Что Такое Автор

Мишель Фуко. Что такое автор Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности КНИГА ИЗДАНА ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛФРАНЦУЗСКСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И ПРИ СОДЕЙСТВИИ ФРАНЦУЗСКОГО КУЛЬТУРНОГО ЦЕНТРА ВМОСКВЕ ——————————— Составление, перевод с французского, комментарий ипослесловие С.Табачниковой. Общая редакция А.Пузырея Фуко Мишель. ВОЛЯ К ИСТИНЕ: по ту сторону знания, власти исексуальности. Работы разных лет. Пер. с франц.- М., Касталь,1996.- 448 с. Сборник работ выдающегося современного французскогофилософа Мишеля Фуко (1926 — 1984), одного из наиболее ярких,оригинальных и влиятельных мыслителей послевоенной Европы,творчество которого во многом определяло интеллектуальнуюатмосферу последних десятилетий. В сборник вошел первый том и Введеиие ко второму томунезавершенной многотомной Истории cексуальности, а также другиепрограммные работы Фуко разных лет, начиная со вступительнойречи в Коллеж де Франс и кончая беседой, состоявшейся занесколько месяцев до смерги философа. © Edition Gallimard 1971, 1976, 1984, 1994 © Магистериум, макет серии © Составление, перевод с французского, комментарий ипослесловие С,Табачниковой, 1996 © Подготовка и осуществление издания Издательского Дома"Касталь" Школы культурной политикиISBN 5-85374-006-7——————————— СОДЕРЖАНИЕ Ч Т 0 ТАКОЕ АВТОР? ПОРЯДОК ДИСКУРСА Воля К ЗНАНИЮ МЫ, ДРУГИЕ ВИКТОРИАНЦЫ 111 ГИПОТЕЗА ПОДАВЛЕНИЯ Побуждение к дискурсам 133 Имплантация перверсий 175 ДИСПОЗИТИВ СЕКСУАЛЬНОСТИ 179 Задача 191 Метод 204 Область 218 Периодизация 238 ПРАВО НА СМЕРТЬ И ВЛАСТЬ НАД ЖИЗНЬЮ ИСП0ЛЬЗОВАНИЕ УДОВОЛЬСТВИЙ ВВЕДЕНИЕ ЗАБОТАОБ ИСТИНЕ Беседа с Франсуа Эвальдом К О М М Е Н Т А Р И И С.В. Табачникова МИШЕЛ ФУКО: ИСТОРИК НАСТОЯЩЕГО БИБЛИОГРАФИЯ——————————— ЧТО ТАКОЕ АВТОР? Выступление на заседании Французского философскогообщества 22 февраля 1969 года в Колледж де Франс подпредседательством Жана Валя Жан Валь. Сегодня мы имеем удовольствие видеть среди насМишеля Фуко. Мы с нетерпением ждали его прихода и немного ужебеспокоились из-за его опоздания — но вот он здесь. Я вам егоне представляю: это "настоящий" Мишель Фуко — Фуко Слов ивещей, Фуко диссертации О Безумии. Я сразу предоставляю емуслово. Мишель Фуко. Я полагаю, не будучи, впрочем, слишком в этомуверен, что существует традиция приносить в это Философскоеобщество результат уже завершенной работы, дабы предложить еговашему рассмотрению и вашей критике. К сожалению, то, что япринес вам сегодня, является, боюсь, слишком незначительным,чтобы заслужвать вашего внимания. То, что я хотел бы вампредставить,- это проект, опыт анализа, основные линиикоторого я пока едва смутно просматриваю. Но мне показалось,что пытаясь их наметить перед вами, обращаясь к вам с просьбойвынести о них суждение и выправить их, я, подобно "настоящемуневротику", ищу двойную выгоду: во-первых, уберечь результатыработы, которой пока еще не существует, от суровости вашихвозражений, и, во-вторых, сделать так, чтобы в момент своегорождения она воспользовалась не только преимуществом иметь ввашем лице своего крестного отца, но также и вашими советами. Я хотел бы обратиться к вам еще с одной просьбой: проявитько мне снисхождение, если, слушая в скором времени вашивопросы, я буду все еще — и здесь особенно — ощущатьотсутствие одного голоса, который до сих пор был мне необходим.Вы хорошо понимаете, что вскоре именно этот голос — голосмоего первого учителя — я и буду пытаться -неодолимо -услышать*. В конце концов, именно ему первому я рассказал опервоначальном замысле работы. Несомненно, мне очень было бынужно, чтобы он присутствовал при первом испытании этогопроекта и чтобы он еще раз помог мне в моих сомнениях. Но, такили иначе, поскольку отсутствие и есть первое место дискурса,то согласитесь, прошу вас, чтобы сегодня вечером я обращался впервую очередь именно к нему. По поводу предложенной мною темы: "Что такое автор?" мнеследует, по-видимому, как-то объясниться перед вами. Если я выбрал для обсуждения этот несколько странныйвопрос, то в первую очередь потому, что мне хотелось быпровести определенную критику того, что мне довелось уженаписать прежде. И вернуться к некоторым опрометчивымдействиям, которые мне довелось уже совершить. В Словах и вещахя попытался проанализировать словесные массы, своего родадискурсивные пласты**, не расчлененные привычными единствамикниги, произведения и автора. Я говорил о "естественнойистории", или об "анализе богатств", или о "политическойэкономии" — вообще, но вовсе не о произведениях или же описателях. Однако на протяжении всего этого текста я наивным, астало быть — диким образом использовал-таки имена авторов. Яговорил о Бюффоне, о Кювье, о Рикардо и т.д. и позволил этимименам функционировать неким весьма затруднительнымдвусмысленным образом. Так что на законном основании могли бытьсформулированы двоякого рода возражения — что и произошло. Содной стороны, мне сказали: Вы не описываете как следует ниБюффона, ни совокупности его произведений, равно как и то, чтоВы говорите о Марксе, до смешного недостаточно по отношению кмысли Маркса. Эти возражения были, конечно, обоснованными; но яне думаю, что они были вполне уместными по отношению к тому,что я делал; поскольку проблема для меня состояла не в том,чтобы описать Бюффона или Маркса, и не в том, чтобывосстановить то, что они сказали или хотели сказать,- я простостарался найти правила, по которым они произвели некотороечисло понятий или теоретических ансамблей, которые можновстретить в их текстах. Было высказано и другое возражение: Выпроизводите — говорили мне — чудовищные семейства, Высближаете имена столь противоположные, как имена Бюффона иЛиннея, Вы ставите Кювье рядом с Дарвиным,- и все это вопрекиочевиднейшей игре естественных родственных связей и сходств. Издесь опять же я не сказал бы, что возражение это кажется мнеуместным, поскольку я никогда не пытался создатьгенеалогическую таблицу духовных индивидуальностей, я не хотелобразовать интеллектуальный дагерротип ученого или натуралистаХЛ1 или ХЪЧ11 веков; я не хотел сформировать никакогосемейства: ни святого, ни порочного; я просто искал — чтоявляется куда более скромным делом — условия функционированияспецифических дискурсивных практик. Зачем же было тогда -скажете вы мне — использовать в Словах и вещах имена авторов?Нужно было или не использовать ни одного из них, или жеоределить тот способ, каким Вы это делаете. Вот это возражение,как я полагаю, является вполне оправданным — и я попыталсяоценить допущения и последствия этого в тексте, который долженскоро появиться*. Там я пытаюсь установить статус большихдискурсивных единств — таких, как те, что называютЕстественной историей или Политической экономией. Я спросилсебя, в соответствии с какими методами, с помощью какихинструментов можно было бы их засекать, расчленять,анализировать их и описывать. Вот первая часть работы,предпринятой несколько лет назад и ныне законченной. Но встает другой вопрос: вопрос об авторе — и именно обэтом я и хотел бы сейчас с вами побеседовать. Это понятиеавтора конституирует важный момент индивидуализации в историиидей, знаний, литератур, равно как и в истории философии инаук. Даже сегодня, когда занимаются историей какоголибопонятия, или литературного жанра, или какогонибудь типафилософии, эти единства, как мне кажется, по-прежнемурассматривают как расчленения сравнительно слабые, вторичные иналоженные на первичные, прочные и фундаментальные единства,каковыми являются единства автора и произведения. Я оставлю в стороне, по крайней мере в сегодняшнемдокладе, историко-социологический анализ персонажа автора.