Маккалоу Колин

Вслед за ними – самые знатные пленники и отличившийся в битве военачальник на специальной колеснице. И, замыкая шествие, маршировали легионы. Но Гай Марий изменил традиционную последовательность шествия так, что он должен был достигнуть Капитолия и принести жертву прежде, чем вступить в должность консула, после чего пройти инаугурацию в Сенате, а затем уже провести пир в храме Юпитера.Югурта смог, наконец, в первый – и последний – раз пройти по улицам Рима. Какая разница как умирать? Человек рано или поздно должен умереть, и нужно наслаждаться жизнью, даже если она заканчивается поражением. Он хорошо распорядился деньгами этих римлян. Его умерший брат Бомилкар… Он ведь тоже окончил свои дни в тюрьме. Наверное, братоубийство неугодно богам. Неважно ради чего оно совершается. В конце концов, только боги знают, сколько всего родственной крови пролито – если не им самим, то по его вине. Разве личное неучастие отмоет руки от крови?О, как высоки эти здания! Шествие двигалось по Викус Тускус в Велабруме – в части города, застроенной инсулами. Казалось, что они хотят обнять друг друга и, нависая над узкими улочками, вот-вот обрушатся на головы прохожих. В каждом окне виднелись радостные лица, и Югурта с изумлением заметил, что они улыбаются и ему тоже – и, зная, что он умрет, шлют ему наилучшие пожелания.Процессия обогнула мясные лавки, Форум Боариум, где обнаженная по будням статуя Геркулеса Триумфатора была по случаю праздника облачена в пурпурную с золотом toga picta, украшенную пальмовыми листьями tunika palmata; в одной руке ее красовалась лавровая ветвь, в другой – увенчанный изображением орла жезл из слоновой кости. Лицо Геркулеса красно от минима. Все лавки закрыты, площадь за ними вычищена, повсюду поставлены временные шатры и прилавки. О! Храм Цереры, жемчужина города! Но красота ее – те же кричащие краски: красное, синее, зеленое, желтое. И высокий подиум, как у всех римских храмов. Югурта знал, что этот храм сооружен по решению плебеев.Теперь они входили в Большой Цирк. Величественное зрелище. Он вытянулся во всю длину Палатинского холма и был заполнен стошестидесятитысячной толпой. И все приветствовали Гая Мария. Следуя неподалеку от него, Югурта слышал радостные выкрики. Шествие двигалось медленно, но Марий поручил своим людям рассредоточиться по всему Цирку и кричать, что он, Марий, так спешил свидеться с римлянами. Незачем людям знать, что он поторопился совершить триумфальное шествие прежде, чем подоспеют его соратники.На Палатине тоже теснились зрители – в основном из богатых семей. И вот процессия вышла из Цирка на виа Триумфалис, огибавшую Палатин слева. Затем – мимо болота – к подножию Форума по древней священной дороге виа Сакра, вымощенной булыжником.Наконец-то он видит его – центр мира. Такой, каким раньше был Акрополь. Но, подняв глаза на Форум, Югурта почувствовал разочарование – все здания оказались маленькими и старыми, построены они были как попало и даже более новые постройки производили впечатление неряшливости. И вообще, храмы, которые Югурта видел по дороге, выглядели намного солиднее, чище, богаче. Домики жрецов выделялись яркими пятнами – краска на них была совсем свежая. И только высокий храм Кастора и Поллукса, и дорически строгий храм Сатурна не раздражали глаз.Напротив храма Сатурна, с подиума которого важные должностные взирали на триумфальное шествие, Югурту с сыновьями и пленников поименитей вывели из колонны и отогнали в сторону. Они остановились, глядя на ликторов полководца, его танцоров, музыкантов, его легатов и колесничих, лица которых были вымазаны красным минимом. Все они взбирались на холм, к подножию великого храма Юпитера Величайшего, и останавливались у той его стороны, которая обращена к Форуму. С той стороны – юг. Юг, где находилась Нумидия.Югурта посмотрел на своих детей:– Живите долго и счастливо, – произнес он.Их отправят в заключение в отдаленные римские города, а его жен и соратников – домой, в Нумидию.Югурту потянули за цепь, и он двинулся мимо пляшущих штандартов, мимо деревьев и статуи играющего на флейте сатира. Пройдя под аркой Капитолия, мимо храма Юноны, он был выведен к старому грязному дому Сената, за которым виднелась маленькая Базилика Порция, построенная цензором Катоном.