поймал и медленно двинулся вперед, шаг за шагом. Карса отступал.Некоторое время они подкрадывались друг к другу меж стволов. Праща промахнулась. Грациллоний услышал, как ядро прожужжало мимо. Где-то в подсознании у него мелькнуло: это интересно. А он сможет истощить мою силу и ноги прежде, чем я израсходую его патроны? Ну что ж, иди медленно, старичок. Если можешь, играй с ним, пока не наступит ночь; тогда игра перейдет в твои руки.Солнечный свет все еще касался верхних ветвей, но под ними тени превращались во мрак.Неожиданно Карса увидел подходящее ему дерево. Он подпрыгнул, ухватился за ветку, и вскарабкался наверх с проворностью моряка. Заняв позицию на высоте десяти футов, там, где ветка отходила от ствола почти под прямым углом, он накинул на нее свою простую пращу и вытащил из-за пояса вторую ее часть.Грациллоний остановился. Карса ликующе смеялся.— Сам знаешь, что тебе нельзя от меня уходить, — крикнул он. — Мы обязаны до конца сражаться в пределах Леса.На палке находилась веревка длиной шесть футов. Для нее нужны были обе руки. С короткого расстояния такой метательный снаряд наповал убивал человека в броне. Если же он не пронзал, то хватало шока.Карса обхватил кору пальцами ног. Он изгибался, великолепно удерживая равновесие. Грациллоний незаметно подвинулся в сторону. Карса повернулся, чтобы нацелиться на него.Щелкнула веревка. Ядро пролетело так быстро, что не взглядом не ухватить. Оно ударило в другое дерево. Под тяжелый стук застонала оторванная ветка. Свинец проник так глубоко, что не увидать.— То был примерочный выстрел, — насмехался Карса. — Следующий будет то, что надо.Грациллоний отступил.— Нападай, если хочешь, — сказал Карса. — Продолжим на рассвете?Несомненно, он лучше перенесет ночь с сильным морозом, чем старик. Он уцепится за ветки, ему будет тепло, он будет бдителен и силен, когда измотанный враг будет тяжело двигаться на виду.Грациллоний менял положение.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Его размолвка с галликенами — с некоторыми из галликен — со временем должна завершиться, надо только набраться терпения; или разве Дахут не сказала, что любит его? Одно это и зажигало в его одиноком сердце лето.Тогда откуда это предчувствие? Отчего полуденное солнце кажется бледным и маленьким? В уме мелькнула богохульственная мысль, что Митра побежден или отступил. Грациллоний наступил на нее, как наступил Карсе на лицо, но ощущение уйдет не сразу, не прежде, чем воспоминания.Молитвы завершились.— Спокойной ночи, люди, — сказал он на латыни. В ответ пробормотали слова прощания. Он взметнул над зубцами церемониальным факелом. Прежде чем утонуть, тот расплескал огонь. Король взял у охранника оставленную лампу и с ее помощью спустился вниз по ступеням в опустившейся на Ис слепоте.Его узнавало большинство людей, что до сих пор были на улицах, но обращались нему лишь немногие, потому что на нем было облачение служителя чужого Бога. Стража у Верхних ворот отдала ему честь. Некоторые мастерские вдалеке все еще работали, и в них горел свет, но когда он туда доходил, до Церемониальной дороги, доносившийся из них лязг стихал. Переходя по маленькому мостику через канал, он увидел, что вода сверху замерзла. Небо начали заполнять звезды. Мерцание луны над холмами было таким же холодным, как звездный свет и лед. Он ускорил шаг, несмотря на то, что от этого у него болели ребра; в тишине громко звучали его шаги. Если король дойдет до Леса прежде, чем покажется луна, может, он на самом деле и не пропустит этот день посередине его Дежурства. Но эта нелепая идея, сказал он сам себе. Перед ним неясно вырисовывалась роща, чернота, из которой торчали обрубки ветвей. Ее не трогали и отблески от дома, да и когда он вошел, не почувствовал особой теплоты. Раздор между королем и Богами приводил его окружение в большее смятение, нежели простых исанцев. Тамбилис находилась на Сене.Что ж, человек должен стойко переносить недолгое уединение. Грациллоний удалился в ту часть здания, что походила на римскую. В свете лампы он сменил священный наряд на домашнее платье и сел немного почитать. Старый добрый Вергилий…Его разбудил ветер, дыхание под карнизом. Свечи сильно оплыли. Он сонно добрел до окна и выглянул, заслоняя своим телом отражения на оконных стеклах. Глаза не встретили ничего кроме мрака. Наверно, снова надуло облака? Он разделся, затушил огоньки, дошел до кровати и погрузился в сон.