Ян Василий Григорьевич

— Да поможет тебе в этом аллах! Хозяин с новым гостем вошли в юрту. Незнакомец был молод, высок, с прямыми плечами и очень тонок в поясе.Сбоку в зеленых сафьяновых ножнах висел длинный меч-кончар. Желтые сапогииз верблюжьей замши на тонких высоких каблуках, высокая круглая шапка изовчины и особого покроя черный чапан 2 говорили, что он туркмен. Этоподтверждало и смуглое решительное лицо с выдающимися скулами. — Проходи к огню, садись! — пригласил хозяин. Гость, однако, не опустился на ковер, а продолжал стоять около входа. Егоглаза расширились и стали круглыми, как у совы. — Ты кто? — спросил, не подымая глаз, Джелаль эд-Дин. — Степняк… — Кочуешь со скотом или промышляешь иным? — Я стригу бороды караванным купцам… Такой ответ, по степным обычаям, был грубостью. При встрече у костра снезнакомыми, даже бедно одетыми, все становятся равными, обмениваютсявопросами вежливости: о здоровье, о состоянии стад, о дальности дороги.Туркмен, очевидно, искал ссоры. Джелаль эд-Дин вскинул и опустил глаза, и только уголок рта чуть дрогнул.Разве станет знатный хан входить в пререкания с простым кочевником песков? — Хозяин сказал, что ты ищешь дорогу к Гурганджу? Я могу тебя проводить,-помолчав, сказал туркмен. Джелаль эд-Дин был храбр, но его конь устал. Здесь он в безопасности, егоохраняет закон гостеприимства. А на дороге этот туркмен будет так же за нимохотиться, как недавно он сам охотился за джейраном. И хан ответил: — Сейчас в Гургандж я не поеду. — А кто этот стонущий, уходящий из нашего печального мира? — Раненный разбойниками,- сказал дервиш.- Наверно, это дело рукотчаянного Кара-Кончара. Говорят, что этот барс пустыни не щадит никого. — А ты думаешь, что другие не грабили Кара-Кончара? Дервиш ответил: — Что могу думать я, пустой орех, гонимый по степи ветром скитаний? — Кара-Кончар живет на безводном, недоступном солончаке. Он неуловим, какящерица, ныряющая в песок, или как змея, скользящая в камышах. Никто неможет добраться до него, а он проникает всюду. — Кто промышляет разбоем, готовит себе славный конец: его головаподымется выше всех, надетая на кол на стене Гурганджа,- равнодушно сказалДжелаль эд-Дин, поворачивая прут с жарившимся мясом. — Кара-Кончар — ночная тень, догоняющая злодея,- продолжал туркмен.-Кара-Кончар — кинжал мести, копье гнева и меч расплаты. Сейчас Кара-Кончародин, нет у него ни сына, ни брата. Настанет день, когда он падет мертвым,и то место, где стоит его юрта, опустеет. Хорошо ли это? — Это невесело,- сказал Джелаль эд-Дин. — А раньше у Кара-Кончара был и седобородый отец, и смелые братья, инежные сестры. Но когда шаху Мухаммеду нужна сотня коней, он едет скипчакскими воинами в наши кочевья и берет вместо одной сотни коней — трисотни лучших жеребцов. А с женщин он снимает серебряные украшения, говоря,что делает это в наказание за то, что какие-то кочевники где-то ограбилинадменного кипчакского хана. А когда у шаха имеется во дворе триста жен, онсо своими кипчаками увозит нашу лучшую девушку Гюль-Джамал, из-за которойспорили сто джигитов, и насильно держит ее в своем дворце, называя тристапервой женой. Хорошо ли это? — Это тоже невесело,- сказал спокойно Джелаль эд-Дин.- Но то, что стоджигитов допустили увезти из кочевья лучшую девушку и не отбили ее,- вотэто нехорошо. — Тогда в кочевье наших джигитов не было. Кипчаки хитры и выбирают время,когда к нам приезжать. — Слушай мои слова, джигит,- сказал Джелаль эд-Дин.- Ты говоришь, что утебя были отец, братья и сестры? Почему их больше нет? — Белобородого отца схватили шахские палачи и на площади Гурганджамедленно разрубили на куски, начиная от ступней ног. Братья бежали навосток и на запад. Сестер схватили кипчакские всадники и увезли. Разве этохорошо? — Это тоже нехорошо,- сказал Джелаль эд-Дин. — Где же мне теперь скитаться под солнцем? Что же мне остается делать? Джелаль эд-Дин заговорил горячо: — Если светлая сабля в твоих руках сверкает для защиты родного племени,если кроме забав на караванных дорогах, ты хочешь совершить подвиг и статьопорой нашего зеленого знамени, то приезжай ко мне в Гургандж, и я научутебя, как создать славное имя. — Слушай, бек-джигит,- ответил туркмен, с яростью утирая рукавом губы.