А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Лучше не бывает! Сыграли в догонялки… криво усмехнулась Гембра.
— Я вам поесть принёс. Вот каша тут… и лепёшки.
Ламисса с тихим стоном отвернулась. Есть не хотелось и не моглось.
— Ну, потом съедите. Совсем без еды-то нельзя. Наши-то вон, ужинают все, А эта мразь даже к общему костру подходить боится. Всё к хозяевам жмётся, гнида!
— Это ты про кого? — безразличным голосом спросила Гембра.
— Да про шорника этого. Это ведь он про вас вякнул. Тут они за вами и рванули. Они здесь все тропинки знают. А так и не заметили бы сразу, это точно. Может, и ушли бы вы. Ну, пошёл я, пасут теперь знаете как… Потерпите, утром легче будет.
— Хороший парень, — сказала Гембра вслед уходящему Тифарду.
— Заснуть бы, — мечтательно проговорила Ламисса.
— Да, самое время. — Гембра осторожно подогнула ноги и стала внимательно рассматривать свои пятки, осторожно ощупывая кожу и слегка надавливая то в одном, то в другом месте, будто что-то проверяя.
* * *
Тщедушное тело шорника лежало, нелепо распластавшись на траве. На посиневшем лице застыло выражение животного испуга. Маленькие глазки, тусклые и остекленевшие, бессмысленно смотрели в утреннее небо.
— Что это значит?! — рычал Атималинк, потрясая хлыстом и в гневе мечась перед выстроенными пленниками. — Только один порядочный человек нашёлся… с пониманием.
— А ты не говорил, что предателей убивать нельзя! — насмешливо крикнул какой-то мужчина из заднего ряда.
— Итак, кто это сделал? Я ведь всё равно узнаю!
— Тогда зачем спрашиваешь? — парировал голос кого-то из недавно прибывших.
— Ну что ж, для начала отменим завтрак! Потом перейдём к мерам покруче! Спрашиваю ещё раз! Кто его убил?
— Ну, я убил! — выступил вперёд Тифард, — ну и что ты со мной сделаешь? Дай людям поесть, урод!
— Я, Атималинк из рода Литунгов… — начал было карлик.
— А в роду Литунгов все такие красавцы? — перебил его Тифард, складывая руки на груди.
Карлик в бешенстве махнул хлыстом, и четверо дюжих варваров потащили парня в сторону к повозкам. Бросив злобный взгляд на пленников, начальник заковылял прочь, переговариваясь о чем-то с Серебряным Блюдом.
Гембра и Ламисса стояли с краю шеренги, приподнявшись на мыски, боясь наступать на пятки и поддерживая друг друга.
— На каменоломню… — донеслись до них обрывки разговора хозяев.
Женщины переглянулись и вздохнули.
В первый день им было разрешено присесть на край открытой повозки.
А на следующий день они уже шли рядом с другими, спотыкаясь, хромая и подпрыгивая всякий раз, когда их босые ноги наступали на сучки, камешки и выбоины дороги.
— Сегодня к вечеру будем у перешейка, а через день войдём в славный город Гуссалим, где и завершится наше путешествие! — громогласно объявил Серебряное Блюдо, таким помпезным и приподнятым тоном, будто сообщал будущим рабам нечто очень радостное и утешительное.
— Будь проклят этот Гуссалим! — проговорила Гембра, смачно сплюнув на пыльную дорогу.
Глава 34
— Что-то ты не торопишься со своим вторым смертельным ходом, Тунгри. Уж не взялся ли ты тайком помогать моему другу? — стрекотал Валпракс, рассекая прохладный, пронизанный солнцем воздух над ребристыми серо-лиловыми нагромождениями скал.
— Вот ещё! — раскатистым гулом отозвался Тунгри. — Я своё дело знаю. Мне просто не хочется, чтобы это было так грубо, как в прошлый раз. Приятель-то твой и в самом деле оказался не прост.
— Ещё бы! Уж я то знаю, кого выбирать!
— И ещё этот мальчишка…
— Да, не забудь! Тот, кто стал на СОБСТВЕННЫЙ путь, больше не подчиняется воле случайностей.
— Да, теперь он достоин особого внимания. И я ему это внимание уделю.
— Но мы ведь не договаривались, что будем играть с ним.
— А я и не буду играть С НИМ. Я пока сыграю ЧЕРЕЗ НЕГО. Вот заодно и посмотрим, как он стоит на своём пути.
Зелёные барашки сосновых крон, тронутые золотистым теплом вечернего солнца, провалились вниз — демоны взмыли в ослепительную вышину.
— Я, кажется, опять слишком много тебе разболтал, — раздражённо прогудел Тунгри.
