А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мерримен молчал, он словно о чем-то глубоко задумался.
– Ой, – воскликнул Уилл, чувствуя себя глупцом, – ну конечно.
Должно пройти немного времени, прежде чем он привыкнет использовать свой дар. Он снова посмотрел на Хокинга и на девушку, захотел услышать их, и это произошло.
– По правде говоря, мадам, – говорил Хокинг, – не хочу показаться неучтивым, но я не танцую.
Мэгги взяла его за руку:
– Это потому, что вы не в своем веке? Здесь танцуют, передвигая ногами под музыку, точно так же, как и пятьсот лет назад. Пойдемте.
Хокинг ошеломленно посмотрел на нее, а девушка быстро увлекла его за собой, и они присоединились к остальным парам.
– Кто вы? – прошептал Хокинг. – Вы Носитель Света?
– Ни за что на свете, – ответила Мэгги Барнс на Старом наречии. Лицо Хокинга побелело, он застыл и не мог двинуться с места. Она мягко засмеялась и сказала по-английски: – Не будем больше об этом, иначе люди заметят. Это очень просто, смотрите за тем мужчиной, когда начнется музыка.
Хокинг, бледный и ошеломленный, то и дело спотыкаясь, пытался преодолеть первую часть танца; постепенно он освоил шаги. Мерримен сказал на ухо Уиллу:
– Ему было сказано, что ни одна душа здесь не будет знать о нем и что под страхом смерти он не должен говорить на Старом наречии с кем-либо, кроме тебя.
Танцующая парочка продолжала разговор.
– Для человека, избежавшего смерти, вы прекрасно выглядите, Хокинг.
– Откуда вы об этом знаете, девушка? Кто вы?
– Они готовы были принести вас в жертву. Как вы могли быть таким глупым, Хокинг?
– Мой господин любит меня, – сказал Хокинг, но в его голосе прозвучало сомнение.
– Он использовал вас, Хокинг. Вы ничто для него. Вам надо бы поискать господина получше, который будет заботиться о вашей жизни. И который сделает вашу жизнь очень-очень долгой, не ограничиваясь только одним веком.
– Такой же долгой, как жизнь Носителей Света? – спросил Хокинг, и в его голосе впервые с начала разговора появилась пылкость. Уилл вспомнил оттенок зависти в словах Хокинга, когда тот говорил о своем господине; сейчас в его голосе была слышна и жадность.
– Тьма и Всадник гораздо более добрые хозяева, чем Свет, – ласково прошептала Мэгги Барнс ему на ухо, когда первая часть танца закончилась. Хокинг снова застыл в неподвижности и смотрел на нее, пока она не оглянулась вокруг и не сказала: – Мне нужно выпить чего-нибудь прохладного.
Хокинг подскочил на месте от радости и последовал за ней. Теперь, завоевав доверие маленького человека и найдя способ поговорить с ним наедине, ведьма получила в его лице благодарного слушателя. Уилл внезапно почувствовал дурноту из-за такого поспешного вероломства и перестал слушать разговор. Мерримен стоял позади него, мрачно глядя перед собой.
– Дальше все пойдет своим чередом, – произнес Мерримен. – На одной чаше весов окажутся блестящие перспективы, которыми Тьма постарается привлечь Хокинга, а на другой – требования Света, которые трудно выполнять и которые будут существовать всегда. Он возненавидит путь Света, на котором я подверг риску его жизнь, не обещая никакой награды. Можно быть уверенным, Тьма не будет предъявлять таких требований – до поры до времени. На самом деле Короли Тьмы никогда не осмеливаются предложить человеку смерть, но они предлагают ему темную жизнь, – его голос слабел. – Хокинг… Мой вассал, как можешь ты пойти на это предательство?
Уилл внезапно ощутил страх, и Мерримен понял это.
– Все, достаточно, – сказал он. – Исход дела ясен. Хокинг будет как течь в крыше, как потайной ход в погребе. Тьма не могла касаться его, когда он был моим вассалом, точно так же теперь, когда он вассал Тьмы, он не может быть уничтожен Светом. Хокинг станет ухом Тьмы среди нас, в этом доме, который был нашей цитаделью.
Его голос стал холодным, словно он принял неизбежное, в нем больше не чувствовалось боли.
– Хотя ведьма смогла пробраться сюда, ей не удастся завершить свое колдовство и она будет разрушена Светом. Но с этого момента по призыву Хокинга Тьма может атаковать нас здесь или в любом другом месте. И с годами опасность будет только расти.