-Когда я приеду в Гургандж, то по моим следам, как шакалы, побегут шпионы -"джазу сы" шаха, но я им не сдамся и погибну в схватке. Нужно ли это? — Этого не будет,- сказал Джелаль эд-Дин.- Когда ты подъедешь к Западнымворотам Гурганджа, ты увидишь сад с высокими тополями. Спроси упривратников: "Это ли новый дворец и сад Тиллялы? Проведите меня кхозяину!", и ты покажешь этот листок. Джелаль эд-Дин достал из складок шафрановой чалмы листок бумаги, снял сбольшого пальца золотой перстень. Горящей веткой он закоптил печаткуперстня и, помочив слюной уголок листка, приложил перстень. На бумагекопотью отпечаталось красивой вязью написанное имя. Свернув листок втрубочку, он сложил ее пополам, разгладил на колене и передал туркмену. Тотприложил листок к губам и ко лбу и спрятал в медной коробочке для трута,привешенной у пояса. — Я верю твоему слову, бек-джигит, я приеду. Салям!- и туркмен исчез задверной занавеской. Хозяин молча последовал за ним. Перед юртой, где на костре кипел большоймедный котел, на мокрой от тающего снега земле сидели пять истощенных рабовв истерзанных лохмотьях. Руки у всех были закручены за спину, шеи затянутыпетлями, концы их привязаны к волосяному аркану. Рядом с рабами стоял рыжийвысокий конь с серебряным ошейником на изогнутой шее, с туго притянутым клуке поводом. На луку был намотан конец аркана, державшего пленных. Туркменсел на коня. — Вперед, скоты-иноверцы! Если не будете плестись, я вас изрублю иоставлю падалью на дороге. Пятеро рабов поднялись и заковыляли один за другим. Туркмен взмахнулплетью, и вскоре все скрылись за холмом. Хозяин вернулся в юрту. — Почтенный гость, около сотни джигитов показались вдали и направляютсясюда. — Знаю, это джигиты хорезм-шаха ищут меня. А кто был человек, с которым ясейчас говорил? — Это,- и хозяин продолжал шепотом, точно боясь, что туркмен вернется,-это барс Каракумов, гроза караванных путей, славный разбойник Кара-Кончар,да рассудит то аллах! Глава четвертая ХАКИМ, ПРАВДИВО РЕШАЮЩИЙ После остановки у кочевника Хаджи Рахим два дня шел узкой тропой черезпустыню, направляясь на север к оазису в низовьях Джейхуна, где находилисьгорода и селенья многолюдного Хорезма. Медленно плелся осел, и равномерношагал за ним верблюд с больным купцом, все еще не приходившим в сознание.Дервиш распевал арабские и персидские песни и всматривался вдаль, ожидая,когда же, наконец появятся цветные купола мечетей Хорезма. На третий день узкая тропа среди песчаных барханов обратилась в широкуюдорогу и поднялась на каменистую возвышенность. Оттуда открылась цветущая,радостная равнина, покрытая садами, рощами и квадратами зеленеющих полей.Всюду между деревьями виднелись домики с плоскими крышами, группы черных,задымленных юрт и похожие на крепости с башенками по углам усадьбы богатыхкипчакских ханов. Кое-где, точно копья, торчали острые минареты, и возлених переливались разноцветными изразцами купола мечетей. Как большиезеркала, сверкали квадраты пашен, залитые водой. По ним ходили полуголые, вотрепьях, люди с цепями на ногах. Дервиш остановился на холме. — Вот земля, созданная стать раем,- шептал он,- но она стала долиноймучений и слез. Пятнадцать лет назад я бежал отсюда, задыхаясь от страха,озираясь, как преступник. Кто сможет узнать теперь в обожженном солнцемчерном дервише того юношу, которого проклял сам верховный имам? Вперед,Бекир, скоро мы будем ночевать у ворот столицы всех столиц, богатейшего извсех городов мира — Гурганджа, где царствует хорезм-шах Мухаммед, самыймогучий, но и самый зловещий из мусульманских владык… Дервиш снова зашагал. По дороге стали чаще встречаться двухколесныеповозки, запряженные крупными длиннорогими волами, пешие путники, нарядныевсадники на разукрашенных конях и почерневшие на солнце поселяне на тощихослах; отовсюду слышалось мычанье коров, блеянье овец, крики погонщиков. В первом же селении