— Вон! По домам! Вам скажут, когда вы понадобитесь снова. Вон!Грациллоний сел. На миг ему стало интересно, что это был за сон. Вокруг него мягко вздымалась постель; холод окутал его торс. Он видел только незакрытое окно, за которым было не намного светлее, чем в комнате. Он едва различал голос из-за закрытых дверей. Вес громче звучали стремительные шаги, и именно они, должно быть, его и разбудили. О, это было наяву. Побаливала голова. Надо ли ему что-нибудь взять в качестве оружия? Повелительные интонации принадлежали женщине. В груди подпрыгнуло сердце.Он искал наощупь, пока не нашел свое платье и его не натянул. Теперь он мог двигаться достаточно смело. С годами он стал узнавать походку. Когда он бросился открыть дверь в зал, там в очаге тлели угольки и от них были зажжены свечи. Сквозь тени он различал наспех одетых слуг, которые куда-то шли. Высокая, в черном плаще стояла Форсквилис.Король остановился. Она услыхала изумленную божбу. Во тьме дико мерцали ее глаза.— Держись, — велела она со спокойствием, требующим повиновения. Когда вышел последний слуга, она поманила его. — Теперь можем и поговорить, — сказала она.Грациллоний приблизился к ней. За прошедшие месяцы лицо Афины стало изможденным; верхний свет вырисовывал изгибы кости и терялся под ним. Почему-то от этого она казалась в два раза прекраснее, словно ночная нимфа.— Что тебя привело? — почтительно спросил он.— Я далеко зашла в своих Посланиях, — отвечала королева. В ее взгляде ощущалась теплота. — Тебе не дано видеть сквозь облака — не дано и Ису, хотя он бы мог — но над миром летит филин. Его крылья побелели при свете луны. Этот яркий цвет затуманился, покраснел, почти исчез. Было лунное затмение, Граллон.— Но ведь никто не предсказывал, — оцепенело произнес он.— Да, никто, ни в Звездном Доме, и где бы я ни искала. Думаю, Белисама отняла у тебя последний луч света, Граллон, за то, что ты опять за этот истекший день бросил вызов Троице.Он стукнул кулаком.— Так почему же они тогда скрыли видение? — огрызнулся король.— Ты бы его осмеял.— Я бы по крайней мере сказал, что затмение скоро пройдет, как только луна выйдет. Если философам не удалось это предсказать, то едва ли это было впервые.От горя она потеряла дар речи.— Да, так бы ты и заявил; и кто-то в Исе это бы принял, а кто-то нет, и раны наши стали бы еще глубже. Лучше ты услышишь это от меня. Может, прислушаешься.— Конечно! Но… могу не поверить.— Тебе и не нужно понимать, — вздохнула она. — ТЫ не поймешь. Ты отказываешься.— А на что мне обратить внимание? На то, что ваши боги на меня злятся? — оскалился он. — В этом ничего нового нет.Она его удивила.— Я пришла тебя предостеречь, — сказала она, — не потому, что мне велели Они. Они не просили. Знак был предназначен для меня, чтобы я передала его сестрам, что если мы не вернемся к Богам, которых ты нас заставляешь покидать, Они покинут нас. Но мне пришлось сказать это в первую очередь тебе.— Зачем?Она наклонилась вперед.— Потому что я люблю тебя, Граллон.Он притянул ее к себе. Когда она поднялась с кровати и стала искать одежду, за окном был тусклый восход.— Ведь ты не уходишь, правда? — спросил он. Огонь погас; от усталости ее голос был невыразительным.— Я должна. Никому не говори о том, что между нами было.Он взволновался, встревожился.— Почему?Она смотрела на него таким взглядом, словно из клетки, куда ее заперли.— Ты не уступишь, — сказала она. — Прошлой ночью я говорила неправду. Я думаю, что мне велела прийти затемненная луна, а когда ты заснешь, найти нож и полоснуть тебя по горлу. Так Ис хотя бы можно было спасти. Но я не смогла. Теперь я должна уйти и вынести наказание, какое только смогу. Прощай, Граллон.Он рванул вслед за ней. Она знаком велела ему остановиться, и он почему-то только и смог, что послушаться и беспомощно смотреть, как она одевалась. Потом они едва поцеловались. Она повернулась и ушла, ни разу ни оглянувшись.Глава пятнадцатаяI— Сегодня я поеду верхом, — сказала Дахут. Прежде чем ответить, горничная поколебалась:— Опять? Моя госпожа проводит много времени в седле. — Она не рискнула упомянуть о запущенных священных и светских делах, и лишь добавила: — Вы хотя бы должны взять с собой сопровождающих. На той стороне могут повстречаться нехорошие люди, или случится что-нибудь, и некому будет помочь.Дахут вскинула голову.— Я знаю, что делать. А ты должна делать то, что умеешь.