Мерримен теребил пальцами свое белое кружевное жабо; его горбоносое лицо выражало теперь невиданную суровость, а от взгляда, который на долю секунду сверкнул из-под его нахмуренных бровей, кровь застыла в жилах мальчика. Это был взгляд судьи, сурового и непреклонного.
– Этим вероломством Хокинг круто изменил свою судьбу, – беспристрастно подвел итог Мерримен, – и его участь будет до такой степени страшной, что он много раз пожалеет о том, что не умер.
Уилл стоял, ошеломленный, охваченный жалостью и тревогой. Он не спрашивал, что случится с маленьким ясноглазым Хокингом, который подшучивал над ним, помогал ему и так недолго был его другом. Он не хотел этого знать. Вторая часть танца приближалась к концу, и танцующие пары еще раз забавно раскланивались. Уилл почувствовал себя несчастным. Холодный взгляд Мерримена смягчился, и он ласково развернул Уилла лицом к центру зала.
Через просвет между фигурами гостей мальчик увидел группу музыкантов. Они вновь принялись играть гимн «Добрый король Венсеслас», тот самый, который играли в самом начале, когда Уилл вошел в зал через Дверь. Все собрание с воодушевлением подхватило песню, а когда низкий голос Мерримена гулко прокатился по залу, Уилл понял, что следующий куплет должен петь он.
Мальчик набрал в легкие воздуха и поднял голову.
Сир, он живет очень далеко отсюда…
Под горой…
Он и не заметил, как настал момент прощания. Девятнадцатый век словно и не исчезал никуда, но, продолжая петь, Уилл вдруг понял, что Время как будто моргнуло, и вот уже еще один юный голос пел вместе с ним. Они пели в унисон, и, если не видеть, как шевелятся губы обоих мальчиков, можно было поклясться, что звучит только один голос.
За лесной изгородью…
Около фонтана святой Агнесс…
…и Уилл понял, что стоит в полутемном вестибюле поместья рядом с Джеймсом, Мэри и другими Стэнтонами, а одинокая флейта Пола сопровождает их пение. Он взглянул на горящую свечку, которую держал в поднятой руке на уровне груди, и увидел, что она не прогорела ни на миллиметр и выглядела точно так же, как до его путешествия во Времени.
Они закончили петь гимн.
Мисс Грейторн сказала:
– Прекрасно, воистину, это прекрасно. Ничто не сравнится с «Добрым королем Венсесласом», это всегда был мой любимый гимн.
В полумраке Уилл пытался разглядеть ее неподвижную фигуру в большом резном кресле; ее голос был старше, жестче, немного огрубел с годами, и то же самое можно было сказать о ее лице. Но в целом она как две капли воды походила на бабушку, ведь та юная мисс Грейторн в девятнадцатом веке наверняка была ее бабушкой. Или прабабушкой?
Мисс Грейторн сообщила:
– Певцы гимнов из Охотничьей лощины пели в этом доме «Доброго короля Венсесласа» с незапамятных времен. Даже я не помню те времена. Прекрасно, а сейчас, Пол, Робин и все остальные, как насчет рождественского пунша?
Вопрос был традиционным, впрочем, как и ответ.
– С удовольствием, – серьезно произнес Робин, – спасибо, мисс Грейторн. Возможно, самую малость.
– И малышу Уиллу в этом году тоже полагается, – сказал Пол, – знаете, мисс Грейторн, ему ведь уже исполнилось одиннадцать.
Домоправительница вышла вперед с подносом блестящих стаканов и большой чашей темно-красного пунша, и глаза всех присутствующих устремились на Мерримена, который вышел вперед, чтобы наполнить стаканы. Но Уилл не мог оторвать глаз от неожиданно ясного и молодого взгляда женщины, сидевшей в кресле с высокой спинкой.
– Да-а, – ласково и немного рассеянно протянула мисс Грейторн, – я помню. У Уилла Стэнтона был день рождения.
Она повернулась к Мерримену, который уже направлялся к ним, и взяла с подноса два стакана.
– С днем рождения тебя, Уилл Стэнтон, седьмой сын седьмого сына, – произнесла мисс Грейторн. – И успеха тебе во всех твоих делах.
– Спасибо, мэм, – поблагодарил удивленный Уилл.
Они торжественно подняли стаканы и выпили, как обычно это делали в семье Стэнтонов один раз в году, в Рождество, когда всем детям разрешалось выпить вина за обедом.