Каким образом автор индивидуализировался в такой культуре, какнаша, какой статус ему был придан, с какого момента, скажем,стали заниматься поисками аутентичности и атрибуции, в какойсистеме валоризации автор был взят, в какой момент началирассказывать жизнь уже не героев, но авторов, каким образомустановилась эта фундаментальная категория критики"человек-ипроизведение",- все это, бесспорно, заслуживало бытого, чтобы быть проанализированным. В настоящий момент яхотел бы рассмотреть только отношение текста к автору, тотспособ, которым текст намечает курс к этой фигуре — фигуре,которая по отношению к нему является внешней и предшествующей,по крайней мере с виду. Формулировку темы, с которой я хотелбы начать, я заимствую у Беккета: "Какая разница, ктоговорит,- сказал кто-то,- какая разница, кто говорит". Вэтом безразличии, я полагаю, нуно признать один изфундаментальных этических принципов современного письма. Яговорю "этических", поскольку это безразличие является нестолько особенностью, характеризующей способ, каким говорят илипишут, сколько, скорее, своего рода имманентным правилом, безконца снова и снова возобновляемым, но никогда полностью неисполняемым, принципом, который не столько маскирует письмо какрезультат, сколько господствует над ним как практикой. Этоправило слишком известно, чтобы нужно было долго егоанализировать; здесь будет вполне достаточно специфицироватьего через две его важнейшие темы. Во-первых, можно сказать,что сегодняшнее письмо освободилось от темы выражения: оноотсылает лишь к себе самому, и, однако, оно берется не в форме"внутреннего",- оно идентифицируется со своим собственнымразвернутым "внешним". Это означает, что письмо есть игразнаков, упорядоченная не столько своим означаемым содержанием,сколько самой природой означающего; но это означает и то, чторегулярность письма все время подвергается испытанию со сторонысвоих границ; письмо беспрестанно преступает и переворачиваетрегулярность, которую оно принимает и которой оно играет;письмо развертывается как игра, которая неминуемо идет по тусторону своих правил и переходит таким образом вовне. В случаеписьма суть дела состоит не в обнаружении или в превознесениисамого жеста писать; речь идет не о пришпиливании некоегосубъекта в языке,- вопрос стоит об открытии некоторогопространства, в котором пишущий субъект не перестает исчезать. Вторая тема еще более знакома: это сродство письма исмерти. Эта связь переворачивает тысячелетнюю тему; сказание иэпопея у греков предназначались для того, чтобы увековечитьбессмертие героя. И если герой соглашался умереть молодым, тоэто для того, чтобы его жизнь, освященная таким образом ипрославленная смертью, перешла в бессмертие; сказание быловыкупом за эту принятую смерть. Арабский рассказ (я думаю туто Тысяче и одной ночи), пусть несколько иначе, тоже имел своиммотивом, темой и предлогом "не умереть" — разговор, рассказдлился до раннего утра именно для того, чтобы отодвинутьсмерть, чтобы оттолкнуть этот срок платежа, который должен былзакрыть рот рассказчика. Рассказ Шехерезады — это отчаяннаяизнанка убийства, это усилие всех этих ночей удержать смертьвне круга существования. Эту тему рассказа или письма,порождаемых, дабы заклясть смерть, наша культура преобразовала:письмо теперь связано с жертвой, с жертвоприношением самойжизни. Письмо теперь — это добровольное стирание, которое ине должно быть представлено в книгах, поскольку оно совершаетсяв самом существовании писателя. Творение, задачей которогобыло приносить бессмертие, теперь получило право убивать -быть убийцей своего автора. Возьмите Флобера, Пруста, Кафку. Ноесть и другое: это отношение письма к смерти обнаруживает себятакже и в стирании индивидуальных характеристик пишущегосубъекта. Всевозможными уловками, которые пишущий субъектустанавливает между собой и тем, что он пишет, он запутываетвсе следы, все знаки своей особой индивидуальности; маркерписателя теперь — это не более чем своеобразие его отсутствия;ему следует исполнять роль мертвого в игре письма. Все этоизвестно; и прошло уже немало времени с тех пор, как критика ифилософия засвидетельствовали это исчезновение или эту смертьавтора. Я, однако, не уверен ни в том, что из этой констатациистрого извлекли все необходимые выводы, ни в том, что точноопределили масштаб этого события. Если говорить точнее, мнекажется, что некоторое число понятий, предназначенных сегоднядля того, чтобы заместить собой привилегированное положениеавтора, в действительности блокирует его и замалчивает то, чтодолжно было бы быть высвобождено. Я возьму только два из этихпонятий, которые являются сегодня, на мой взгляд, особенноважными. Первое — это понятие произведения. В самом деле, говорят(и это опять-таки очень знакомый тезис), что дело критикисостоит не в том, чтобы раскрывать отношение произведения кавтору, и не в том, чтобы стремиться через текстыреконструировать некоторую мысль или некоторый опыт; онадолжна, скорее, анализировать произведение в его структуре, вего архитектуре, в присущей ему форме и в игре его внутреннихотношений. Но тогда сразу же нужно задать вопрос: "Что же такоепроизведение? Что же это за такое любопытное единство, котороеназывают произведением! Из каких элементов оно состоит?Произведение — разве это не то, что написал тот, кто и естьавтор?". Возникают, как видим, трудности. Если бы некоторыйиндивид не был автором, разве тогда то, что он написал илисказал, что оставил в своих бумагах или что удалось донести изсказанного им,-разве все это можно было бы назвать"произведением"? Коль скоро Сад не был автором,- чем же былиего рукописи? Рулонами бумаги, на которых он во время своегозаключения до бесконечности развертывал свои фантазмы. Но предположим теперь, что мы имеем дело с автором: всели, что он написал или сказал, все ли, что он после себяоставил, входит в состав его сочинений? Проблема одновременно итеоретическая, и техническая. Когда, к примеру, принимаются запубликацию произведений Ницше,- где нужно остановиться?Конечно же, нужно опубликовать все, но что означает это "все"!Все, что Ницше опубликовал сам,- это понятно. Черновики егопроизведений? Несомненно. Наброски афоризмов? Да. Но также ивычеркнутое или приписанное на полях? Да. Но когда внутриблокнота, заполненного афоризмами, находят справку, запись освидании, или адрес, или счет из прачечной,- произведение этоили не произведение? Но почему бы и нет? И так добесконечности. Среди миллионов следов, оставшихся от кого-топосле его смерти,- как можно отделить то, что составляетпроизведение? Теории произведения не существует. И такой теориине хватает тем, кто простодушно берется издавать произведения,из-за чего их эмпирическая работа очень быстро оказываетсяпарализованной. И можно было бы продолжить: можно ли сказать,что Тысяча и одна ночь составляет одно произведение? АСтроматы Климента Александрийского или Жизнеописания ДиогенаЛаэртского? Начинаешь понимать, какое множество вопросоввозникает в связи с этим понятием "произведения". Так чтонедостаточно утверждать: обойдемся без писателя, обойдемся безавтора, и давайте изучать произведение само по себе. Слово"произведение" и единство, которое оно обозначает, являются,вероятно, столь же проблематичными, как и индивидуальностьавтора. Есть еще одно понятие, которое, я полагаю, мешаетконстатировать исчезновение автора и каким-то образомудерживает мысль на краю этого стирания; cвоего рода хитростьюоно все еще сохраняет сущестрование автора. Это — понятиеписьма. Строго говоря, оно должно было бы позволить не толькообойтись без ссылки на автора, но и дать основание для егонового отсутствия. При том статусе, который имеет понятиеписьма сегодня, речь не идет, действительно, ни о жесте писать,ни об обозначении (симптоме или драке) того, что кто-то якобыхотел сказать; предпринимаются замечательные по глубине усилия,чтобы мыслить условие — вообще — любого текста: условиеодновременно — пространства, где он распространяется, ивремени, где он развертывается*. Я спрашиваю себя: не есть ли это понятие, подчасредуцированное до обыденного употребления, не есть ли онотолько транспозиция — в форме трансцендентальной анонимности- эмпирических характеристик автора? Бывает, чтодовольствуются устранением наиболее бросающихся в глаза следовэмпиричности автора, заставляя играть — в параллель другдругу, друг против друга — два способа ее характеризовать:критический и религиозный. И в самом деле, наделить письмостатусом изначального,- разве это не есть способ выразить втрансцендентальных