Служанка сложила на груди руки и низко поклонилась. Дахут не выносила, когда слуги вмешивались. Наследовав дом Фенналис, она не только с пола до потолка заменила в нем отделку и мебель, но и полностью заменила всю прислугу. Давая волю языку, и шлепая их по щекам и по ушам, быстро их увольняя, она добилась того, что домашние ей подчинялись как следует.Но они за ней следили, следили постоянно, а когда она уходила, судачили на ее счет.Свою свечку она взяла с собой в ванную. Там горели лампы; благоухания смешивались с туманами — видениями горячей воды. Она там долго блаженствовала, восхищаясь своим телом, наливая его силой, прежде чем подняться и позвать горничную. Насухо вытеревшись, она вернулась в ванную и облачилась в разложенные там наряды — льняную тунику, брюки из телячьей кожи, полуботиночки, сумка и привязанный к поясу кинжал. Слуга расчесал и заплел ей волосы и плотно уложил их светящимися кольцами вокруг головы. Она стала носить их короче, чем большинство женщин в Исе, распущенные, они доходили ей только до середины спины. Так их длину было легче замаскировывать.Позавтракала она как всегда легко, хлебом, маслом, сыром, медом и молоком. Когда рядом никого не было, она вынула из кошелька пузырек, потрясла его в руке, поцеловала, и выпила настой. Потом надела шерстяной плащ, толщина которого скрывала изгибы ее груди и бедер. Все завершал капюшон.— Ждите, когда я вернусь, — сказала она и вышла навстречу зимней заре.Свысока было видно, как крыши в нижнем Исе высвечивались из тьмы, тогда как вершины башен уже морозно сияли вовсю. Над серовато-синим морем неуклюже вздымались мысы. Воздух был тих и прохладен. Пока еще на улицах никого не было. Когда из дома ее уже не было видно, она сменила свою походку и пошла более развязно, как она тайком научилась. Ей казалось, что так она похожа на мальчика.Зачастую она в сущности искала конюшни за Верхними воротами, поскольку в черте города кроме короля лошадей держать никому не разрешалось. Но никто не догадывался, что Дахут так поступала не всегда. Сегодня она окольным путем направилась в Нижний город. Пока она шла, свет усиливался, а движение увеличивалось.Проходя мимо Шкиперского рынка, чтобы пересечь дорогу Лера, она обнаружила, что на площади, которая обычно в это время пустовала, собралась небольшая толпа, причем народ все прибывал и проталкивался вперед. Она дернула за рукав какого-то рабочего.— Чего там? — спросила Дахут. Она постаралась, чтобы голос был ниже и грубее.Бросив на нее мимолетный взгляд, он мало что разглядел под темным капюшоном.— Я слышал, там стоит чужой корабль, — сказал он ей. — Какие-то северяне.Мгновенно захотев посмотреть, женщина смешалась с толпой и протолкнулась на пристань. Из-за отлива Морские ворота отворились. Корабль, которому предстояло стоять там, пока не рассветет, когда команда проберется между скал, подплывал все ближе. Не менее опытным глазом, чем у исанцев, она определила, что это действительно был корабль из-за Германского моря, но не совсем типичный саксонский корабль. Корпус около семидесяти футов в длину, с широкими перекладинами, обшитый в накрой, открытый в тех местах, где сидело двадцать гребцов. Высокие вырезанные форштевень и ахтерштевень. По правому борту одно рулевое весло. Мачта, нок-рея, и посреди корабля лежал свернутый парус. Некогда яркая краска облезла и откололась, выдавая долгие странствия. Людей было человек сорок, в основном крупные и белокурые. Капитан их — по ее предположению — стоял на носу в шлеме, в кольцевой кольчуге, с копьем в руке, и даже на таком расстоянии представлял собой роскошное зрелище.— Пираты? — забеспокоился кто-то.— Да нет, — заглумился другой. — Будь они такими сумасшедшими, чтобы отправить против Иса один-единственный корабль, они бы досюда не добрались. Но берегись уличных драк.— Может и нет, — сказал третий. — Когда варвары в хорошем расположении духа, зачастую они ведут себя вежливее, чем городской люд. Я бы с радостью послушал те байки, что они плетут, если хоть кто-то из них говорит на нашем языке.Дахут чертыхнулась про себя. Мешкать она не могла. Сегодня у Будика выходной. Он, может, уже ждет.Она выскользнула и торопливо направилась на окраину района Рыбий Хвост. Легионер был там, в штатском и тоже в капюшоне. Его радость просто звенела.— О, чудесно! Я боялся, что вы не сможете прийти.