— Не беда! Я ведь всё равно пока ни во что не вмешиваюсь, — с ехидной кротостью ответил Валпракс, резко беря вниз. Горный массив вновь заполнил горизонт и понёсся навстречу. Среди разбегающихся сосен заискрилось, переливаясь на солнце, разноцветье каменных пород.
* * *
Чёрная, ощетинившаяся шершавой травой земля мучительно вздыбилась, оттеснив на самый верх страницы полоску неба, по которому туго скрученными жгутами струились жёсткие, будто фарфоровые облака. Деревья, охваченные беспокойно-сумбурным порывом, вцепились корнями в землю, а растрёпанными кронами — в небо, словно ища в нём опору. А из самого угла протягивало свои холодные, колючие и царапающие лучи солнце. Строения, сиротливо разбросанные по сумеречной земной тверди, выгибались под напором давящих и распирающих сил. И даже невозмутимый книжник, сидящий за пюпитром с пером в руке, подняв голову, с тревогой и удивлением глядел в пространство. А вихри неистовых сил уже взъерошили складки его одежды, закрутив их нервной и болезненной рябью. Перо застыло в руке…
В последнее время книга говорила не столько текстом, сколько филигранными картинками-миниатюрами. Такая картина открылась впервые. Сфагам не без труда оторвал взгляд от изображения и поднял глаза вверх.
Мелкий дождь вяло шелестел по низкому плоскому навесу.
Они сидели одни на маленькой террасе убогой харчевни, последней перед горным перевалом
— Мы едем уже много дней и вот-вот приедем, а за твоим спокойствием всё больше сквозит тревога. И печать грустной задумчивости не сходит с твоего лица, — проговорил Олкрин, вертя ложку в деревянной миске с острым овощным супом, который всё никак не хотел остывать.
— А ты, я смотрю, приобрёл вкус к возвышенному слогу, — улыбнулся Сфагам, — много стихов читаешь. Всё и раньше было так, просто ты не замечал. Мне действительно есть о чём беспокоиться.
— О чём же, учитель?
— Ну, хотя бы о тебе. За последнее время ты стал мне намного ближе, и это принесло мне новые сомнения по поводу наших занятий.
— Я что-нибудь делаю не так?
— Ты всё делаешь так. Трудности не у тебя. Трудности у меня. Знаешь, чем бы ты сейчас занимался, если бы остался в Братстве? Тебе сейчас самое время сидеть, или, точнее, стоять в ящике, утыканном изнутри гвоздями, который должен быть подвешен к суку дерева. Это называется воспитание спокойствия духа и тонкости ощущений. Пока эту ступень не пройдёшь — дальше не продвинешься. У тебя это, пожалуй, заняло бы месяца три-четыре. А может быть и больше…
— Я готов. Будем мастерить ящик?
Сфагам посмотрел на ученика долгим внимательным взглядом.
— Пока не будем. Традиции Братства проверены веками. Всё это время человек, постигший монашеские науки, твёрдо знал своё место между землёй и небом, всё чувствовал, всё понимал и жил в ладу со стихиями. И не было в мире человека совершеннее. А теперь что-то изменилось в мире, или, может быть, в человеческой голове. И чтобы в этом разобраться, надо сойти с проторенного пути. Отклониться, хотя бы на несколько шагов, понимаешь. Хранить традицию для будущих времён — это не по мне. У меня другой путь… Свой. Мне кажется, что и у тебя тоже. Впрочем, тебе не поздно вернуться. В Братстве будут тебе рады.
Олкрин задумался.
— Я хочу остаться с тобой и искать путь.
— Свой путь, свой. Это самое главное. Только ради этого стоит делать шаги в сторону от Совершенного Пути старых времён. Так что пока сосредоточимся на боевых искусствах и медитациях. Здесь ты в последнее время неплохо продвинулся. Ну а мои трудности… С недавних пор я стал относиться к тебе почти как к сыну, и мне не хотелось бы сажать тебя, как положено, в отхожую яму и тыкать палкой при любом движении. И это не просто человеческая слабость. Если бы я должен был воспитать просто мастера для Братства или даже будущего патриарха — у меня не было бы затруднений. Но я чувствую, у тебя другое предназначение, и это было бы насилием не над тобой, а над твой судьбой и природой. А насиловать судьбу сына — выше моих сил. Да и не проходят такие вещи даром.
— Я полагаюсь на тебя, учитель. Я буду делать всё, что ты считаешь нужным, — сказал Олкрин, опустив глаза.