терминах, с одной стороны, теологическоеутверждение о его священном характере, а с другой -критическое утверждение о его творящем характере! Признать, чтописьмо самой историей, которую оно и сделало возможной,подвергается своего рода испытанию забвением и подавлением,-не означает ли это представлять в трансцендентальных терминахрелигиозный принцип сокровенного смысла (и соответственно-необходимость интерпретировать) — с одной стороны, икритический принцип имплицитных значений, безмолвныхопределений, смутных содержаний (и соответственно -необходимость комментировать) -с другой? Наконец, мыслитьписьмо отсутствие — разве не значит это просто-напросто:повторять в трансцендентальных терминах религиозный принциптрадиции,- одновременно и нерушимой и никогда не исполняемойдо конца, или, с другой стороны, разве это не эстетическийпринцип продолжения жизни произведения и после смерти автора,его сохранения по ту сторону смерти и его загадочнойизбыточности по отношению к автору? Я думаю, следовательно, что такое употребление понятияписьма заключает в себе риск сохранить привилегии автора подзащитой a priori: оно продлевает — в сером свете нейтрализации- игру тех представлений, которые и сформировали определенныйобраз автора. Исчезновение автора — событие, которое начиная сМалларме без конца длится,- оказывается подвергнутымтрансцендентальному запиранию на засов. И не пролегает лисегодня важная линия водораздела именно между теми, кто считаетвсе еще возможным мыслить сегодняшние разрывы висторико-трансцендентальной традиции XIX века, и теми, ктоприлагает усилия к окончательному освобождению от нее*? x x x Но, конечно же, недостаточно просто повторять, что авторисчез. Точно так же, недостаточно без конца повторять, что Боги человек умерли одной смертью. То, что действительно следовалобы сделать, так это определить пространство, которое вследствиеисчезновения автора оказывается пустым, окинуть взглядомраспределение лакун и разломов и выследить те свободные места ифункции, которые этим исчезновением обнаруживаются. Вначале я хотел бы кратко напомнить проблемы, возникающиев связи с употреблением имени автора. Что такое имя автора? Икак оно функционирует? Будучи весьма далек от того, чтобыпредложить вам ответ на эти вопросы, я укажу только нанекоторые трудности, перед которыми оно нас ставит. Имя автора — это имя собственное, и потому ведет нас ктем же проблемам, что и оно. Здесь, среди прочего, я сошлюсь наисследования Серля. Невозможно, конечно же, сделать из именисобственного просто-напросто референцию. Имя собственное вообще( и имя автора) имеет и другие функции, помимо указательной.Оно больше, чем просто указание, жест,- чем простонаправленный на кого-то палец. До известной степени оно естьэквивалент дескрипции. Когда говорят "Аристотель", тоупотребляют слово, которое является эквивалентом одной или,быть может, целой серии определенных дескрипций наподобиетаких, как "автор Аналитик", или "основатель онтологии" и т.д.Но мало этого: имя собственное не только и не просто имеетзначение. Когда обнаруживается, что Рембо не писал Духовнойохоты, то нельзя сказать, чтобы это имя собственное или имяавтора изменило при этом смысл*. Имя собственное и имя автораоказываются расположенными где-то между этими двумя полюсами:дескрипции и десигнации; они, несомненно, имеют определеннуюсвязь с тем, что они называют но связь специфическую: ницеликом по типу десигнации, ни целиком по дескрипции. Однако -и именно здесь и возникают трудности, характерные уже для имениавтора,- связи имени собственного с именуемым индивидом иимени автора с тем, что оно именует, не являются изоморфнымидруг другу и функционируют различно. Вот некоторые из различий. Если я, например, узнаю, что у Пьера Дюпона глаза неголубые, или что он не родился в Париже, или что он не врач ит.д.,- само это имя "Пьер Дюпон", тем не менее, по-прежнемубудет относиться к тому же самому лицу; связь десигнации приэтом не так уж сильно изменится. Проблемы же, встающие в связис именем автора, оказываются куда более сложными: конечно же,если бы выяснилось, что Шекспир не родился в доме, которыйсегодня посещают, то это изменение, разумеется, не нарушило быфункционирования имени автора. Однако если было бы доказано,что Шекспир не написал сонетов, которые принимаются за егосочинения, это было бы изменением совсем другого рода: онооказалось бы совсем не безразличным для функционирования имениавтора. А если бы было установлено, что Шекспир написал ОрганонБэкона просто потому, что произведения Бэкона и сочиненияШекспира были написаны одним автором*, это было бы уже такимтипом изменения, которое полностью меняло бы функционированиеимени автора. Имя автора, стало быть, не есть такое же имясобственное, как все другие. Многие другие факты указывают на парадоксальноесвоеобразие имени автора. Совсем не одно и то же сказать, чтоПьера Дюпона не существует, и сказать, что Гомера или ГермесаТрисмегиста не существовало; в одном случае хотят сказать, чтоникто не носит имени Пьера Дюпона; в другом — что несколькоавторов были совмещены под одним именем, или что подлинныйавтор не обладает ни одной из черт, традиционно приписываемыхтаким персонажам, как Гомер или Гермес. Точно так же совсем неодно и то же сказать, что настоящее имя некоего Х не ПьерДюпон, а Жак Дюран, и сказать, что Стендаля на самом деле звалиАнри Бейль. Можно было бы также спросить себя о смысле ифункционировании предложения типа: "Бурбаки — это такой-то итакой-то"** или "Виктор Эремита, Климакус, Антикпимакус, ФратерТацитурнус, Константин Констанциус — это Кьеркегор". Эти различия, быть может, связаны со следующим фактом: имяавтора — это не просто элемент дискурса, такой, который можетбыть подлежащим или дополнением, который может быть замененместоимением и т.д.; оно выполняет по отношению к дускурсамопределенную роль: оно обеспечивает функцию классификации;такое имя позволяет сгруппировать ряд текстов, разграничить их,исключить из их числа одни и противопоставить их друругим.Кроме того, оно выполняет приведение текстов в определенноемежду собой отношение. Гермеса Трисмегиста не существовало,Гиппократа тоже,- в том смысле, в котором можно было бысказать о Бальзаке, что он существовал, но то, что ряд текстовпоставили под одно имя, означает, что между ними устанавливалиотношение гомогенности или преемственности, устанавливалиаутентичность одних текстов через другие, или отношениевзаимного разъяснения, или сопутствующего употребления.Наконец, имя автора функционирует, чтобы характеризоватьопределенный способ бытия дискурса: для дискурса тот факт, чтоон имеет имя автора, тот факт, что можно сказать: "Это былонаписано таким-то", или: "Такой-то является автором зтого",означает, что этот дискурс — не обыденная безразличная речь,не речь, которая уходит, плывет и проходит, не речь, немедленнопотребляемая, но что тут говорится о речи, которая должнаприниматься вполне определенным образом и должна получать вданной культуре определенный статус. В силу всего этого можнобыло бы прийти в конце концов к идее, что имя автора не идет,подобно имени собственному, изнутри некоторого дискурса креальному и внешнему индивиду, который его произвел, но что оностремится в некотором роде на границу текстов, что оно ихвырезает, что оно следует вдоль этих разрезов, что онообнаруживает способ их бытия, или по крайней мере егохарактеризует. Оно обнаруживает событие некоторого ансамблядискурсов и отсылает к статусу этого дискурса внутри некоторогообщества и некоторой культуры. Имя автора размещается не вплане гражданского состояния людей, равно, как и не в планевымысла произведения,- оно размещается в разрыве,устанавливающем определенную группу дискурсов и ее особыйспособ бытия. Можно было бы, следовательно, сказать, что вцивилизации, подобной нашей, имеется некоторое число дискурсов,наделенных функцией "автор", тогда как другие ее лишены.