Мерримен обошел всех с подносом, и все, взяв стаканы, с удовольствием маленькими глотками стали пить пунш. Рождественский пунш в поместье всегда был восхитительным, хотя было известно, что его готовили по самому обычному рецепту. Пока близнецы, старшие члены семьи, почтительно подошли к мисс Грейторн, чтобы побеседовать с ней, Барбара, потянув за собой Мэри, направилась прямиком к домоправительнице мисс Хэмптон и горничной Энни, участницам театральной труппы, которую Барбара пыталась создать в деревне.
Мерримен сказал Джеймсу:
– Вы с младшим братом очень хорошо поете.
Джеймс улыбнулся. Он был не выше Уилла ростом, хотя и крупнее, и окружающие нечасто тешили его самолюбие, признавая в нем старшего брата.
– Мы поем в школьном хоре, – ответил он, – и выступаем на фестивалях искусств. В прошлом году даже в Лондоне выступали. Наш преподаватель музыки очень любит фестивали искусств.
– А я нет, – поморщился Уилл, – все смотрят, все эти мамочки…
– Еще бы, в Лондоне ты выступил лучше всех в своем классе, – сообщил Джеймс, – естественно, все мамаши возненавидели тебя за то, что ты опередил их драгоценных чад. Я был только пятым в своем классе, – сказал он Мерримену, – голос Уилла гораздо лучше, чем мой.
– Ой, перестань, – попросил Уилл.
– Да, это правда, – Джеймс был справедливым мальчиком, он всегда предпочитал реальность вымыслу. – Но это только пока наши голоса не начнут ломаться. Тогда уж никто из нас не будет хорошим певцом.
Мерримен заметил как бы между прочим:
– На самом деле у тебя будет прекрасный тенор. Ты сможешь петь почти профессионально. А у твоего брата будет баритон – приятный, но в целом ничего особенного.
– Полагаю, это возможно, – сказал Джеймс вежливо, но недоверчиво. – Разумеется, сейчас никто не может утверждать наверняка.
Уилл воинственно вступил в разговор:
– Он может… – но тут же поймал взгляд темных глаз Мерримена и замолчал. – М-м-м, да… – только и смог произнести он, а Джеймс посмотрел на него с удивлением.
Мисс Грейторн позвала Мерримена:
– Пол хотел бы взглянуть на старые рекордеры и флейты. Проводи его, пожалуйста, будь любезен.
Мерримен склонил голову в легком поклоне. Он обратился мимоходом к Уиллу и Джеймсу:
– Хотите тоже пойти?
– Нет, спасибо, – быстро ответил Джеймс. Его глаза были устремлены на дальнюю дверь, в проеме которой появилась домоправительница еще с одним подносом, – я чувствую запах грибного пирога мисс Хэмптон.
– А я бы хотел взглянуть, – сказал Уилл.
Он подошел вместе с Меррименом к креслу мисс Грейторн, у которого Пол и Робин чопорно стояли по обе стороны, как охранники.
– Ты тоже идешь, Уилл? – оживленно спросила мисс Грейторн. – Ну конечно, ты же музыкант, как я могла забыть. Там довольно хорошая коллекция инструментов. Я удивлена тем, что вы не видели их раньше.
Обрадованный Уилл произнес, не подумав:
– В библиотеке?
Острый взгляд мисс Грейторн остановился на нем.
– В библиотеке? – переспросила она. – Ты что-то путаешь, Уилл. Здесь нет библиотеки. Однажды она была здесь, и в ней хранились очень ценные книги, но, насколько я помню, она сгорела почти сто лет назад. Половина дома была охвачена огнем. Было очень много повреждений, как рассказывали.
– О боже, – смущенно пробормотал Уилл.
– Ладно, это не разговор для Рождества, – засмеялась мисс Грейторн и махнула рукой, давая им знак идти. Взглянув на нее в тот момент, когда она светски улыбалась Робину, Уилл очень удивился тому, насколько все-таки эти две мисс Грейторн были не похожи одна на другую.
Мерримен повел их с Полом к боковой двери, и сначала они оказались в странном, пахнущем плесенью небольшом коридорчике, а миновав его, попали в светлую комнату с высокими потолками, которую Уилл не сразу узнал. И только когда в поле его зрения попал камин, он наконец понял, где находится: узнал большой очаг и деревянные панели, украшенные резными тюдоровскими розочками. Но на стенах зала деревянной обшивки больше не было; вместо этого они были выкрашены в ровный белый цвет, и их украшали несколько совершенно неправдоподобных морских пейзажей, выполненных в очень ярких голубых и зеленых тонах. В том месте, где однажды Уилл вошел в маленькую библиотеку, двери не было.
Мерримен открывал высокий застекленный шкаф, стоявший у боковой стены.