Вот и все его путешествие по Риму. Ликторы сорвали с царя одежды и украшения и передали их служителям казны. Югурте оставили только набедренную повязку.Свет проникал только через вход позади него, но Югурта все же смог разглядеть круглое отверстие в полу. Место, где ему суждено пребывать. Его заманили в ловушку. Палачи не выпустят его отсюда. А когда он умрет и тело его сбросят в эту дыру, палачи поднимутся наверх, в город, и будут жить-поживать…Сулла все же нашел время, чтобы отменить обычную процедуру. Кто-то спустил сверху веревку, но Югурта рукой отвел ее в сторону. Он подошел к дыре и молча вступил в черное отверстие. Раздался глухой звук упавшего тела. Услышав его, охранники удалились.Два белых вола и бык были принесены в жертву в день триумфа, но только волы символизировали победу Мария. Бык же посвящался Юпитеру. Сойдя с колесницы, Марий пешком и в одиночестве проследовал в храм Юпитера. Там он положил к ногам быка свои лавровые венки, его примеру последовали ликторы.Был еще только полдень. Триумфальное шествие не могло закончиться так быстро. Предстоят карнавал, процессия повозок, марш воинов с трофеями. Пусть все видят, что сделал Марий!В пурпурной с золотом тоге, украшенной пальмовыми листьями тунике, с покрытым красной краской лицом триумфатор вошел в собрание сенаторов, предвкушая церемонию инаугурации.– Итак, приступим! – вырвался у Мария нетерпеливый возглас.Наступило молчание. Никто не шевелился. Лица вокруг хранили бесстрастие. Даже соратник Мария – Гай Флавий Фимбрия – и уходящий в отставку консул Публий Рутилий Руф /Гней Маллий Максим прислал известие о своей болезни/ застыли в неподвижности.– Что это с вами? – раздражительно поинтересовался Марий.Появился Сулла в серебряных парадных доспехах. Он широко улыбнулся, взмахнул рукой:– Гай Марий, Гай Марий, вы что, забыли? – заорал он и, вплотную приблизившись к Марию, подтолкнул его с неожиданной силой. – Иди домой и переоденься! – прошептал он.Марий открыл было рот, но, уловив насмешливый взгляд Метелла Нумидика, провел рукой по лицу и увидел на своей ладони красную краску.– О, господи! – воскликнул он с исказившимся лицом. – Прошу простить меня – я знаю, что в спешке уподобился германцам, это смешно! Пожалуйста, простите меня! Я сейчас же вернусь. Военные регалии – даже триумфальные – не к месту на встрече с Сенатом в помериуме.Уже на бегу он бросил через плечо:– Благодарю тебя, Луций Корнелий!Сулла поклонился сенаторам и побежал за ним.– Я отблагодарю тебя, – заверил Марий, когда Сулла догнал его. – Но вообще-то – невелика беда. Подождут, подышат свежим воздухом, пока я умоюсь и переоденусь.– Для них это значение имеет, – отозвался Сулла. – И для меня тоже.Несмотря на короткие ноги, он шагал шире, чем Марий.– Тебе нужны сторонники среди сенаторов, Гай Марий? Тогда, пожалуйста, не порть с ними отношения! Они не хотят путать инаугурацию с триумфом. Так что держись в рамках!– Ладно, ладно.Они добрались до задних дверей дома Мария в три раза быстрее, чем обычно. Марий так толкнул дверь, что сверху на них посыпалась штукатурка. Ворвавшись в дом, Марий начал орать на жену и рабов.– Все готово, – отвечала Юлия, пленительно улыбаясь. – Я так и знала, что ты будешь спешить. Ванна ждет тебя, Гай Марий. Заходи, – улыбнулась она Сулле. – Замерз наверно? Проходи в гостиную, согрейся, а я принесу вино.– Да, ты права, действительно прохладно. Я привык к Африке. Спеша за Великим, я разгорячился, но теперь чувствую, что озяб.Она уселась напротив его и наклонилась:– Что-нибудь не так?– Женское ли это дело?– Брось, Луций Корнелий. Расскажи.– Ты знаешь, Юлия, я люблю людей, и они относятся ко мне хорошо. Но иногда я готов бросить его в Туллантум, как своего злейшего врага!– Ну и что, – усмехнулась Юлия. – Со мной это бывает тоже. И ничего особенного тут нет. Он – Великий, и жить с ним тяжело. Что он натворил?– Пришел на инаугурацию в полном триумфальном облачении.– Им это не понравилось, да?