дервиша окружили люди с длинными белыми палками. — Ты что за человек? Если ты дервиш-бессребренник, то зачем тащишь засобой верблюда? Пойдем к хакиму, он прочтет тебе твой смертный приговор. Дервиша привели во двор, окруженный высокой глиняной стеной. На террасе,устланной широким ковром, сидел, скрестив ноги, тощий прямой старик вполосатом халате. Огромная белоснежная чалма, тщательно расчесанная седаяборода, строгий, пронизывающий взгляд и медлительность движений вызывалитрепет у всех, кто приближался к нему, и они падали ниц. Рядом, согнувшись,сидел молодой писарь с тростниковым пером в руке, ожидая приказаний. — Кто ты? — спросил хаким. — Я грешный сын моей почтенной матери, по имени Хаджи Рахим аль Багдадй,ученик святых багдадских шейхов. Я хожу по длинным дорогам и тщетно ищуследов праведников, скрытых холодным мраком могилы. Старик недоверчиво поднял бровь и уставился на дервиша. — А кто этот больной на верблюде? Почему он без чалмы? Правоверный ли онмусульманин, или иноверец? Мне говорят, что ты его изранил, ограбил ираспродал все его достояние? Верно ли это? Дервиш поднял руки к небу. — Ты, всевидящее небо, одна моя защита! Дивлюсь я на сплетника, которыйничем, кроме лживых слухов, не дышит! Что ему до моих трудов и печалей! Хаким многозначительно поднял кверху указательный палец и прошептал: — Расскажи мне правдиво, что ты знаешь об этом больном? Тогда дервиш рассказал о встрече с разграбленным караваном и о своихстараниях спасти жизнь раненого. Старик провел рукой по серебристой бороде и сказал: — Может быть, этот раненый очень большой человек и рука его достает досамого солнца? Я сам осмотрю больного. Просунув босые ноги в туфли, он спустился с террасы и прошел к верблюду.Его окружили жители селения, стараясь перекричать друг друга. — Мы знаем этого больного человека. Это богатый купец из Гурганджа,Махмуд-Ялвач. Вот и на верблюде выжжено его тавро. Караваны Махмуд-Ялвача вдвести — триста верблюдов ходят в Тавриз и в Булгар и до священногоБагдада. Хаким, выслушав жителей, помолчал, пожевал губами и важно провозгласилсвое решение, а писарь записал его. "Так как знающие и заслуживающие доверия люди заявляют, что больной — этодостойнейший купец МахмудЯлвач из Гурганджа, то я приказываю снять егоосторожно с верблюда, положить в моем доме и призвать лекаря-табиба, чтобыон старательно излечил его целебными травами. Дервиш, сделавший доброе делосвоей заботой о раненом правоверном, может идти дальше, и его долженвознаградить спасенный купец. Так как верблюд не может принадлежатьдервишу, то он останется у меня, пока не излечится его хозяин. Запроизнесение судебного приговора и приложение печати оставить при моемуправлении черного осла, принадлежащего дервишу". — Записал? — обратился хаким к писцу. Тот прошептал: — Истинно сказал мой господин! Правитель добавил: — Ученый дервиш, возьми от моих скудных средств один дирхем Хаджи Рахим взял медную монету, потер ею лоб и приложил к губам. Держа еев зажатой ладони, он сказал: — Твоя мудрость велика, о Хаким, правдиво решающий. Ты освободил меня отзабот о раненом, о верблюде и об осле, на котором мне не придется ездить,но которого мне зато и не придется кормить. Я же, ничтожнейший изпогибающих, подобен легковесной монете, что скользит из щедрой руки дающегов деревянную чашку слепого. И если твоя щедрость так же чиста, как серебротвоей бороды, то эта медная монета дирхем обратится в золотой динар. Хаджи Рахим раскрыл ладонь. На ней блестела золотая монета — динар. — Истинно говорю тебе, почтенный начальник, что та земля, на которуюступит твоя нога, никогда не увидит неурожая. Хаджи Рахим снова зажал ладонь и стоял неподвижный. А правитель и всеокружающие безмолвно глядели то друг на друга, то на сжатый кулак дервиша,и рты их раскрылись. — Я дал ему медный черный дирхем. Это я хорошо помню. Но все вы толькочто увидели в его руке золотой динар,- сказал начальник. И с быстротой,которой никто не ожидал от всегда важного старика, хаким бросился к дервишуи вцепился в его руку. — Отдай золотой динар! Им ты должен оплатить судебные расходы! Хаджи Рахим раскрыл ладонь, и начальник схватил монету, но это опять былмедный дирхем. Важный хаким подул себе на плечи и торжественно поднялся натеррасу. Хаджи Рахим подошел к ослу, снял свой мешок, перекинул через плечо и, неоглядываясь, направился дальше к Гурганджу, выкрикивая во весь голос призывдервишей: — Да, это он, справедливый, нет другого аллаха, кроме него! Глава пятая ЗАВЕТНАЯ КАЛИТКА "Все осталось таким же, как много лет назад,- думал Хаджи Рахим,прислонившись к высокому глиняному забору пустынного переулка Гурганджа.