Частное письмо вполне может иметь подписавшего, но оно не имеетавтора; у контракта вполне может быть поручитель, но у него нетавтора. Анонимный текст, который читают на улице на стене,имеет своего составителя, но у него нет автора. Функция"автор", таким образом, характерна для способа существования,обращения и функционирования вполне определенных дискурсоввнутри того или иного общества. Теперь следовало бы проанализировать эту функцию "автор".Как в нашей культуре характеризуется дискурс, несущий функцию"автор"? В чем он противостоит другим дискурсам? Я полагаю,что даже если рассматривать только автора книги или текста,можно распознать у него четыре различных характерных черты. Прежде всего эти дискурсы являются объектами присвоения;форма собственности, к которой они относятся, весьмасвоеобразна; она была узаконена уже достаточно давно. Нужноотметить, что эта собственность была исторически вторичной поотношению к тому, что можно было бы назвать уголовно наказуемойформой присвоения, У текстов, книг, дискурсов устанавливаласьпринадлежность действительным авторам (отличным от мифическихперсонажей, отличным от великих фигур — освященных иосвящающих) поначалу в той мере, в какой автор мог бытьнаказан, то есть в той мере, в какой дискурсы эти могли бытьпреступающими. Дискурс в нашей куьтуре (и, несомненно, вомногих других) поначалу не был продуктом, вещью, имуществом; онбыл по преимущесгву актом — актом, который размещался вбиполярном поле священного и профанного, законного инезаконного, благоговейного и богохульного. исторически,прежде чем стать имуществом, включенным в кругооборотсобственности, дискурс был жестом, сопряженным с риском. Икогда для текстов был установлен режим собственности, когдабыли изданы строгие законы об авторском праве, об отношенияхмежду автором и издателем, о правах перепечатывания и т.д., тоесть к концу XVIII — началу XIX века,- именно в этот моментвозможность преступания, которая прежде принадлежала актуписания, стала все больше принимать вид императива,свойственного литературе. Как если бы автор, с того момента,как он был помещен в систему собственности, характерной длянашего общества, компенсировал получаемый таким образом статустем, что вновь обретал прежнее биполярное поле дискурса,систематически практикуя преступание, восстанавливая опасностьписьма, которому с другой стороны были гарантированы выгоды,присущие собственности.1 2 3

С другой стороны, функция-автор не отправляется для всехдискурсов неким универсальным и постоянным образом. В нашейцивилизации не всегда одни и те же тексты требовали атрибуциикакому-то автору. Было время, когда, например, те тексты,которые мы сегодня назвали бы "литературными" (рассказы,сказки, эпопеи, трагедии, комедии), принимались, пускались вобращение и приобретали значимость без того, чтобы ставилсявопрос об их авторе; их анонимность не вызывала затруднений -их древность, подлинная или предполагаемая, была для нихдостаточной гарантией. Зато тексты, которые ныне мы назвали бынаучными, касающиеся космологии и неба, медицины и болезней,естественных наук или географии, в средние века принимались инесли ценность истины, только если они были маркированы именемавтора. "Гиппократ сказал", "Плиний рассказывает" — былисобственно не формулами аргументов от авторитета; они былииндикаторами, которыми маркировались дискурсы, дабы бытьпринятыми в качестве доказанных. Переворачивание произошло вXVI или в XVIII веке; научные дискурсы стали приниматьсяблагодаря самим себе, в анонимности установленной или всегдазаново доказываемой истины; именно их принадлежность некоемусистематическому целому и дает им гарантию, а вовсе не ссылкана произведшего их индивида. Функция-автор стирается, посколькутеперь имя открывшего истину служит самое большее для того,чтобы окрестить теорему, положение, некий примечательныйэффект, свойство, тело, совокупность элементов илипатологический синдром. Тогда как "литературные" дискурсы,наоборот, могут быть приняты теперь, только будучи снабженыфункцией "автор": по поводу каждого поэтического илихудожественного текста будут спрашивать теперь, откуда онвзялся, кто его написал, когда, при каких обстоятельствах или врамках какого проекта. Смысл, который ему приписывается, статусили ценность, которые за ним признаются, зависят теперь оттого, как отвечают на эти вопросы. И если в силу случая илиявной воли автора текст доходит до нас в анонимном виде, тотчасже предпринимают "поиски автора". Литературная анонимность длянас невыносима; если мы и допускаем ее, то толь ко в видезагадки. Функция "автор" в наши дни впол не применима лишь клитературным произведениям. (Конечно же, все это следовало бы продумать более тонко: скакого-то времени критика стала обращать ся с произведениямисоответственно их жанру и ти пу, по встречающимся в нихповторяющимся эле ментам, в соответствии с присущими имвариациями вокруг некоего инварианта, которым больше уже неявляется индивидуальный творец. Точно так же, ес ли вматематике ссылка на автора есть уже не более чем способ датьимя теоремам или совокупностям положений, то в биологии имедицине указание на автора и на время его работы играет совсеминую роль: это не просто способ указать источник, это так жеспособ дать определенный индикатор "надежнос ти", сообщая отехниках и объектах эксперимента, ко торые использовались всоответствую эпоху и в определенной лаборатории.) Теперь третья характеристика этой функции-автор. Она необразуется спонтанно как просто атрибуция некоторого дискурсанекоему индивиду. Фикция эта является результатом сложнойоперации, которая конструирует некое разумное существо, котороеи называют автором. Несомненно, этому разумному существупытаются придать статус реальности: это в индивиде, мол,находится некая "глубинная" инстанция, "творческая" сила, некий"проект", изначальное место письма. Но на самом деле то, что виндивиде обозначается как автор (или то, что делает некоегоиндивида автором), есть не более чем проекция — в терминахвсегда более или менее психологизирующих — некоторойобработки, которой подвергают тексты: сближений, которыепроизводят, черт, которые устанавливают как существенные,связей преемственности, которые допускают, или исключений,которые практикуют. Все эти операции варьируют в зависимости отэпохи и типа дискурса. "Философского автора" конструируют нетак, как "поэта"; и автора романного произведения в XVIII векеконструировали не так, как в наши дни. Однако поверх времениможно обнаружить некий инвариант в правилах конструированияавтора. Мне, например, кажется, что способ, каким литературнаякритика в течение долгого времени определяла автора — или,скорее, конструировала форму-автор исходя из существующихтекстов и дискурсов,- что способ этот является достаточнопрямым производным того способа, которым христианская традицияудостоверяла (или, наоборот, отрицала) подлинность текстов,которыми она располагала. Другими словами, чтобы "обнаружить"автора в произведении, современная критика использует схемы,весьма близкие к христианской экзегезе, когда последняя хотеладоказать ценность текста через святость автора. В De viris ilнlustribus святой Иероним поясняет, что в случаe многихпроизведений омонимии недостаточно, чтобы законным образомидентифицировать авторов: различные индивиды могли носить однои то же имя, или кто-то один мог — умышленно — заимствоватьпатроним другого. Имени как индивидуальной метки недостаточно,когда имеют дело с текстуальной традицией. Как в таком случаеприписать различные тексты одному и тому же автору? Какпривести в действие функцию-автор, чтобы узнать, имеешь ли делос одним или же с несколькими индивидами? Святой Иероним даетчетыре критерия: если среди нескольких книг, приписываемыходному автору, одна уступает другим, то ее следует изъять изсписка его произведений (автор определяется здесь как некоторыйпостоянный уровень ценности); и то же самое если некоторыетексты находятся в доктринальном противоречии с остальнымипроизведениями автора (здесь автор определяется как некотороеполе концептуальной или теоретической связности); нужно такжеисключить произведения, написанные в ином стиле, со словами иоборотами, обычно не встречающимися в том, что вышло из-подпера писателя (в этом случае автор — это