А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А их следует избегать, по возможности, разумеется. Раз ум имеется. Если – имеется».
– Эта… ты че?
– Читаю.
«Ковбой» был абсолютно искренен в этот миг – он действительно читал, хотя и знал текст едва ли не наизусть.
– Ась?! Повтори!
– Читаю книгу, – спокойно повторил «ковбой». – А именно: роман Стивена Кинга «Стрелок». Ты б и сам мог это прочесть на обложке… если бы читать умел.
«И если бы я держал книгу под более подходящим углом, – мысленно добавил он, – и если бы ты умел читать по-английски».
– Умный, да? – ощерился бородач. – А знаешь… здеся умных не любят.
– Взаимно.
Бородач озадаченно моргнул.
– Че?
– Взаимно, говорю, – все тем же скучающим тоном пояснил его собеседник. – Я и не собираюсь «здеся» задерживаться на сколь-нибудь продолжительное время… потому что не люблю дураков.
– Ну ща я…
– Сидеть! – рявкнул бородач.
– Атаман, да я…
– Будешь молчать, – не поворачиваясь, процедил бородач. – И сидеть.
«Ковбой» дочитал страницу и сейчас, чуть откинувшись, с любопытством наблюдал, как суетливо бегают вправо-влево зрачки в прищуренных глазах бородача. Вправо-влево, на книгу – и на лавку, к двум кобурам. Торчащие из этих кобур пистолетные рукояти притягивали к себе взгляд куда лучше смазливой девичьей мордашки, ибо мордашек вокруг много, а вот накладок белой кости с золотой гравировкой…
Вправо-влево, вправо-влево. Нехитрая мыслительная работа – пистолеты наглого фраера в полуметре, да руки у него книжонкой заняты, пока еще дотянется, а мой-то наган тут, слева от пряжки.
Кобуры начали медленно сползать на пол. Вообще-то тяжелая лавка – не самая удобная разновидность кресла-качалки, и потому…
– Хочешь, расскажу, о чем эта книга? – неожиданно спросил «ковбой».
Сбитый с мысли атаман только начал открывать рот – книга плавно легла на стол, а за ней… за ней! чернел последней точкой ствол. Старая почти как мир истина: человеку, собравшемуся говорить, нужно время, чтобы переключиться на совершение иного действия – и время это заведомо больше тех мгновений, которые тратит пуля на пробуривание полутора метров воздуха.
Атаман умер мгновенно, так и не узнав, что зрелищем своей смерти отыграл для «ковбоя» целую секунду – и два выстрела по тем, кто сидел на дальней от стрелка стороне.
Затем «ковбой» упал, точнее, он позволил лавке окончательно опрокинуться, не забыв при этом сбросить со стола книгу. Запоздало грохнул дуплет, разлохматив дробовой осыпью ставни, а мигом позже выкатившийся слева от стола «ковбой» выстрелил еще дважды, вновь кувыркнулся – очередь успевшего вспрыгнуть на столешницу парня впустую простучала по доскам. Еще мгновение спустя стол под ногами у автоматчика вдруг взвился на дыбы, не хуже необъезженного жеребца. Парень отлетел на пару метров и с размаху шлепнулся на спину.
Его звали Виталий. Или Витька-конопатый. Правда, за последние несколько месяцев он привык откликаться лишь на Сохатый. Не по годам и не по уму, как часто говаривали после очередных его выходок односельчане, физически развитый подросток сбежал из родной деревни, напоследок опустошив рожок отцова «калаша» по окнам соседской избы, где гуляла свадьба, на которую его не позвали.
Он так и не узнал, что те, чьи имена он орал тогда, давя на спуск: «изменщица-Ксанка» и «предатель-Васек»… ни они, да и никто из многочисленных гостей не остались – как представлялось ему – лежать на залитом кровью полу. Пьяный угар, подогревший обиду, заставил подростка нажать на спуск, и хмель же вздернул вверх автоматный ствол – эффектно разнесшая стекла очередь прошла над головами собравшихся за праздничным застольем. Он так же не узнал, что раненный им на Желтой переправе приказчик выжил, что во время ночного налета на Михайловский прииск он опять впустую расстрелял свои два рожка…
…что никого еще он пока не убил.
Удар о пол был страшен – из легких махом вышибло воздух, в затылке словно рванула граната. Но где-то там, впереди, был этот чертов стрелок, и Витька попытался поднять голову…
…и увидел, как что-то маленькое, блестящее, окутанное облаком искр, летит прямо ему в лицо.
Выстрела он так и не услышал.

СЛЕДОПЫТ
Выстрела он так и не услышал. Просто в двух шагах от него хлюпнуло, выметнув фонтанчик бурой жижи, и в тот же миг он упал.