— Тихо, — предостерегла Дахут. Нежелательно, чтобы прохожий обратил внимание. Подойдя к двери, она слегка коснулась его, доставая из кошелька ключ.Он тщательно подыскивал ей это место. Дом был старый, и внутренние стены из тесаного камня были почти такие же толстые, как и наружные. Принадлежал он вдовцу, глухому, безразличному, довольному своей жизнью и пропивающему арендную плату с полдюжины постояльцев. Текущим народонаселением были моряки, дневные чернорабочие, лоточники, шлюхи, небогатые иностранцы, словом, народ, который смотрел да не подсматривал. Для них она была Кианом, юношей-скоттом, недавно приехавшим из Муму, чтобы помочь Томмалтаху. После смерти хозяина он стал рассыльным того смотрителя, которого король назначил до новых распоряжений Конуалла Коркка, когда возобновится весенняя торговля. Киана часто посылали на большие расстояния, и потому он бывал здесь только временами. Он мало говорил на ломаном исанском, на латыни не разговаривал вообще, и если не приходили друзья, он сидел у себя.Дахут научилась у Томмалтаха беглому акценту и достаточному количеству слов, которые звучали как ибернийские.Она не в первый раз проводила Будика через этот вход вверх по лестнице, по узкому коридору, где располагалась ее комната. Отперев замок, она впустила его и заперла изнутри на засов. Это была маленькая комнатушка, обставленная бедно. Тусклый свет проникал через промасленную ткань на единственном окне. Незажженная жаровня никак не спасала от сырости и холода. Однако вино в глиняном кувшине было превосходное. Дахут налила в две деревянные чарки.— Я схожу, принесу вам свежей воды, госпожа, — сказал Будик.— О, это напрасная трата тех нескольких часов, что в нашем распоряжении, — ответила она. — Пей его чистым, насладись вкусом. Ты слишком серьезен, мой дорогой.Его губы искривились.— У меня есть на это причины. — Он крепко сжал свою чарку и опрокинул в себя большой глоток.Дахут едва пригубила.— Да, бедный Будик, — пробормотала она, — дома несчастлив, в душе весь изведен. Но все же ты был ко мне очень добр. Что бы я могла подарить тебе, чтобы хоть чуть-чуть успокоить.— Спокойствие во Христе, — кипятился он.— Это ты так говоришь. Я постараюсь понять, почему. Идем, давай сядем и поговорим. Нет, поставь свой стул рядышком со мной. — Она стащила свой плащ и положила шерсть под себя. Внезапно он увидел, как под тонким льном круглилась ее грудь.Будик сделал глоток.— Вы не замерзнете, госпожа?— Нет, если ты не накинешь на нас обоих этот замечательный большой плащ, — засмеялась она.Он вздрогнул.— Лучше не стоит.Она подняла голову.— Почему? — невинно спросила женщина.В сумраке она увидела, что солдат покраснел до кончиков волос.— Не подобает, — запинаясь ответил он. — И… простите меня… соблазны сатаны.— О, Будик, мы как брат и сестра. Идем же. — Она взяла его за руку. Беззащитный, он повиновался ее желанию. Смотря прямо перед собой, он спросил.— Вы молились о благодати?— Конечно, — сказала она. — Снова и снова, но вес тщетно. — Потом не дерзко, но печально: — Я не могу ощутить вашу веру. Я пытаюсь, но не могу. Почему умер Христос?— За тебя. За все человечество.— И почему это так отличается от того, как умирают другие боги? Они возрождаются и обновляют землю.— Христос умер для того, чтобы искупить наши грехи и спасти от вечного огня.Дахут вздрогнула.— Ужасно, как подумаешь, что все мы рождены проклятыми только от того, что в начале что-то произошло. От этого мне становится холоднее, чем от морозного воздуха. — Она наклонилась к нему. Свободной рукой нащупала его руку. — А Ис должен сгореть за тягу к знаниям? Лер просто нас утопит.— Ис все еще можно спасти. Ему надо просто обращать внимание на вести.— Как? Ты видел, что сам король, мой отец, вынужден кланяться перед богами.— Христос сильнее, чем Митра.— Да, христианский король — что может сделать такой человек?— Мы повстречались для спасения твоей души, одной твоей, — быстро произнес Будик. — Из меня топорный проповедник, но я попытаюсь. Он посмотрел вперед. — О, дух, который снисходит на Апостолов, помоги ж моему языку!Дахут подвинулась поближе к нему.— Я слушаю, — выдохнула она.Он говорил. Женщина наполнила ему чашу. Он говорил, повторяя все то, что уже ей рассказывал, и что-то к этому добавляя: о Создании, о происхождении зла, о согласии Бога с избранными, от которых должен был возникнуть Христос. Она расспрашивала его о тех древних иудеях, но он знал мало, из отдельных обрывков псалмов. Он больше старался объяснить о таинствах Воплощения, Спасения — хоть и не был невеждой, но утонченность была ему недоступна, он все же верил, что этого достаточно… Он продолжал говорить.