стилистическоеединство); наконец, следует рассматривать в качествеинтерполированных тексты, которые относятся к событиям,происходившим уже после смерти автора, или упоминаютперсонажей, которые жили после его смерти (автор тогда естьопределенный исторический момент и точка встречи некоторогочисла событий). Так вот, и современная литературная критика,даже когда она не озабочена установлением подлинности (чтоявляется общим правилом), определяет автора не иначе: автор -это то, что позволяет объяснить присутствие в произведенииопределенных событий, так и различные их трансформации,деформации и модификации (и это — через биографию автора,установление его индивидуальной перспективы, анализ егосоциальной принадлежности или классовой позиции, раскрытие егофундаментального проекта). Равно как автор — это принципнекоторого единства письма, поскольку все различия должны бытьредуцированы по крайней мере с помощью принципов эволюции,созревания или влияния. Автор — это еще и то, что позволяетпреодолеть противоречия, которые могут обнаружиться в сериитекстов: должна же там быть — на определенном уровне его мыслиили его желания, его сознания или его бессознательного — некаяточка, исходя из которой противоречия разрешаются благодарятому, что несовместимые элементы наконец-то связываются друг сдругом или организуются вокруг одного фундаментального илиизначального противоречия. Автор, наконец,- это некоторый очагвыражения, который равным образом обнаруживает себя вразличных, более или менее завершенных формах: в произведениях,в черновиках, в письмах, во фрагментах и т.д. Те четыремодальности, соответственно которым современная критикаприводит в действие функцию "автор", целиком укладываются вчетыре критерия подлинности по святому Иерониму (критерии,которые представляются весьма недостаточными сегодняшнимзкзегетам). Но функция "автор" на самом деле не являетсяпросто-напросто реконструкцией, вторичным образом производимойнад текстом, выступающим как инертный материал. Текст всегда всебе самом несет какое-то число знаков, отсылающих к автору.Эти знаки хорошо известны грамматикам — это личныеместоимения, наречия времени и места, спряжение глаголов. Носледует заметить, что эти элементы выполняют неодинаковую рольв дискурсах, наделенных функцией "автор", и в тех, которые еелишены. В случае последних подобного рода "передаточные звенья"отсылают к ному говорящему и к пространственновременнымкоординатам его дискурса (хотя тут возможны и определенныевидоизменения, как например, в том случае, когда дискурсыприводятся в форме первого лица). В случае же первых их рольважнее и изменчивей. Хорошо известно, что в романе, которыйвыступает как повествование рассказчика, местоимение первоголица, настоящее время изъявительного наклонения, знакилокализации никогда не отсылают в точности ни к писателю, ни кмоменту, когда он пишет, ни к самому жесту его письма; ониотсылают к некоторому alter еgо, причем между ним и писателемможет быть более или менее значительная дистанция, изменяющаясяпо мере самого развертывания произведения. Было бы равнымобразом неверно искать автора как в направлении реальногописателя, так и в направлении этого фиктивного говорящего;функцияавтор осуществляется в самом расщеплении,- в зтомразделении и в этой дистанции. Скажут, быть может, что это — особенность исключительнохудожественного, прозаического или поэтического, дискурса:игра, в которую вовлечены лишь эти "квази-дискурсы". На самомделе все дискурсы, наделенные функцией-автор, содержат этумножественность Эго. Эго, которое говорит в предисловииматематического трактата и которое указывает на обстоятельстваего написания, не тождественно — ни по своей позиции, ни посвоему функционированию — тому Эго, которое говорит в ходедоказательства и которое появляется в форме некоего "язаключаю" или "я предполагаю"; в одном случае "я" отсылает кнекоторому незаместимому индивиду -такому, который вопределенном месте и в определенное время выполнил некоторуюработу; во втором — "я" обозначает план и моментдоказательства, занять которые может любой индивид, лишь бытолько он принял ту же систему символов, ту же игру аксиом, туже совокупность предварительных доказательств. Но в том жесамом трактате можно было бы также засечь и третье Эго — то,которое говорит, чтобы сказать о смысле работы, о встреченныхпрепятствиях, о полученных результатах и о стоящих ещепроблемах; это Эго располагается в поле математическихдискурсов — уже существующих или тех, что только должны ещепоявиться. Функция-автор обеспечивается не одним Эго (первым) вущерб двум другим, которые при этом выступали бы лишь вкачестве его фиктивных удвоений. Напротив, следует сказать, чтов подобных дискурсах функция-автор действует таким образом, чтоона дает место распределению всех этих трех симультанных Эго. Несомненно, анализ мог бы выявить еще и другие характерныечерты функции-автор. Но я ограничусь сегодня только темичетырьмя, о которых я только что упомянул, поскольку онипредставляются одновременно и наиболее очевидными и наиболееважными. Я резюмирую их следующим образом: функцияавтор связанас юридической институциональной системой, которая обнимает,детерминирует и артикулирует универсум дискурса. Для разныхдискурсов в разные времена и для разных форм цивилизацийотправления ее приобретают различный вид и осуществляютсяразличным образом; функция эта определяется не спонтаннойатрибуцией дискурса его производителю, но серией специфическихи сложных операций; она не отсылает просто-напросто к некоемуреальному индивиду — она может дать место одновременно многимЭго, многим позициям-субъектам, которые могут быть занятыразличными классами индивидов. x x x Но я отдаю себе отчет в том, что до сих пор я неоправданноограничивал свою тему. Конечно же, следовало бы сказать о том,чем является функция-автор в живописи, в музыке, в технике ит.д. Однако, даже если предположить, что мы ограничимсясегодня, как мне того и хотелось бы, миром дискурсов,- даже итогда, я думаю, я слишком сузил смысл термина "автор". Яограничился автором, понимаемым как автор текста, книги илипроизведения, производство которых может быть законным образомему атрибуировано. Легко увидеть, впрочем, что в порядкедискурса можно быть автором чего-то большего, нежели книга,-автором теории, традиции, дисциплины, внутри которых, в своюочередь, могут разместиться другие книги и другие авторы. Ясказал бы, одним словом, что такой автор находится в"транс-дискурсивной" позиции. Это — устойчивый феномен,феномен, без сомнения столь же древний, как и наша цивилизация.И Гомер, и Аристотель, и Отцы Церкви сыграли именно такую роль,равно, как и первые математики или те, кто стоял в истокегиппократовской традиции. Но, мне кажется, в XIX веке в Европепоявились весьма своеобразные типы авторов, которых не спутаешьни с "великими" литературными авторами, ни с авторамиканонических религиозных текстов, ни с основателями наук.Назовем их с некоторой долей произвольности "основателямидискурсивности"*. особенность этих авторов состоит в том, чтоони являются авторами не только своих произведений, своих книг.Они создали нечто большее: возможность и правило образованиядругих текстов. В этом смысле они весьма отличаются, скажем,от автора романа, который, по сути дела, есть всегда лишь авторсвоего собственного текста. Фрейд же — не просто авторТолкования сновидеиий или трактата Об остроумии; Маркс — непросто автор Манифеста или Капитала — они установили некуюбесконечную возможность дискурсов. Бесспорно, легко возразить:неверно, что автор романа всего лишь автор своего собственноготекста; в каком-то смысле и он тоже -лишь бы он был, какговорится, хоть сколько-нибудь "значительным" — распоряжаетсяи правит чем-то большим, чем это. Если взять простой пример,можно сказать, что Энн Рэдклиф не только написала Замок вПиренеях и ряд других романов,- она сделала возмолжыми романыужасов начала XIX века, и в силу этого ее функция авторавыходит за границы ее творчества. Да, конечно. Но только, ядумаю, на это возражение можно ответить: то, что делаютвозможным эти учредители дискурсивности (я беру здесь вкачестве примера Маркса и Фрейда, поскольку полагаю, что ониодновременно — и первые, и наиболее значительные), это нечтосовершенно другое, чем то, что делает возможным автор романа.