– К счастью, я увидел, что он даже не смыл алую краску с лица. Эти его брови… После трех лет, проведенных с Гаем Марием, любой, если он не полный идиот, может угадать его мысли по движению бровей. Они так и скачут… Да ты сама знаешь.– Знаю.– Я встретил его первым и что-то крикнул по поводу его забывчивости. Тьфу! У меня перехватило дыхание, потому что у него на кончике языка явно вертелось приказание утопить меня в Тибре. Потом он увидел Квинта Цецилия Нумидийца, и только тут сообразил, в чем дело. Ну и ну! Не знаю никого – кроме разве что Публия Рутилия – кто мог забыть, во что одет.– Хочешь подогретого вина?– Да, спасибо.К вину Юлия принесла маленькие свежие булочки:– Вот, только что из печи. Очень вкусные. Мы все время готовим их для молодого Мария.– Да, мы как-то ели их с ним вместе, – сказал Сулла, и лицо его засияло. – Ах, Юлия, как вкусно!– Я тоже обожаю их.– Хотел бы я, чтоб и Юлилла… – покраснел Сулла.– Знаю, – мягко отозвалась Юлия.– Что с ней? Ты понимаешь?– Думаю, мы слишком избаловали ее. Ты знаешь, отец с матерью не хотели четверых детей. Решили ограничиться двумя мальчиками. А когда появилась я, и вовсе не рассчитывали, что семья пополнится еще. Юлилла же вызвала шок. Мы с ней были так несчастны… Мне кажется, она всегда была живым укором. Особенно отцу и матери: они ведь не хотели ее… Потому ей многое прощалось. Когда у нее заводились деньги, она легко тратила их на пустяки, и ее никогда за это не ругали. Юлилла всегда считала себя центром мироздания, потому что родители ни в чем ей не отказывали. Но, несмотря на это, она страдала.– Поэтому и начала пить?– Да.– И еще эти хлопоты с детьми…– Да.На глазах Юлии выступили слезы.– Что я могу сделать для нее?– Разве что расторгнуть этот брак.– Как же, если я собираюсь уехать из Рима – воевать против германцев? И потом, она – мать моих детей… Я любил ее, как никого другого.– Что ты говоришь, Луций Корнелий! Как можно любить больше или меньше?Сообразив, что сказал слишком много, Сулла помолчал.– Я с детства не знал любви и не учился этому искусству. Я больше не люблю ее. Даже ненавижу. Но она – мать моих детей. И пока я не вернусь, она – все, что у них есть. Если я с ней разведусь, она что-нибудь выкинет: сойдет с ума, покончит с собой или сопьется…– Да, ты прав. В разводе она может навредить детям больше… В нашей семье сейчас две женщины, которые вызывают беспокойство. Я расскажу тебе?– Да, конечно.– Вторая – моя мать. Она несчастна, живя с братом Секстом, его женой и их детьми. В основном, потому, что привыкла быть в доме хозяйкой. Они постоянно скандалят.Сулла молчал.– Мама после смерти отца изменилась. Я не говорю, что у них с отцом все было гладко, но она привыкла опираться на его ум и опыт. Теперь она становится своенравной и нервной. Гай Марий, увидев, как накалилась в доме обстановка, предложил купить для мамы виллу на берегу моря, чтобы бедный Секст обрел, наконец, покой. Но она сказала, что знает, как ее не любят в этом доме, и что таким образом от нее просто хотят избавиться.– Ты хочешь, чтобы я пригласил Марцию жить с нами, – произнес Сулла. – Но почему ты не предложила ей это тогда, когда она отказалась ехать на виллу?– Да потому, что она знала: Гай Марий хочет от нее отделаться. И не собиралась доставлять своим переездом радость жене Секста, – призналась Юлия. – Ты и Юлилла – совсем другое дело. Она не прочь жить с дочерью.– В самом деле? – удивился Сулла. – Со слов Юлиллы я понял, что ее мать никогда к нам не приходит, хотя и живет рядом.– Они с Юлиллой не в ладах. Мама однажды взошла на порог, но Юлилла прогнала ее. Но если ты ее пригласишь, Юлилла не посмеет ничего сделать.Оба усмехнулись. Сулла заметил:– Похоже, ты хочешь, чтобы мой дом превратился в Тартар.Юлия подняла брови:– Тебе-то что? Ты-то, в конце концов, уезжаешь. Сулла окунул пальцы в чашку с водой, поднесенную рабом.– Благодарю тебя, Юлия, – он чмокнул ее в щеку.– Завтра увижусь с Марцией и приглашу ее жить с нами. Мои дети, насколько я знаю, воспитаны в любви, и не думаю, что в нашем доме будут скандалы.– О них заботятся рабы?