– Отец мисс Грейторн был очень музыкальным джентльменом, – сказал он голосом дворецкого, – он также был художником. Он написал все те картины, которые вы видели на стенах. В Западной Индии, насколько я знаю. На этих инструментах, однако, – он извлек из шкафа небольшой красивый инструмент, похожий на рекордер, черный, инкрустированный серебром, – он не играл, как рассказывают. Он просто любил смотреть на них.
Пола целиком захватило это зрелище, и он не мог оторвать глаз от флейт и рекордеров, которые Мерримен брал с полок шкафа. Они оба с благоговением прикасались к инструментам; прежде чем достать следующий, осторожно водружали на место предыдущий. Уилл обернулся и внимательно рассматривал панели у камина; он даже вздрогнул, когда Мерримен обратился к нему. Дело в том, что в это же самое время он слышал голос Мерримена, говорившего с Полом. Это было чем-то сверхъестественным.
– Давай скорее! – произнес голос в его голове. – Ты знаешь, где искать. Поторопись, пока у тебя есть шанс. Время взять Знак!
– Но… – мысленно возразил Уилл.
– Поторопись, – произнес Мерримен в голове мальчика.
Уилл быстро огляделся. Дверь, через которую они вошли, была по-прежнему полуоткрыта, но его слух, конечно же, отреагирует, если кто-то войдет в коридорчик между двумя комнатами. Бесшумно он подошел к камину, вытянул руки и положил их на панели обшивки. Закрыв на секунду глаза, он воззвал ко всем своим новым талантам и к Старому миру, из которого они пришли. Которая из квадратных панелей? Которая из резных роз? Его сбивало с толку отсутствие деревянных панелей на стенах. Из-за этого сам камин казался гораздо меньше, чем раньше. Неужели Знак потерян, неужели он замурован где-то в заштукатуренной гладкой стене? Уилл нажимал на каждую розу, которую находил в верхнем левом углу камина, но ни одна не сдвигалась даже на миллиметр. В последний момент он заметил в самом углу розу, наполовину скрытую штукатуркой и немного выступающую из стены, которую, разумеется, не раз ремонтировали и переделывали за последние сто лет – «или, может, за десять минут, – изумленно подумал он, – с тех пор как я видел ее в последний раз».
Уилл подался вперед и сильно надавил большим пальцем на резной цветок, как будто это был дверной звонок. Раздался мягкий щелчок, и в тот же миг в стене, точно на уровне его глаз, появилась черная квадратная щель. Он засунул туда руку и нащупал гладкий диск Деревянного Знака. Его рука сжала Знак, и, вздохнув с облегчением, он вдруг услышал, как Пол начал играть на одной из старых флейт.
Он играл очень осторожно, сначала медленно, постепенно переходя к быстрым пассажам, и снова очень мягко и нежно. Пол играл «Зеленые рукава», популярную старинную песню, известную с шестнадцатого века. И Уилл стоял, пригвожденный к полу не только прекрасной старинной мелодией, но и звучанием самого инструмента. Эти звуки напоминали ему о той далекой, ускользающей, чарующей музыке, которую он слышал каждый раз, когда в его жизни происходили важные события. Что это за флейта, на которой играет его брат? Принадлежит ли она миру Носителей Света? Была ли она магической, или она сделана обычным человеком и лишь подражает тем волшебным звукам? Он вынул руку из щели в стене, и она мгновенно закрылась. Опустив Деревянный Знак в карман, мальчик обернулся и растворился в музыке.
Но внезапно он окаменел.
Пол играл в дальней части зала около шкафа. Мерримен стоял, повернувшись спиной к центру зала, положив руки на стеклянные дверцы шкафа. Но сейчас в комнате появились еще две фигуры. В проеме двери, через которую они вошли, стояла Мэгги Барнс и смотрела не на Уилла, а на Пола с выражением чудовищной враждебности. А совсем близко к Уиллу, в том месте, где раньше была дверь в старую библиотеку, возвышался Черный Всадник. Он застыл на расстоянии вытянутой руки от Уилла, как будто музыка заморозила его в движении. Его глаза были закрыты, губы бесшумно шевелились, вытянутые вперед руки, казалось, угрожали Полу, а сладкозвучная неземная музыка продолжалась.
Внутреннее чутье, приобретенное в процессе обучения, подсказало Уиллу правильный ход: он немедленно воздвиг стену противодействия вокруг Мерримена, Пола и самого себя, так что две фигуры из Тьмы были отброшены назад силой этой стены. Но в то же время мальчик громко крикнул:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28