Тексты Энн Рэдклиф открыли поле для определенного числа сходстви аналогий, которые имели свой образец или принцип в еетворчестве. Это творчество содержит характерные знаки, фигуры,отношения, структуры, которые могли быть повторно использованыдругими. Сказать, что Энн Рэдклнф основала роман ужасов,-значит, в конце концов, сказать: в романе ужасов XIX века будутвстречаться, как и у Энн Рэдклиф, тема героини, попавшей взападню собственной невинности, фигура тайного замка,функционнрующего как контргород, персонаж черного проклятогогероя, призванного заставить мир искупить то зло, которое емупричиняют, и т.д. Когда же я говорю о Марксе или Фрейде как об"учредителях дискурсивности", то я хочу сказать, что онисделали возможным не только какое-то число аналогий, онисделали возможным — причем в равной мере — и некоторое числоразличий. Они открыли пространство для чего-то, отличного отсебя и, тем не менее, принадлежащего тому, что они основали.Сказать, что Фрейд основал психоанализ, не значит сказать — незначит просто сказать,- что понятие либидо или техника анализасновидений встречаются и у Абрахама или у Мелани Клейн,- этозначит сказать, что Фрейд сделал возможным также и ряд различийпо отношению к его текстам, его понятиям, к его гипотезам,-различий, которые все, однако, релевантны самомупсихоаналитическому дискурсу. Тотчас же, я полагаю, возникает новая трудность или покрайней мере — новая проблема: разве этот случай не есть, вконце концов, случай всякого основателя науки или любогоавтора, который произвел в науке трансформацию, которую можносчитать плодотворной? В конце концов, Галилей не просто сделалвозможными тех, кто после него повторял сформулированные имзаконы,- он сделал возможными также высказывания, весьмаотличные от того, что сказал сам. Или если Кювье и являетсяоснователем биологии, а Соссюр — лингвистики, то не потому,что им подражали, не потому, что снова и снова обращались кпонятиям организма в одном случае и знака — в другом, нопотому, что в известной мере именно Кювье сделал возможной тутеорию эволюции, которая по всем пунктам была противоположнаего собственному фиксизму, или именно Соссюр сделал возможнойпорождающую грамматику, которая столь отлична от егоструктурных анализов. Таким образом, установлениедискурсивности представляется, по крайней мере на первыйвзгляд, явлением того же типа, что и основание всякойнаучности. Я думаю, однако, что различие здесь есть, изначительное. В самом деле, в случае научности акт, который ееосновывает, принадлежит тому же плану, что и ее будущиетрансформации; он является в некотором роде частью тойсовокупности модификаций, которые он и делает возможными.Конечно, принадлежность эта может принимать многообразныеформы. Акт основания той или иной научности, например, можетвыступать в ходе последующих трансформаций этой науки какявляющийся, в конце концов, только частным случаем некоторогогораздо более общего целого, которое тогда себя и обнаруживает.Он может выступать также и как запятнанный интуицией иэмпиричностью, и тогда его нужно заново формализовать и сделатьобъектом некоторого числа дополнительных теоретическихопераций, которые давали бы ему более строгое основание. Можнобыло бы сказать, наконец, что он может выступить и какпоспешное обобщение, которое приходится ограничивать и длякоторого нужно заново очерчивать более узкую областьвалидности. Иначе говоря, акт основания некоторой научностивсегда может быть заново введен внутрь той машинериитрансформаций, которые из него проистекают. Так вот, я полагаю, что установление дискурсивносии всегдагетерогенно своим последующим трансформациям. Распространитьнекий тип дискурсивности — такой, как психоанализ, каким онбыл установлен Фрейдом,- это не значит придать дискурсивностиформальную общность, которой она первоначально будто бы недопускала,- это значит просто открыть для нее ряд возможностейее приложения. Ограничить эту дискурсивность — это значит насамом деле: выделить в самом устанавливающем акте какое-точисло, возможно небольшое, положений или высказываний, закоторыми только и можно признать ценность основоположения и поотношению к которым отдельные понятия или теории, введенныеФрейдом, можно рассматривать производные, вторичные и побочные.Наконец, по отношению к отдельным положениям из работ этихучредителей довольствуются тем, чтобы отказаться от каких-товысказываний как неуместных,- либо потому, что ихрассматривают несущественные, либо потому, что их рассматривают"доисторические" и релевантные другому типу днскурсивности,никогда не оценивая их при этом как ложные. Иначе говоря, вотличие от основания науки установление дискурсивности несоставляет части последующих трансформаций, но остается понеобходимости в стороне и над ними. Следствием этого являетсято, что теоретическую валидность того или иного положенияопределяют по отношению к работам этих установителей, тогда какв случае Галилея или Ньютона, наоборот, валидность выдвинутыхими положений утверждается как раз относительно того, чем всвоей внутренней структуре и нормативности являются физика иликосмология. Говоря очень схематично: не произведения этихучредителей располагаюруся по отношению к науке и впространстве, которое она очерчивает, но как раз наоборот:наука и дискурсивность располагаются по отношению к их работамкак к неким первичным координатам. Благодаря этому становится понятно, что в случае такихдискурсивностей возникает, как неизбежное, требование некоего"возвращения к истоку". Здесь опять же нужно отличать эти"возвращения к…" от феноменов "переоткрытия" и"реактуализации", которые часто имеют место в науках . Под"переоткрытиями" я буду понимать эффекты аналогии илиизоморфизма, которые, беря в качестве отправных точексовременные формы знания, делают вновь доступной восприятиюфигуру, ставшую уже смутной или исчезнувшую. Я скажу, например,что Хомский в своей книге о картезианской грамматике переоткрылнекоторую фигуру знания, которая имела место от Кордемуа доГумбольдта; хотя, по правде говоря, она может бытьвосстановлена в своей конституции лишь исходя из порождающейграмматики, поскольку именно эта последняя и держит закон еепостроения; фактически речь тут идет о ретроспективномпереписывании имевшего место в истории взгляда. Под"реактуализацией" я буду понимать нечто совсем другое:включение дискурса в такую область обобщения, приложения илитрансформации, которая для него является новой. Такого родафеноменами богата история математики. Я отсылаю здесь кисследованию, которое Мишель Серр посвятил математическиманамнезам. А что же следует понимать под "возвращением к…"?Я полагаю, что таким образом можно обозначить движение, котороеобладает особыми чертами и характерно как раз для установителейдискурсивности. Чтобы было возвращение, нужно, на самом деле,чтобы сначала было забвение, и забвение — не случайное, непокров непонимания, но — сущностное и конститутивное забвение.Акт установления, действительно, по самой своей сущности таков,что он не может не быть забытым. То, что его обнаруживает, то,что из него проистекает,- это одновременно и то, чтоустанавливает разрыв, и то, что его маскирует и скрывает.Нужно, чтобы это неслучайное забвение было облечено в точныеоперации, которым можно было бы найти место, проанализироватьих и самим возвращением свести к этому устанавливающему акту.Замок забвения не добавляется извне, он часть самойдискурсивности — той, о которой мы сейчас ведем речь,- именноона дает свой закон забвению; так, забытое установлениедискурсивности оказывается основанием существования и самогозамка и ключа, который позволяет его открыть, причем — такимобразом, что и забвение, и препятствие возвращению могут бытьустранены лишь самим этим возвращением. Кроме того, этовозвращение обращается к тому, что присутствует в тексте, или,точнее говоря, тут происходит возвращение к самому тексту — ктексту в буквальном смысле, но в то же время, однако, и к тому,что в тексте маркировано пустотами, отсутствием, пробелом.