– Рабы их только балуют. Мы купили им лучших нянек, но это – всего лишь рабы, Юлия! Детям каких-нибудь греков или кельтов этого бы хватило. Но мои – мои должны вырасти достойными римлянами. Такое воспитание может дать только мать, И не приходится желать для них лучшей бабушки, чем Марция.– Вот и хорошо.Они вышли из комнаты.– Юлилла неверна мне? – спросил вдруг Сулла. Лицо Юлии исказила гримаса гнева и отвращения, которые она даже и не пыталась скрыть:– Сомневаюсь, Луций Корнелий. Она любит вино, а не мужчин. Ты, как мужчина, считаешь, что это – меньший порок. Я не согласна. Думаю, вино может принести больше вреда твоим детям, чем распутство. Неверная жена помнит о детях и не позволит себе спалить семейный кров. У пьющей же память плоха… Ах, чуть не забыла главное! Дай маме какое-нибудь дело по дому!Гай Марий величественно вплыл в комнату, облаченный в тогу с пурпурной каймой:– Идем, идем, Луций Корнелий! Нужно закончить представление до захода солнца!Они обменялись улыбками и отправились на инаугурацию.Марий сделал все, что мог, чтобы ублажить италийских союзников.– Конечно, они не римляне, – сказал он как-то на первом собрании в январские нуны, – но они – самые близкие наши союзники. – Рассуждая о союзниках, он повернулся и посмотрел на Силана: – Сегодня на моем месте мог бы быть любой другой человек. Я просто констатирую факт.Он сделал паузу, предлагая Силану принять участие в разговоре, но тот застыл в молчании.– Я просто констатирую факт. И все. Факт, – повторил Марий.– Ну и успокойся на этом, – устало заметил Метелл Нумидиец.Марий кивнул и широко улыбнулся:– Ну, спасибо, Квинт Цецилий! Как же я могу успокоиться, деля консульство с таким выдающимся августом, как ты?– "Август" и «выдающийся» – это одно и тоже, Гай Марий, – заметил понтифик Метелл Долматийский.– Прошу прощения, – покорился Марий, – но Сенат открыт теперь и для таких римлян, кто, как я, не годится ни в «августы», ни в «выдающиеся». Кем я был? И чего достиг теперь? Ни я и никто другой не смог бы сделать это без поддержки наших союзников.Сенаторы зашумели.– Враги Рима – враги всей Италии! – выкрикнул Скавр.– Мы живем в окружении друзей, – продолжал Марий. – Они тоже жители Италийского полуострова, но они – не римляне. И не смогли бы достичь такого могущества и величия без помощи Рима и римлян. Италийских народностей очень много, но все их достижения зависят от успехов Рима и римлян. Хлеб на их столах, вино в их подвалах, даже численность их детей – все связано с Римом и римлянами. Когда не было Рима, всюду царил хаос. Полное разъединение.Когда не было Рима, на севере полуострова правили жестокие этрусские цари, а на юге – жадные греки. Но не кельты и не галлы!Мария слушали все, – даже его враги. Для воина он неплохо говорил на римском диалекте, и произношение его немногим отличалось от выговора Скавра.– Вы, Сенат и Народ Рима приказывали мне – и Италии! – разгромить германцев. Я сделаю это и навсегда освобожу и Рим, и Италию. Обещаю от своего имени и от имени каждого из моих воинов. Наш долг для нас священен. Мы не посрамим серебряных орлов своих легионов и победим!В задних рядах сенаторов послышались одобрительные выкрики, последние ряды захлопали – даже Скавр. Лишь Метелл Нумидиец не присоединился к аплодисментам.Марий дождался тишины.– Прежде чем уйти, я должен попросить Сенат сделать для наших италийских союзников все, что в наших силах. Нельзя, чтобы говорили, будто италийцы сражаются за тех, кто равнодушен к их судьбе. Германцы угрожают всем жителям полуострова в равной степени. И мы все вместе должны с ними бороться, И я хотел бы с полным правом обещать союзникам: никогда, до тех пор, – пока жизнь теплится в этом невыдающемся теле не-августа – никогда ни римляне, ни италийцы не отдадут свои жизни на поле боя. Но сегодня, скажу я, чтобы защитить родину, всем нам приходится сражаться. Обещаю вам, скажу я, что буду относиться к вашим жизням более бережно, чем к своей собственной.Аплодисменты возобновились. Не хлопали только Метелл Нумидиец и Катулл Цезарь. Марий продолжал:– Я хорошо изучил ситуацию. Мы, Сенат и Народ Рима, берем тысячи воинов у наших италийских союзников и посылаем их, словно рабов, через контролируемые нами земли Средиземноморья.1 2 3 4 5 6 7