Надежда была исключительно на естественное человеческое качество – жадность. Сам-то Шемяка, после одного паршивого, едва не стоившего ему половины скальпа случая возвел контрольный дострел сомнительных покойников в ранг обязаловки, но вот есть ли подобное правило у того!
Вопрос, достойный принца шведского… или датского? Впрочем, сейчас это уже перпендикулярно.
Пока же остается лежать мордой в грязь и бормотать себе под нос старинную детскую считалочку: «я трупик-трупик-трупик, я вовсе не живой». И надеяться, что тот, кто стрелял, не собирается ждать, пока его трофеи вместе с бездыханным телом скроются под поверхностью трясины.
К счастью, тот не собирался – уже через полминуты Сергей явственно расслышал торопливое хлюп-хлюп-хлюп приближающихся шагов.
Хлюпало, как он и ожидал, слева-спереди. Все верно, заросли кустарника в той стороне были, по сути, единственным местом, где мог прятаться стрелок, – полтора чахлых деревца прямо по курсу могли послужить укрытием разве что сурку. Кустарник, к слову, объяснял также отсутствие звука выстрела – рассеять и поглотить и без того негромкий хлопок какой-нибудь мелкашки эти заросли могли только так.
Поначалу Шемяка собирался подпустить стрелка вплотную, но тот, подойдя метров на сорок, вдруг остановился, и Сергей, даже не успев толком задуматься, что было сил рванул порядком увязшее тело вверх и вбок. Мгновением позже из продавленной его головой ямки взметнулся очередной бурый фонтанчик, а еще миг спустя коротко простучал Сашка.
Фигурка – неожиданно маленькая даже для низкорослых болотников – впереди выронила ружье, качнулась, неловко взмахнув рукой, и упала.
Шемяка сел. Это было рискованно – убитого могли страховать, но почему-то Сергей знал, что этот болотник был один. Знал, и все тут. Когда-то давно он пытался разобраться, откуда берется это знание, даже раздобыл книжку по психологии. Настоящую, довоенную, почти целую – из шести сотен страниц не хватало лишь полусотни, ну и обложки. К сожалению, книжка оказалась полной заумью, хотя и польза от нее тоже случилась – одного, уже было совсем собравшегося швырять в него топор гопача Шемяка озадачил вопросом: «Мужик, а тебя лингво-церебральный анализ не беспокоит?» Озадаченный топорометатель впал в ступор, из которого был выведен Сашкиной пулей в переносицу.
Очень хотелось закурить. Машинально Серега начал вытирать руку о штанину, хотя грязи на пальцах от этой процедуры скорее прибавлялось, чем уменьшалось, затем опомнился, встал и, держа наготове автомат, начал подбираться к убитому.
«Маленький какой-то, – снова подумал он, – даже для болотника мелковат. И тощий».
Из одежды на убитом имелись серые шорты и нечто вроде мешковатой майки. Шагов через двадцать Шемяка понял, что майка и впрямь имеет к мешку самое прямое отношение, ибо когда-то мешком и была. Также он разглядел на спине трупа два красных, каждое с кулак размером, пятна выходных отверстий и опустил Сашку. Подошел вплотную, носком сапога приподнял ружье – ну да, однозарядная мелкашка. Теперь понятно, чего мазнул первый выстрел, оказывается, ствол винтовки проржавел чуть ли не насквозь, удивительно даже, что кто-то набрался храбрости палить из такого. И приклад весь в трещинах. Хуже чем барахло, волочь на продажу – так ведь не купит никто, а смеху будет…
С досады Сергей пнул винтовку так, что та улетела метра на три. Затем так же, ногой, осторожно подцепил за плечо убитого, перевернул труп лицом вверх, вгляделся – и, отвернувшись, сплюнул.
Загадка маленького болотника оказалась очень простой. Перед следопытом лежал ребенок. Лет то ли десяти, то ли четырнадцати – Сергей не настолько хорошо разбирался в здешних болотниках, но черты лица были детские, определенно. Этот… или эта, по виду не понять, да и грязь, а так… не в шорты же заглядывать! Впрочем, какая разница? Никакой! По-настоящему важным был лишь туго набитый кожаный мешочек, прицепленный к веревочному поясу и… Шемяка, присев рядом, осторожно коснулся шеи, поддел пальцем что-то тонкое, блескучее… …и маленький золотой крестик на цепочке.

СТРЕЛОК
«Правило седьмое: как только представилась благоприятная возможность, смени магазин. Иметь несколько патронов в запасе много выгоднее, чем остаться с пустым магазином в разгар перестрелки!»