— Сейчас нужно, чтобы ты начал хотя бы нащупывать свой путь, а я бы не затянул тебя на свой, Знаешь, как обычно отцы вольно или невольно хотят видеть в сыновьях продолжение самих себя? Вот такие заботы… А ещё я очень тревожусь за Ламиссу и Гембру. Что-то с ними неладно, я чувствую. И помочь ничем не могу. Вроде как виноват…— Сфагам откинулся назад, облокотился на стену и в задумчивости поднял голову вверх.
Вошёл хозяин, поставив на стол тарелку с финиками и кувшин с водой.
— Тут вот писарь из управы проезжал, новости рассказывал… В Лаганве-то, говорят, мятеж! Да ещё какой! Война настоящая! Сто тысяч войска послали.
— Ну, сто тысяч — это сказки, — усмехнулся Олкрин.
— Ну, может, и не сто, а всё равно много, — смутился хозяин, — слава богам, от нас далеко. Лаганва — это ведь далеко, правда?
— Правда. Очень далеко, — вздохнул Сфагам. — Жаль, что я сейчас не там.
Хозяин удивлённо поднял брови, едва заметно мотнул головой и вышел.
— А мы действительно скоро приедем, — продолжал Сфагам, — и сейчас начинается самый трудный участок. По главной дороге мы не поедем. Во-первых, это долго, а во-вторых, ещё никто из тех, кто подъезжал к гробнице по главной дороге, не возвращался. Маги хорошо поработали после смерти Регерта. Поедем прямо через горы. Лошадей оставим здесь, а потом за ними вернёмся. Дорог здесь несколько. Мы пойдём по той, что проходит через древний город высоко в горах. Я ведь здесь уже бывал, хотя и давно. Конечно, о том, чтобы спуститься к гробнице, я и помыслить тогда не мог. Так что проводника брать не будем.
— Да им только заикнись про гробницу, сразу разбегутся!
— А ты уже заикался?
— Да нет, — смущённо проговорил Олкрин.
— Прошу тебя, больше не заикайся. Это нам ни к чему. Им — тем более.
— А что ещё тебя беспокоит? — поспешил Олкрин перевести разговор на другую тему.
— Многое.
— А может быть, я смогу помочь тебе разрешить твои вопросы? — с обезоруживающей шутливостью предложил ученик.
— Хочешь новый вопрос про меня? — улыбнулся в ответ Сфагам.
— Да, задай мне вопрос для долгого размышления, как ты обычно это делаешь.
— Хорошо. Вот я не могу понять, почему мне бывает до слёз жалко какого-нибудь мёртвого ежа на дороге или даже гусеницу, на которую я ни за что не заставлю себя нарочно наступить, и совсем не жалко тех представителей человеческой породы, которые по своей злобе, подлости или нахальству нарываются на мой меч. Вот такой вопрос.
Олкрин с глубокомысленным выражением лица взял с тарелки пригоршню фиников, сдвинулся в угол и достал тростниковую флейту. Печальные звуки полились в такт дождю.
Чужая рука меня за руку держит,
Чужие глаза в моём доме пустом,
Остались в саду моём голые ветки,
Никто не сидит за разбитым столом.
Стираю я с зеркала пыль вековую,
Но в зеркале тоже — чужие глаза.
А голос чужой всё поёт мне простую
И грустную песню северных стран,
Тихо продекламировал Сфагам слова старинной песни
— Эта песня называется «Чужие глаза», верно, Олкрин?
— Да, учитель.
— Поиграй ещё. Я люблю слушать, как ты играешь. А потом — отдыхать. Завтра дорога тяжёлая.
* * *
Последние домишки горных жителей давно остались позади, и дорога становилась всё уже и круче. Близился вечер, но настоящей усталости ещё не чувствовалось, а полуразрушенные выступы башен древнего города на вершине перевала, служившие путникам ориентиром, были совсем близко. Вот уже садящееся солнце окрасило золотисто-багровой полосой гладкую серо-песочную стену хорошо видимого издалека огромного пилона с полустёртым рельефом причудливых фигур.
— Этот город стоит уже три тысячи лет. Здесь жили древние камеланцы задолго до того, как эти края вошли во владения Алвиурии.
— А потом их что, прогнали, что ли?