-Те же домики с плоскими крышами среди абрикосовых и тутовых деревьев, также на бирюзовом небе вьются стаями белые голуби, а еще выше над ними сжалобным стоном медленно кружат бурые коршуны… Так же над заборомсвесились белые ветви цветущей акации и под ними притаилась та же маленькаязаветная калитка. На ее серых выветренных досках еще заметны круги искусновырезанного узора. Когда-то из этой калитки выходила девушка в розовойодежде и оранжевом покрывале. Где она? Что с ней стало?" Калитка открылась, и вышла девушка-подросток в длинной розовой одежде сшафрановым покрывалом. В руке она держала лопату. Слегка выдающиеся скулы ячуть скошенные глаза, покрой одежды и узел шафранного платка сказали бызнающему, что эта девушка из тюркского племени. Напевая песенку, онарасчистила отводную канавку в свой сад, и вода повернула в пробитоеотверстие под глиняным забором. Вдруг девушка быстро выпрямилась и, прикрывая глаза узкой смуглой рукой,посмотрела в конец улицы. Там кто-то пел высоким переливчатым голосом:Наступит ночь, из глаз уходит сон,Любуюсь до зари на звездный небосклон.И бели молодой луны увижу рог,Я вспоминаю серп ее бровей.То не судьба ль моя? Не мой ли рок?Загадку разгадать хочу грядущих дней… В глубине переулка показался молодой всадник в темно-зеленом чекмене ,туго стянутом пестрым поясом. Сдвинув на правую бровь баранью шапку, онмедленно ехал на плясавшем караковом жеребце. Всадник хлестнул коня и сместа бросился вскачь. Поравнявшись с девушкой, он разом осадил коня. Девушка бросила лопату и вбежала во двор, захлопнув калитку. Всадникпередвинул шапку на затылок и медленно поехал дальше по переулку. Калитка приоткрылась, и девушка выглянула. Робко посмотрев по сторонам,она подняла лопату и снова скрылась. Бородатый, почерневший от зноя дервиш, в остроконечном колпаке с белойповязкой хаджи и в разноцветном плаще, громко, как слепой, ударяя длиннымпосохом, перешел дорогу. Оглянувшись, он осторожно снял лоскут розовойматерии, зацепившийся за калитку, и спрятал за пазуху. — Да,- бормотал он,- все здесь осталось по-прежнему: то же дерево, толькооно стало еще выше и гуще, та же калитка — она лишь потемнела ипокосилась… И девушка похожа на ту, кого я любил в шестнадцать лет, ноэто не она. А где та, которая стояла здесь много лет назад с корзинкойабрикосов и сама смуглая и сладостная, как абрикос?! Все осталось то же,даже вон там, над старой башней, как и раньше, кружат ястреба. Только ХаджиРахим не тот… Дервиш постучал посохом в калитку. За старой карагачовой ^ дверцейпослышался старческий кашель. На пороге появился старик, сухой исгорбленный, в белоснежной чалме. — Ягу-у! Я-хак! — запел дервиш. Старик, всматриваясь слезящимися красными глазами, пошарил в складкахсвернутого из материи пояса и вытащил старый кожаный кошель. Он порылся внем бескровными восковыми пальцами и достал черную тонкую монету. — Аллахум селля! — воскликнул дервиш, прижимая. монету ко лбу и губам.-Кто живет в этом доме? За кого я могу вознести молитвы единственному? — Я живу в этом доме, но принадлежит он не мне, а кузнецу Кары-Максуму.На главном базаре все знают обширную кузницу и оружейную мастерскуюКары-Максума. Служителям веры он в подаяниях не отказывает. — А каким именем судьба одарила тебя, делатель чудес? — Не называй меня высоким словом "делатель чудес". Я старый шахскийлетописец Мирза-Юсуф и могу только добавить стихами поэта:1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19