Дахут интересовалась вслух законами Христа, что касались женщин. Правда ли, что в Его глазах многие нашли покровительство, не просто его мать, но и юная невеста в Кане, Мария и Марфа в Бетании, да, женщина, уличенная в прелюбодеянии? Если он им улыбался, если он понимал потребности и страсти женщин, тогда почему женщина каким-то образом должна быть нечиста, почему тогда безбрачие принято считать жертвой, чтобы Ему угодить.— Мы живем для Бога, только для Бога, — громко говорил он. — Лучше жениться, чем гореть, но еще лучше освободиться от похоти, то всего мирского.— Твой Бог ненавидит этот мир, что создал? Любой хороший рабочий гордится своей работой. Таранис и Белисама — любовники, и они живут во всех, кто любит.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

— Твоя помощь. Твое утешение. Если ты сможешь их мне дать, когда выслушаешь.Он едва удержался, чтобы ее не обнять.— Что случилось? Должно быть нечто ужасное. Скажите мне во имя Христа!— Самое худшее. Боюсь, я обречена, если только… — Она дышала с трудом, сглотнула, преодолела судороги. Сжалась, и казалось не замечала, что от этого горловина платья еще сильнее оттянулась вниз. — Мне холодно, — тишайшим голосом сказала она. — Огонь не помогает. Я так замерзла, ожидая, после того как пришел от тебя ответ.— Так говорите, — умолял он.— Теперь даже не знаю, хватит ли у меня смелости. Ты меня бросишь. А это уже выше моих сил.— Я вас никогда не покину. Клянусь.— Однажды мой отец дал мне такую же клятву, — со злым упреком горечи сказала она. Ее вновь охватило отчаяние. Она опустила голову и уставилась в пол. Пальцы вцепились в платье. — Это было не по моей воле, Будик. Что бы ты не почувствовал, не верь, что я этого хотела.Он слепо обвил руками ее плечи. Она уткнулась в его грудь.— О, Будик, любовь моя. Я в этом признаюсь. У меня не осталось стыда. Я люблю тебя, Будик.Он чуть не упал. Он вышел из оцепенения, когда почувствовал, что она от него отходит и причитает.— Слишком поздно. Я умерла. С тобой говорит привидение.— Скажи же мне, — заклинал он.Дахут взглянула на него, смахнула слезы, часто заморгала, и лишь с третьей попытки ей с безнадежной отвагой удалось сказать:— О, какая же я глупая. Я сама навлекла это на себя своей неосторожностью. Но как я могла предвидеть, я, девственница, девушка, никогда не знавшая ничего кроме любви и почести — я, которая была Удачей легионеров, ты помнишь? Все просто. Ты знаешь, что в порту недолго стоял корабль северян. Ты наверняка их видел. Может, пару раз выпивал в той же гостинице, что и они. Ну, а мне было любопытно. Меня всегда тянуло узнать об окружающем мире, тех чудесных королевствах, которые я никогда не увижу. В обличье мальчика я завязала знакомство с их капитаном, показывала ему Ис, слушала его рассказы о далеких рискованных предприятиях.С моей стороны это было опрометчиво, да, но жизнь была так пуста, но он казался человеком таким же благородным, каким тяжким был его путь. К тому же я была уверена, что он думает, будто я мальчик. Поэтому у меня не возникло страха, когда он нашел… — она прервалась и заголосила. — … предлог войти в эту комнату — сказал, что у него для меня подарок, но…Он с мукой крикнул.— Нет!— Да, — сказала она. — Смотри. — Она подняла руки, отчего рукава сползли, и обнажились синяки, которые все еще были видны. — Снова и снова. Это был кошмар, от которого я не могла проснуться, пока наконец я не упала в обморок. Потом он ушел, собрал команду и уплыл.— И никто не слышал, и — и не встревожился?— Я не могла им сказать. Умоляю тебя, и ты с ними не говори. Оставь но мне клочок гордости.— Дахут…— Я бы может быть за тобой и не послала. — Продолжала она так же без выражения. — Но разве у меня еще кто-нибудь есть?— Что я могу сделать?Дахут слегка пожала плечами и улыбнулась.— Беги, если хочешь, — тоскливо сказала она. — Я пойму. Ты чист. Но если в сердце у тебя что-то есть, проведи некоторое время с этой развалиной, и тогда я буду лелеять воспоминание, несмотря на то, что мне предстоит перенести.— Что вы должны перенести? Никто кроме меня не узнает. Из меня это не выбить даже под пытками.