— Нет, алвиурийцы никого никогда ниоткуда не прогоняли. Обычно говорят, что камеланцы ушли отсюда после землетрясения. Но я думаю — дело не в этом. Просто это был очень старый народ. Старый и усталый. Народы ведь старятся, как и люди. Камеланские боги одряхлели и ослабели, всё, что можно было сделать, они уже сделали, всё, что можно было построить, — построили, и жить стало незачем. А при умерших богах люди долго не живут. Каждый человек вроде бы знает, зачем живёт, а все вместе — нет. Вот и вымирают потихоньку. Да и сами города тоже устают от людей. Всякий житель что-то после себя оставляет — прежде всего, следы и звуки в тонком мире. В городе всё близко, всё стиснуто, и в тонком мире тоже становится тесно от беспорядка следов и звуков. Вот рождается человек в таком городе и сразу чувствует, что тяжело ему, слишком много на него давит. А что именно давит — непонятно. Для первых шагов упокоения духа город — не самое лучшее место, особенно такой — усталый. Вот и уходят люди.
— А я вот одного не пойму, — продолжал спрашивать Олкрин, — почему ты говоришь, что они сделали всё, что могли, ведь вот, к примеру, мы, алвиурийцы, во многом их превзошли. Кто же им мешал идти дальше?
— Закон. Мировой закон роста и предела. Об этом написано в Книге Круговращений, которую тебе ещё предстоит изучить. Любая вещь, любое растение или животное, любой человек и любой народ внутри себя стремится к бесконечному росту. Но Единое всему отмеряет предел и форму. А где отмерены предел и форма, там отмерено и время жизни. Камеланцы три тысячи лет росли и шли к границам своей формы. И форма эта была по-своему совершенна и поразительна. И неповторима, как неповторима всякая форма. Но когда форма достигнута и исчерпана — жить становиться незачем.
— А можно перейти из одной формы в другую?
— Это самый трудный вопрос. Чем совершеннее форма, тем больше у её духовной сущности сил для выхода за свои пределы. Отдельному человеку, достигшему высот освобождения духа, это иногда бывает под силу. Целому народу — нет. К тому же во времена камеланцев и само время текло слишком медленно. Гораздо медленнее, чем сейчас.
— Неизвестно, что ещё хуже — растерянность от быстрых перемен или сон бесконечной рутины, когда изменений даже не замечаешь, — попытался Олкрин завершить мудрёное рассуждение, ещё раз заставив учителя улыбнуться в ответ на его книжный слог.
Между тем уже почти стемнело, и бледная ущербная луна ярко засияла сквозь чистый и разреженный горный воздух. Древний город обступил путников со всех сторон. Капители огромных шестигранных колонн, изображающие бутоны цветов, нависали над их головами. Стены, сложенные из больших, гладко отполированных блоков, местами были смяты в мелкую каменную крошку, а массивные гранитные и базальтовые плиты повалены и разбросаны, словно рукой великана-разрушителя. Здесь и там зияли бездонные провалы — следы землетрясения, обрушившего вниз целые кварталы. Их глубина уже не просматривалась в вечерней темноте. Снизу из пропасти, струясь, поднимался седой туман. Ночь вступала в свои права. Холодный зелёный свет луны и чёрные ночные тени преобразили и без того фантасмагорический пейзаж. Олкрин то и дело останавливался, не в силах оторвать глаз от огромных статуй камеланских богов. Они часто имели головы животных — быков, леопардов, птиц, змей, оленей. В их величественной застылости угадывалась скрытая дремлющая мощь, внушающая непреодолимый страх и трепет. Даже слова застывали на устах, боясь нарушить священное безмолвие.
Полупрозрачное облачко тумана поднялось снизу из бездонного провала и проплыло прямо перед путниками. Неподалёку впереди был мост, построенный уже после землетрясения и соединявший уцелевшие части города.
— Пойдём, Олкрин. Лучше бы здесь не задерживаться. — Сфагам зашагал вперёд и скрылся в тени, срывающей мост.
— Сейчас…
Как завороженный, юноша рассматривал полуразрушенную статую сидящего бога с головой мухи. Лунный свет скользил по огромным филигранно выделанным мушиным глазам, заставляя серый гранит играть живыми зелёноватыми бликами. Вдруг рядом что-то заскребло и зашуршало. Олкрин вздрогнул. Мимо него, с деловитым видом, прокатилась полубесплотной тенью небольшая белая собака. Не обратив на человека никакого внимания, она исчезла в той же рваной чёрной тени перед мостом. Кроны редких деревьев по краям дороги издали глухой шёпот под дуновением ночного ветра. Олкрин облегчённо вздохнул и направился вперёд. «Откуда здесь собака?» И тут будто ледяная рука сжала его изнутри: белая собака — знак смерти! С бешено бьющимся сердцем он почти вбежал в объятья черного тоннеля. Здесь пугало всё, даже звуки собственных шагов. Он позвал учителя, но ответа не последовало. Сжав рукоятку меча, Олкрин ещё более ускорил шаг.
Проклятый мост, казалось, никогда не кончится.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39