Нажать защелку магазина, подхватить выпавший, вставить запасной – эту нехитрую последовательность действий его руки научились исполнять самостоятельно, без всякого участия головы, уже после первой тысячи повторов. Затем стрелок аккуратно поставил курок на предохранительный взвод, поднял руку и, разжав ладонь, позволил пистолету соскользнуть обратно в рукав.
И только после этого встал с колен и обвел взглядом зал.
Шестнадцать пар очень ошеломленных глаз. Поправка – минус один у пригнувшегося за дальним столиком мужичонки с жутким ожогом на пол-лица, и плюс два у вылетевшего из двери на кухню толстяка в засаленном переднике… с двустволкой.
«Интересно, что за войну он собирался тут устроить со своей „тулкой“? – с иронией подумал стрелок. – Четвертую мировую, не иначе. Герой…»
Он глубоко, полной грудью, вдохнул… задержал выдох… запахи табачного дыма и пота сейчас почти не чувствовались, напрочь перекрытые пороховой гарью и терпким привкусом крови. Вкус победы…
И вместо фанфар – жужжание мух. В тишине. Такого, похоже, они еще не видели, хотя уж который год жили в мире, где закон тайги зачастую был единственным по обе стороны частокола вокруг селения.
Стрелок перешагнул через опрокинутую лавку, подхватил пояс – блеснули на миг угодившие под пыльно-дымный солнечный луч пистолетные рукояти, – за его спиной и по залу прошелестел первый шепоток. Разбился на несколько журчащих ручейков и вновь слился в слитно-неразборчивое «фыр-мыр-дыр-быр».
Сообразили… наконец-то.
Глухо звякнула отодвигаемая миска… проскрежетала лавка… скрипнули доски под тяжелым ботинком. Простенькая разминка для памяти – на том месте сидел мужчина в серой, с черными карманами куртке, лет сорока, рыжая и неплохо ухоженная борода из тех, что именуют окладистыми, а общее телосложение… ну, не грузный, а что-то среднее между плотным и кряжистым, подумал стрелок, дождался, пока шаги прекратятся, и развернулся.
Рыжебородый стоял в метре перед ним, сложив руки на груди. Страха в его глазах стрелок не прочел, скорее – уважение напополам с любопытством, и это, пожалуй, было хорошо. А если припомнить прошлый подобный раз, то и без всяких «пожалуй».
– Ловко ты их положил. – Рыжебородый повел рукой. – Бах-бах-бах, и в дамках. Народец даже, вишь, прибалдел малехо, а ведь не детишки, сам понимашь, всякого видали. Но чтоб вот так, один на шестерых… хлоп-хлоп, и лежат голубчики, будто по арбузам на плетне палил. На такую работу прям любоваться глазам приятственно.
Стрелок едва заметно пожал плечами.
– Я, значит, буду второе лицо всея здешней милиции, – продолжил рыжебородый. – Токошин Павел Дмитриевич. Лейтенант. Наши поселковые меня который уж год хотят до майора подвысить, да погон правильных не сыскать. Дю-фи-цит. А ты, значит, тот самый…
Вместо ответа стрелок нарочито медленным движением вытянул из внутреннего кармана плаща вчетверо сложенный тетрадный лист и протянул его Токошину.
– Ваще-то, – с усмешкой заметил тот, разворачивая бумагу, – тебе я и на слово поверю. После такой вот пальбы. Гумага, она, как известно, много чего вытерпит, хошь десяток печатей, – лейтенант поскреб ногтем расплывшийся фиолетовый оттиск, – на нее шлепни. А вот шестерым бандюганам по свинцовой пилюле в бошки засадить, это, как грится, характерный почерк, тут уж ни прибавить, ни убавить. Наслышаны мы о тебе, друг, наслышаны… хуть ты в наших палестинах и не отмечался досель. Романыч! – не поворачивая головы, неожиданно рявкнул он. – Подь сюды!
– И что за слава про меня в ваших… палестинах?
– А это, друг, смотря как посмотреть, – отозвался Токошин. – Дело ведь такое… относительное, как сказал не Карл Маркс, но тоже один умный еврей. Романыч!
– Тут я, Павел Дмитриевич.
– Ты вот чего, – развернулся лейтенант к подсеменившему толстяку. – Закрывай свое заведение… жрать-пить все равно никто сейчас не будет, а языками трепать на свежем воздухе даже и сподручнее. Мишка токо пусть останется, подсобить и… и все, Клавка твоя небось карманы вытряхнуть и у живого сумеет так, что любо-дорого. Давай!
– Цвай момент, Павел Дмитриевич!