Происходит возвращение к некой пустоте, о которой забвениеумолчало или которую оно замаскировало, которую оно покрылоложной и дурной полнотой, и возвращение должно зановообнаружить и этот пробел, и эту нехватку; отсюда и вечная игра,которая характеризует зти возвращения к установлениюдискурсивности,- игра, состоящая в том, чтобы, с однойстороны, сказать: все это там уже было — достаточно было этопрочесть, все там уже есть, и нужно крепко закрыть глаза иплотно заткнуть уши, чтобы этого не увидеть и не услышать; и,наоборот: да нет же — ничего зтого вовсе нет ни в этом вот, нив том слове — ни одно из видимых и читаемых слов не говориттого, что сейчас обсуждется,- речь идет, скорее, о том, чтосказано поверх слов, в их разрядке, в промежутках, которые ихразделяют. Отсюда, естественно, следует, что это возвращение,которое составляет часть самого дискурса, беспрестанно еговидоизменяет, что возвращение к тексту не есть историческоедополнение, которое якобы добавляется к самой дискурсивности иее якобы дублирует неким украшением, в конечном счетенесущественным; возвращение есть действенная и необходимаяработа по преобразованию самой дискурсивности. Пересмотр текстаГалилея вполне может изменить наше знание об историимеханики,- саму же механику это изменить не может никогда.Напротив, пересмотр текстов Фрейда изменяет самый психоанализ,а текстов Маркса -самый марксизм. Ну, и чтобы охарактеризоватьэти возвращения, нужно добавить еще одну последнююхарактеристику: они происходят в направлении к своего родазагадочной стыковке произведения и автора. И в самом деле,именно постольку, поскольку он является текстом автора — иименно этого вот автора,- текст и обладает ценностьюустановления, и именно в силу этого — поскольку он являетсятекстом этого автора — к нему и нужно возвращаться. Нет нималейшей надежды на то, что обнаружение неизвестного текстаНьютона или Кантора изменило бы классическую космологию илитеорию множеств, как они сложились в истории (самое большее, начто способна эта эксгумация,- это изменить историческоезнание, которое мы имеем об их генезисе). Напротив, появлениетакого текста, как Эскиз Фрейда,- и в той мере, в какой этоесть текст Фрейда,- всегда содержит риск изменить неисторическое знание о психоанализе, но его теоретическое поле,пусть даже это будет только перемещением акцентов в нем илиизменением его центра тяжести. Благодаря таким возвращениям,составляющим часть самой ткани дискурсивных полей, о которых яговорю, они предполагают в том, что касается их автора -"фундаментального"и опосредованного,- отношение, отличное оттого, что какойлибо текст поддерживает со своимнепосредственным автором. То, что я сейчас наметил по поводу зтих "установленийдискурсивности", разумеется, весьма схематично. В частности -и те различия, которые я попытался провести между подобнымустановлением и основанием науки. Не всегда, быть может, легкорешить, с чем имеешь дело: с одним или с другим,- и ничто недоказывает, что это две разные процедуры, исключающие другдруга. Я попытался провести это различение только с однойцелью: показать, что функция-автор, функция уже непростая,когда пробуешь ее засечь на уровне книги или серии текстов заодной подписью, требует новых дополнительных определений, когдапробуешь проанализировать ее внутри более широких единств -внутри групп произведений или внутри дисциплин в целом. Я очень сожалею, что не смог предложить для обсужденияничего позитивного, чего-то большего, нежели только направлениявозможной работы, пути анализа. Но я чувствую свой долг сказатьв заключение хотя бы несколько слов о причинах, по которым япридаю всему этому определенное значение. Подобного рода анализ, будь он развернут, мог бы, пожалуй,стать введением к некоторой типологии дискурсов. Мне и в самомделе кажется, по крайней мере при первом подходе, что подобнаятипология не могла бы быть создана исходя лишь изграмматических характеристик дискурсов, их формальных структурили даже их объектов; существуют, несомненно, собственнодискурсивные свойства или отношения (не сводимые к правиламграмматики и логики, равно как и к законам объекта) и именно кним нужно обращаться, чтобы различать основные категориидискурсов. Отношение к автору (или отсутствие такогоотношения), равно как и различные формы этого отношения, иконституируют, причем вполне очевидным образом, одно из этихсвойств дискурса.1 2 3

С другой стороны, я считаю, что в этом можно было быусмотреть также и введение в исторический анализ дискурсов.Возможно, настало время изучать дискурсы уже не только в том,что касается их экспрессивной ценности или их формальныхтрансформаций, но и с точки зрения модальностей ихсуществования: способы обращения дискурсов или придания имценности, способы их атрибуции и их присвоения — варьируют откультуры к культуре и видоизменяются внутри каждой; способ,которым они сочленяются с социальными отношениями, болеепрямым, как мне кажется, образом расшифровывается в действиифункции-автор и в ее модификациях, нежели в темах или понятиях,которые они пускают в ход. Точно так же, разве нельзя было бы, исходя из такого родаанализов, пересмотреть привилегии субьекта? Я хорошо знаю, что,предпринимая внутренний и архитектонический анализ произведениябезразлично, идет ли речь о литературном тексте, о философскойсистеме или о научном труде), вынося за скобки биографическиеили психологические отнесения, уже поставили под вопросабсолютный характер и основополагающую роль субъекта. Но, бытьможет, следовало бы вернуться к этому подвешиванию,- вовсе недля того, чтобы восстановить тему изначального субъекта, но длятого, чтобы ухватить точки прикрепления, способыфункционирования и всевозможные зависимости субъекта. Речьидет о том, чтобы обернуть традиционную проблему. Не задаватьбольше вопроса о том, как свобода субъекта может внедряться втолщу вещей и придавать ей смысл, как она, эта свобода, можетодушевлять изнутри правила языка и проявлять, таким образом, тенамерения, которые ей присущи. Но, скорее, спрашивать: как, всоответствии с какими условиями и в каких формах нечто такое,как субъект, может появляться в порядке дискурсов? Какое местоон, этот субъект, может занимать в каждом типе дискурса, какиефункции, и подчиняясь каким правилам, может он отправлять?Короче говоря, речь идет о том, чтобы отнять у субъекта (или уего заместителя) роль некоего изначального основания ипроанализировать его как переменную и сложную функцию дискурса. Автор, или то, что я попытался описать как функцию-автор,является, конечно, только одной из возможных спецификацийфункции-субъект. Спецификацией — возможной или необходимой?Если взглянуть на модификации, имевшие место в истории, то некажется необходимым,- вовсе нет, — чтобы функцияавтороставалась постоянной как по своей форме, сложности, так и даже- в самом своем существовании. Можно вообразить ткую культуру,где дискурсы и обращались и принимались бы без того, чтобыкогда-либо вообще появилась функция-автор. Все дискурсы, каковбы ни был их статус, их форма, их ценность, и как бы с ними ниимели дело, развертывались бы там в анонимносги шепота. Болеене слышны уже были бы вопросы, пережевывавшиеся в течение стольдолгого времени: кто говорил на самом деле? действительно ли -он и никто другой? с какой мерой аутентичности илисамобытности? и что он выразил — от себя самого наиболееглубокого — в своем дискурсе? Но слышны были бы другие:каковы способы существования этого дискурса? откуда он былпроизнесен? каким образом он может обращаться? кто может егосебе присваивать? каковы места, которые там подготовлены длявозможных субъектов? кто может выполнить эти различные функциисубъекта? И за всеми этими вопросами был бы слышен лишь шумбезразличия: "какая разница — кто говорит"*. Жан Валь. Я благодарю Мишеля Фуко за все, что он намсказал и что побуждает к дискуссии. Я позволю себе теперьспросить: кто хочет взять слово? x x x Люсьен Гольдманн. Среди выдающихся теоретиков школы,которая занимает важное место в современной мысли ихарактеризуется отрицанием человека вообще, а исходя из этого- субъекта во всех его аспектах, точно так же, как и автора,Мишель Фуко, который хотя и не сформулировал в явном видепоследнее отрицание, но внушал его всем ходом своего доклада,закончив его перспективой упразднения автора, является,несомненно, одной из наиболее интересных и наименее уязвимыхдля спора и критики фигур. Поскольку Мишель Фуко сочетает сфилософской позицией, фундаментальным образом анти-научной,замечательную работу историка.