— Боги знают. И я, сны которой ты посещаешь, Будик, я, что навсегда тебя потеряла. И… узнает тот, кто убьет в конце концов моего отца. Я должна прийти в его постель девушкой, я, незамужняя. Когда он узнает… — что ж, я, конечно, надеюсь, что мой отец будет править еще долгие годы.— Вы — о, Дахут, — неужели вы подумали, что для меня, из всех мужчин, вы будете казаться хуже оттого, что… потому что вам причинило боль чудовище? — Он сжал пальцы в кулак. — Если б я поймал его, то дюйм за дюймом предал бы огню! Но я, я могу лишь сказать, что люблю тебя, Дахут.Они обнялись и поцеловались.— Не робей, — мягко вскрикнула она. — Очисти меня от него.И снова, и снова.Наступила ночь. Оплывали лампы.— Я всегда буду это помнить, — сказала она, лежа с ним рядом. — От этого моя ноша станет легче. И надеюсь, тебя это тоже согреет в твоем одиночестве.В смятении он очнулся от дремоты.— Что ты имеешь в виду?Она прямо посмотрела на него голубыми глазами.— Ну, ты должен бежать, ты же знаешь. — Хриплый голос охватило спокойствие. — Уезжай куда-нибудь и никогда не возвращайся. Остаться для тебя означает смерть, после того, что между нами произошло.— Никому знать необязательно.Когда она покачала головой, янтарно-золотые волосы пощекотали его плечо.— Долго хранить это в тайне не удастся. Да и я, с таким пятном, не смогу оставаться смелой и красивой.О, можем рискнуть, и о сегодняшнем дне не возникнет ни одной сплетни, но это риск, — и ты умрешь ужасной смертью, — а в лучшем случае мы не осмелимся больше встречаться. Нет, начни новую жизнь. Я позабочусь том, чтобы бедная Кебан была устроена.— И я отказался бы от тебя? — Он сел прямо. — Бог свидетель, я слабый человек и грешник, но я не Иуда.Она тоже поднялась. Сжатая рука дрожала у него на колене.— А что нам еще делать? — прошептала она. В нем лязгнула решимость.— Я стану королем Иса, а ты — моей королевой.— Мой отец! — интонация ее была страшной. — Твой центурион!— Да, — уныло сказал он. — Но римляне и прежде воевали с римлянами. Ты для меня больше, чем он или целый мир с небесами. И ты не состояла бы в этой помолвке, если бы он придерживался той же веры что и ты. Сам Христос учил, что мужчина и жена должны от всех отрекаться.— Христианский король Иса…Прогремел его смех.— Нет, дорогая. Как долго я с этим боролся, бессонными дежурствами или у себя в безрадостной постели. Наконец было решено. Я уже запятнан. То, что я сделаю, проклянет меня навсегда. Что ж, пусть будет так. Я заключу в объятия богов Иса, как заключаю тебя, Дахут. Так сбудется пророчество Корентина.У нее вырвалось:— Тогда ты и есть предсказанный мне король!Глава шестнадцатаяIЗа ночь снегопад прекратился и наступила морозная погода. Когда день прорезал облачность, стало видно то, что для Арморикской зимы было редкостью, — сверкающую белизной землю и листву из сосулек, вспыхивавшую над Лесом короля. Воздух был настолько холодным, что в ноздрях казался жидким.Сначала Грациллоний не мог видеть претендента. Черты были, но они соскальзывали с сознания, как дождевые капли по стеклу. Потом он начал размышлять: «Нет, это невозможно, это кошмар, или я потерял рассудок, либо меня водит за нос чародей». Но он слишком ясно ощущал холод на лице и биение сердца в груди, скрипящий под ногами снег, внезапно возобновившую боль в задетых ребрах. Он мог бы пересчитать заклепки, на которых держался обод и выпуклость щитаБудика, он заметил, в которых местах на нем неплохо бы подкрасить эмблему, светлый тяжелый кинжал с левой стороны чуть повыше лодыжки, что входило в привычки Будика, придавало ему веса, когда он не был на параде, зимние шерстяные штаны, немного обвисшие над верхом ремешков сандалий, — маленькая небрежность, за которую центурион давно уже делал выговор иным превосходным солдатам… Под шлемом было другое лицо. Очертания были те же, но смотрел на него незнакомец.К Грациллонию вернулся дар речи.— Что это за странная шутка? — это звучало глупо.Должно быть ответила машина.— Никакой. Я раскачал щит на виду у тех людей в портике. Иди вооружись.— Ты забыл, что бывает с мятежниками?— Король Иса сумеет уладить все с Римом. Внутри Грациллония что-то перевернулось, что это все поставит на свои места. Различные официальные лица будут так рады от него избавиться, что убедят Стилихона дать шанс преемнику. Он ничего не сказал, потому что кроме непостижимого предательства все остальное казалось неважным. Вместо этого он заставил свое тело выполнить все ритуальные действия.