– Ну так вот, – вновь обратился к стрелку Токошин. – Слава твоя… кто душегубцем честит, убивцем-кровопийцей, а кто и добавляет – побольше таких убивцев, как ты, глядишь, и по дорогам ездить куда спокойнее выходило б. Взять, к примеру, тех молодцев, что вокруг нас в живописных позициях разлеглись – тихие, смирные… как по мне, упокойничками они лучше смотрятся, нежели в живом виде. Мы хоть и привыкли, что на ярмарку всякие людишки съезжаются, но, думаю, появись ты деньков на пять позже, мог бы и без награды остаться.
– Бывает, – ровным голосом произнес стрелок. – А бывает, что и премиальные перепадают.
– Ну, мы все ж не Запупеевка какая! – фыркнул Токошин. – Понятно дело, сработали б далеко не так аккуратно и красиво, дыр вышло б куда больше, но…
– Дядь Паш… чего делать-то надо? – робкий тон вставшего за лейтенантом парня, по мнению стрелка, плохо подходил к его габаритам – вихры цвета спелой пшеницы лишь самую малость не дотрагивались до потолка.
– Сейчас все скажу… Романыч!
– Уже-уже запираю, Павел Дмитриевич! – крикнул суетившийся у двери толстяк. – Засов вот задвину-и все! Клав, ставни-то тоже позапирай, а то вон гляди, в каждом окне по десять рож, не ровен час, выдавят стекла носами…
– За лошадьми их тоже пусть присмотрят, – заметил стрелок. – И там, где они на постой…
– Пусто там, – уверенно сказал Токошин. – Сам третьего дня проверял. Ночевали они в сарае у Ноготковых, а днем все при себе таскали, не иначе чтоб в любой момент, если что, в седла – и деру. А вот насчет лошадей это ты верно, главное, вовремя. Клавка, погодь со ставней! Сунься наружу, глянь – Петров со своими добрался уже до места происшествия или как?
– Да тута он, Дмитриевич, тута, отсель вижу – трется на углу.
– Щас… Мишка, ты пока вот чего… чтоб Клавке лишний раз не нагибаться… пусть-ка Романыч один стол клеенкой постелет – будем, значит, оперировать по правилам. Романыч… нуты… керосинку-то запали, не жлобствуй, а то ведь ты меня знаешь! Если угляжу, что ты али Клавка сверх законной трети чего-нибудь из упокойничкового добра себе в карманы приговорите…
– Не приговорят, – холодно произнес стрелок.
– Эт ты, парень, Клавдию нашу Пятровну не знаешь, – лейтенант подошел к окну. – Романыч-то да, трусоват Романыч, а Клавка даже у черта лысого из-под носа чего ценное запросто утянуть попытается. Верно я говорю?
– Да будет вам, Павел Дмитриевич, вот уж напраслину-то мелете, – привычно-заунывно возразила трактирщица. – Когда ж это я… – закончить фразу ей не дал подошедший сзади Романыч. Цепко ухватив супругу за рукав, он утянул ее в дальний от стрелка угол, где семейная пара начала яростно перешептываться. Шепот, впрочем, давался их глоткам с трудом – до стрелка то и дело доносились обрывки фраз.
– …Клавдия, Христом-богом прошу…
– … да уймись ты…
– …погляди, как он зыркает, чисто рыбина…
– …вот пускай Пашка сам…
– …дура ты и есть дура! Павел Дмитриевич тебя предупредил, а ты…
– А-апчхи!
– Будьте здоровы!
– Спасибо, – откуда-то из глубины бело-синего платка пробасил Токошин. – С лошадьми порядок, – добавил он, сворачивая платок и небрежно запихивая его в потертую кобуру на правом боку. – Присмотрят.
– Готово все, дядь Паша.
– Ну, раз готово… – лейтенант, чуть склонив голову набок, несколько секунд разглядывал будущий «операционный» стол, затем фыркнул и развернулся к стрелку.
– С которого начнем?
Стрелок пожал плечами:
– Все равно.
– Тоже верно. Но, поскольку везде и всегда порядок быть должон, а в серьезном деле так особенно… давай-ка, Мишаня, тащи под лампаду атамана. А ты, Клавдия Петровна, покажи уровень работы.
Сноровки трактирщице было и впрямь не занимать: за каких-то две минуты все наличное имущество покойного бандита – за исключением кальсон и сетчатой майки – оказалось на соседних столах, рассортированное на несколько кучек. Единственная заминка вышла с зубами – если кольца с пальцев Клавка сумела ободрать самостоятельно, то с фиксами ей это не удалось. Подходящего инструмента под рукой также не отыскалось, и проблему пришлось решать Мишане – отвернувшись и состроив брезгливую гримасу, он без видимых усилий двумя пальцами выдернул изо рта покойника золотой мост.
1 2 3 4 5 6