[…] Мишель Фуко не являетсяавтором и, уж конечно, установителем всего того, что он намтолько что сказал. Поскольку отрицание субъекта являетсясегодня центральной идеей целой группы мыслителей, или,точнее,- целого философского течения. И даже если внутриэтого философского течения Фуко и занимает особеннооригинальное и яркое место, его, тем не менее, следуетинтегрировать в то, что можно было бы назвать французскойшколой негенетического структурализма, включающего, вчастности, имена Леви-Стросса, Ролана Барта, Альтюссера,Деррида. […] Я хотел бы закончить свое выступление упоминаниемзнаменитой фразы, написанной в мае* каким-то студентом начерной доске в одной из аудиторий Сорбонны, фразы, которая, мнекажется, выражает сущность одновременно как философской, так инаучной критики негенетического структурализма: "структуры невыходят на улицы!",- что означает: историю никогда не делаютструктуры,- историю делают люди, пусть действия этих последнихи носят всегда структурированный и значащий характер. Мишель Фуко. Попытаюсь ответить. Первое: что касается меня, то я никогда не употреблялслова "структура". Поищите его в Словах и вещах — вы его тамне найдете. Так вот, я хотел бы, чтобы меня избавили от всехвольностей, связанных со структурализмом, или чтобы давали себетруд их обосновывать**. Кроме того, я не сказал, что автора несуществует; я не говорил этого, и я очень удивлен, чтосказанное мной могло дать повод для подобного недоразумения.Давайте еще раз вернемся ко всему этому. Я говорил об определенной тематике, которую можно выявитькак в произведениях, так и в критике, и которая состоит, еслихотите, в том, что автор должен стереться или быть стерт впользу форм, свойственных дискурсам. Коль скоро с этим решено,то вопрос, который я себе задал, был следующий: что этоутверждение об исчезновении писателя или автора позволяетобнаружить? Оно позволяет обнаружить действие функции-автор. Ито, что я попытался проанализировать,- это именно тот способ,которым отправлялась функция-автор в том, что можно назватьевропейской культурой, начиная с XVII века. Конечно, я сделалэто очень грубо и таким способом, который — я готов признатьэто — является слишком абстрактным, поскольку речь шла обустановлении этого по крупному счету. Определить, какимобразом осуществляется эта функция, при каких условиях, в какомполе и так далее,- это, согласитесь, не то же самое, чтосказать, что автора не существует. То же самое касается иотрицания человека, о котором говорил господин Гольдманн:смерть человека — это тема, которая позволяет прояснить тотспособ, которым понятие человека функционировало в знании. Иесли бы не ограничивались чтением — бесспорно, нелегким -лишь самых первых или самых последних страниц того, что я пишу,то заметили бы, что зто мое утверждение препровождает к анализуфункционирования. Речь идет не о том, чтобы утверждать, чточеловек умер, но о том, чтобы отправляясь от темы — котораявовсе не мне принадлежит и которая с конца XIX векабеспрестанно воспроизводится,- что человек умер (или что онскоро исчезнет, или что ему на смену придет сверхчеловек),-чтобы, отправляясь от этого, понять, каким образом, согласнокаким правилам сформировалось и функционировало понятиечеловека. И то же самое я сделал по отношению к понятиюавтора. Сдержим же слезы. Еще одно замечание. Было сказано, что я принял точкузрения не-научности. Конечно, я не настаиваю, что проделалздесь научную работу, но хотел бы я знать из какой инстанцииисходит этот упрек мне. Морис де Гандильяк. Слушая Вас, яспрашивал себя, по какому, собственно, критерию Вы отличаете"установителей дискурсивности" не только от "пророков" всобственно религиозном смысле, но также и от инициаторов"научности", к которым, конечно же, неуместно относить Маркса иФрейда. Ну а если допустить некую оригинальную категорию,лежащую в некотором роде по ту сторону научности и пророчества,но от них зависимую, то я не могу не удивиться, не находя тутни Платона, ни, в особенности, Ницше, которого, если мне неизменяет память, Вы нам представили в свое время в Руайомонекак оказавшего на наше время влияние того же типа, что и Маркси Фрейд. Фуко. Отвечу Вам, но только в качестве рабочей гипотезы,поскольку говорю еще раз: то, что я набросал сейчас, было, ксожалению, не более, чем планом работы, разметкойстройплощадки,- я отвечу Вам, что трансдискурсивная ситуация,в которой оказались такие авторы, как Платон и Аристотель,начиная с той поры, когда они писали, и вплоть до Возрождения,должна еще стать предметом анализа: способы, какими ихцитировали или к ним отсылали, какими их интерпретировали иливосстанавливали подлинность их текстов и так далее,- все это,несомненно, подчиняется некоторой системе функционирования. Яполагаю, что в случае Маркса и Фрейда мы имеем дело с авторами,трансдискурсивная позиция которых не совпадает странсдискурсивной позицией таких авторов, как Платон иАристотель. И следовало бы описать, чем является этасовременная трансдискурсивность в противоположность прежней. Люсьен Гольдманн. Один только вопрос: когда Вы допускаетесуществование человека или субъекта, сводите ли Вы их — да илинет — к статусу функции? фуко. Я не говорил, что свожу кфункции,- я анализировал функцию, внутри которой нечто такое,как автор, может существовать. Я здесь не делал анализасубъекта — то, что я тут проделал, это анализ автора. Если быя делал доклад о субъекте, то возможно, я точно таким жеобразом проанализировал бы функцию-субъект, то естьпроанализировал бы условия, при которых возможно выполнениенеким индивидом функции субъекта. И следовало бы еще уточнить,в каком поле субъект является субъектом, и субъектом — чего:дискурса, желания, экономического процесса и так далее.Абсолютного субъекта не существует. x x x Жак Лакан. Я очень поздно получил приглашение. Читая его,в последнем пункте Вашего текста я отметил это "возвращение к".Возвращаются, быть может, ко многим вещам, но возвращение кФрейду -это есть, в конце концов, то, что я поднял как своегорода знамя, в некотором поле, и тут я могу Вас лишьпоблагодарить: Вы полностью ответили на мое ожидание. Все, чтоВы сказали, восстанавливая специально по отношению к Фрейду то,что означает "возвращение к", представляется мне — по крайнеймере, с точки зрения того, в чем я сам мог поучаствовать,-совершенно уместным. Далее я хотел бы обратить внимание на то,что — структурализм, не структурализм — нигде, мне кажется, вполе, туманно определяемом этой этикеткой, не стоит вопрос оботрицании субъекта. Речь идет о зависиммоти субъекта — что ввысшей степени другое -и особенно, в случае возвращения кФрейду, о зависимости субъекта по отношению к чему-тодействительно элементарному — к тому, что мы попыталисьвыделить термином "означающее". Наконец — и этим я ограничу свое выступление,- я никоимобразом не считаю законным написать, что структуры не выходятна улицу, потому как если что и демонстрируют майские события,так это именно выход на улицу структур. Тот факт, что слова этипишутся на том самом месте, где и произошел этот выход наулицу, доказывает всего-навсего, что просто то, что очень частои даже чаще всего есть внутреннее того, что называют актом,-это именно то, что он не опознает сам себя. Жан Валь. Нам остается поблагодарить Мишеля Фуко за то,что он пришел, за то, что он выступил перед нами, а до тогонаписал свой доклад, за то, что он ответил на поставленныевопросы, которые к тому же все были интересными. Я благодарютакже тех, кто выступал, и слушателей. "Кто слушает, ктоговорит",- мы сможем ответить "дома" на этот вопрос.1 2 3