Доставив новости во дворец, не называя противника, король послал гонцов осведомить соответствующие лица. Теперь они приезжали. Сорен был беспристрастен, как небо. Морская охрана пыталась сохранять за собой такое же самообладание. Легионеры с меньшим успехом делали то же самое. Они сохраняли невозмутимость, но не их глаза, следившие за Грациллонием, куда бы он ни пошел, и вновь возвращавшиеся к тому месту, где стоял Будик. Руки сжимали древки копий. Грациллоний слышал, что голос его придаст двойное значение привычным командам, словно давал понять, что люди должны подчиняться победителю до тех пор, пока не отправятся в Турон к посаженному там трибуну.— Позвольте помочь вам приготовиться, сэр, — попросил Админий. Может быть он и не замечал тех слез, что струились у него по щекам, запутывались в щетине на впалой челюсти, и сияли в солнечном свете, пока не замерзали. Грациллоний кивнул и направился к навесу с обмундированием. Когда закрылась дверь, оба мгновенно ослепли, после сияния снега снаружи. Грациллоний спрашивал себя, предвкушал ли он смерть. Не имело значения. Дрогнули слова Админия: — Что на него нашло, сэр? Он вам поклонялся, знаю, поклонялся, второму после Христа, — и Христос его к этому привел, низверг в ад, если только не демон им овладел, но как это могло случиться с таким набожным человеком, как Будик? О, сэр, вы должны выиграть эту битву, выиграть больше, чем все другие. Вы не можете оставить нас на изменника — и не ожидайте, что мы его не убьем!— Вы исполните те приказы, что я вам дал, — оборвал его Грациллоний. — Вам ясно, солдат? Закройте рот и выполняйте обязанности.Админий сглотнул, икнул, нащупал дорогу к полке, где лежали принадлежности для битвы. То было поношенное снаряжение, что сопровождало центуриона из Британии и видывало его в… скольких битвах в Исе? У него была сверкающая упряжь для города и парадов. Когда вызов шел по пятам за вызовом, он оставил здесь старое; его не портили несколько царапин и трещин, и он смутно чувствовал, что оно приносит ему удачу. Щит был, конечно, новый, после битвы с Карсой. Он весил больше, чем должен был. Грациллоний еще не восстановил мускулы до прежней твердости. Когда он разделся, в него начал проникать холод и задержался под надетым нижним бельем. Он взял шлем. У него мелькнула мысль, что удача вытечет из него прежде, чем он его наденет.Пальцы Админия пробежались по всем соединениям и пряжкам.— Вам понадобятся дротики, сэр, — болтал он. — У него они есть. Простите, сэр, позвольте вам напомнить, что главный его недостаток — это метание. Если он специально не позаботился, то постарается бить чуть левее, поднимайте ваш щит, после того, как он взмахнет…— Хватит, — прервал Грациллоний. — Я не собираюсь заставлять их ждать.Он вышел и был снова ослеплен. Свет отскакивал от снега и сверкал на сосульках сложными оттенками. Будик стоял а ореоле лучей наподобие Бога-воина: потрясающе, до чего был красив жених Дахут.«Зачем я должен жить дальше? — думал Грациллоний, тогда как вокруг него плясал ослепляющий свет. — До этой зари я и не знал, какая во мне накопилась усталость. Некоторые королевы и принцессы будут меня оплакивать. Смею надеяться, что среди них будет и Дахут, но они найдут утешение в мыслях о том, что с моей смертью боги возродят жизнь мира. И Дахут, бедной, сбитой с толку душе больше не придется выбирать между своим отцом и своей судьбой. Что бы ни заставило Будика отвернуться от него, к ней он будет добр. Он ее любит, на нем это год за годом можно было, словно свежую кровь. О, моя смерть разрешит многие проблемы. И мою собственную в том числе. Я смогу лечь отдохнуть, могу позволить навалиться на меня этой сердечной слабости и заснуть, заснуть навечно».Глаза привыкли. Военным шагом он направился к дубу, где стояли два его врага.Бок о бок с Будиком он опустился на колени на замерзший снег. Сорен опустил в чашу с водой ветку омелы и окропил сначала короля, затем человека, который мог королем стать. Между губ вырывалось дыхание, когда он нараспев произнес молитву. Грациллония потрясла та мысль, что когда несколько минут назад он думал о том, каково это, умирать, то забыл, что его дух продолжит странствие к Митре. Он попытался это представить и этого захотеть, но у него не получилось. Вместе с тем он почувствовал опустошенность. Не было ничего, кроме усталости и горя.— Ступайте, — сказал оратор Тараниса. — И да исполнится воля Божья.На сей раз он воздержался от дальнейших замечаний. Его взгляд проследил за противниками, когда те удалялись. Следили все.Хотя Грациллоний и не оборачивался назад, он знал, когда они со спутником скроются из вида. Как же он хорошо это знал, после всех брожений средь этих огромных серых стволов. Они обступали его как колонны портика, колонны, высеченные в виде богов; но в них не было ничего человеческого, ни даже животного, формы их были куда старее и могущественнее. Тени от них превратили снег в голубое озеро, из которого торчали островки кустарника, которые издавали резкий звон, когда с них ногой или щитом сбивался лед.Тут была ледяная зала. Ее перекладины были увешаны неописуемыми по красоте прозрачными мечами; они сверкали и вспыхивали в свете, исходившем с невидимого востока, и разбрасывали частые искры. Может, такой вот и была смерть: не дорогой к звездам и не одинокой ночью, а пустотой в нескончаемом ледяном лабиринте.Тихой. Чем бы там еще ни была смерть, она была тихой. А он слышал хихиканье ив, их ледяной перезвон, как снег скрипит под ногами.Он услышал, как шаги сзади сначала затихали, потом стали громче. Краем глаза он уловил движение.Его тело отреагировало прежде, чем он сам это осознал. Он отпрянул в сторону, снова обрел равновесие, повернулся. Шею едва миновал удар тяжелого дротика.Король бросил свои копья и встал в положение единоборства, ноги прямо, колени напряжены и слегка согнуты, щит наготове под подбородком. Меч свободно лежит в руке. Будик тоже приготовился и отступил на пару ярдов, сжимая легкий дротик.Некоторое время они пристально смотрели друг другу в глаза. Где-то в глубине души Грациллоний заметил, что он по-прежнему ничего не ощущает: ни страха, ни злобы, ни удивления. Просто казалось, он должен сказать ровным голосом:— Мне следовало этого ожидать. Но не думал, что ты трус и предатель.Будик тоже понизил голос, но в нем прорывалась неуравновешенность.— Ты все равно умрешь. Так было бы милосерднее.— В том числе для тебя, когда будешь потом вспоминать?Лицо, остававшееся долго таким мальчишечьим, было — не постаревшим, а как будто вне времени.— Нет. Видишь ли, что бы я ни сделал, я уже проклят. И чем с большей легкостью я одержу победу, тем благоразумнее.Грациллоний пришел в замешательство.— Зачем? Что тебя к этому привело?Будик отошел назад к краю, меж двух деревьев.— Так будет лучше для всех, — сказал он. — Для Иса, для Рима. Сразу я взять управление в свои руки не смогу, если буду тяжело ранен, а я буду. Понимаешь, не так ли? Обещаю тебе похороны в соответствии с обрядами твоей веры, и памятные почести. — Внезапно он взметнул правую руку вверх, назад и вперед. Взлетел дротик.Грациллоний это предвидел. Пускай наконечник вонзится в его щит, а замедляющееся движение древка часть его обороны превратит в помеху. Он рассчитывал на склонность Будика зацепляться. Парень не мог быть таким спокойным, каким притворялся. В запасе была всего лишь пара ударов сердца, но Грациллоний был готов. Он наклонил щит. Снаряд легко пронесся над изогнутой поверхностью и упал. Админий гордился бы мной, подумал Грациллоний, и все же это было забавно; Грациллоний рассмеялся.Будик вытащил острие. Он оставался на месте, посмотреть, что будет делать его противник. Грациллоний отбросил идею швырнуть дротик назад. Затем он решил не двигаться вперед. Теперь они оба были в равной степени вооружены и обмундированы. Пускай подходит Будик.Время шло. Грациллоний в ожидании сел. Маска Будика разбилась.— Отлично! — огрызнулся он и двинулся вперед. Хотя он по-прежнему держался на манер легионера, что говорило о том, как он опасен. Отстраненная часть сознания Грациллония заметила, что сам Будик не подавал и движения к капитуляции, ни в уме, ни телом. Он был намерен доиграть эту игру хоть на последнем издыхании. А это означало, что надо что-то делать. Развязка значения не имела.Будик двигался медленно, вне досягаемости меча, ища незащищенное место. Грациллоний поворачивался вслед за ним. Здесь, в гуще рощи им было мало места для маневров. Налететь на пень или споткнуться о спрятанный под снегом упавший куст могло оказаться решающим моментом схватки.Одним движением Будик прекратил двигаться в сторону, сделал шаг вперед, и попытался ранить Грациллония в правое бедро. Грациллоний подставил щит, чтобы этому помешать и целился в голое предплечье Будика.1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46