А-П

П-Я

 

Детское рукоделие: разложить грани кубика на плоскости, чтобы получился крест, состоящий из шести квадратиков? Примитивно, но объясняет. Только детское рукоделие имело обратную цель: из шести квадратиков сложить куб. А здесь что?.. Может быть, Чернов попал как раз в трёхмерную заготовку, из коей будет сложена многомерная фигура Лабиринта?.. Но где, спрашивается, искать в таком случае трёхмерный Вефиль?..
А пройтись по квадратикам неплохо было бы, ох неплохо… Не проскочить ли ему и впрямь по ту сторону города людей и – дальше, дальше? Хотя бы для того, чтобы подтвердить свою хилую и даже не трёхмерную, а одномерную теорийку? Ну и поглядеть на одно, другое, третье ПВ, не влетая в Сдвиг?..
Не спеши, остановил себя Чернов. Никто твоё время не ограничивает. Тем более что ты – Вечный. Выпадет фишка – проскочишь и поглядишь. Но твоя цель сейчас – Вефиль. Старец однозначно сказал: «Видишь город? Вефиль – в нём». Правда, с той стороны реки Чернов видел оба города или крепость и город вместе. В крепости ничего от Вефиля нет. Значит, надо искать здесь, а искать – надо…
Он сошёл с тротуара, проложенного вроде бы и вдоль крепостной стены, а всё ж отделённого от неё каким-то пространством, будто ямка вырыта, а дна у ямки не видать. Сошёл на неширокую проезжую часть, увернулся от пары лошадок, несущих чёрную, украшенную боковыми фонарями карету, пробежал несколько шагов и оказался на противоположном тротуаре. Оглянулся – стена не пропала. Как высилась над улицей, так и осталась на своём месте, и своя башня – такая же, как и со стороны реки, в ней имела место, с таким же голубым флагом, на котором золотом вышит чей-то лик. А вдоль тротуара, на который выскочил Чернов, шли люди, заходили в лавки, поодаль – у поворота направо – торговал пёстрыми фруктами и зеленью уличный рыночек. Какой-то пацанёнок в коротких штанах с одной помочью через плечо застыл на месте, открыв рот и уставившись на Чернова.
– Чего тебе? – спросил Чернов по-русски. – Что-нибудь не так?
Пацанёнок закрыл рот, лицо его сделалось испуганным, и он опрометью понёсся прочь. Ответом не удостоил. Но самое обидное, что Чернов не услыхал речь. Что за язык здесь?.. Вывесок – ни одной. О содержимом лавочек можно было узнать лишь по большим смешным рисункам, наклеенным на окна изнутри. На окне той, около которой стоял Чернов, он рассмотрел такой рисунок: собака подняла заднюю лапу и крупно прорисованными каплями орошала женскую шляпку, украшенную цветами. То ли это была шляпная мастерская, то ли – зоомагазин. Выяснять Чернов не стал, двинулся по улице вдоль домов – двухэтажных, трёхэтажных, белокаменных, но местами покрашенных в разные цвета: то розовая рамка вокруг окна, то голубой цветочный узор посередине стены, то волнистые линии у дверей… Нарядной смотрелась улочка. Нарядной и в общем-то многолюдной.
Чернов лавировал между прохожими, которые, казалось, не очень-то его замечали: ну прётся навстречу бездельник в дешёвой одежонке – чего зря внимание тратить. Да и публика-то не слишком от него отличалась – по одёжке. Были встречные, одетые побогаче, поярче, а так – белый цвет, серый цвет, голубой, рубахи, просторные штаны, сандалии. Жара в городе. Не тропическая, но – всё же.
Но что удивляло – это молчание толпы. Только шарканье ног по каменному тротуару, только грохот колёс и цокот копыт по мостовой, и – ни единого слова вслух. Даже когда Чернов добрался до рыночка и протискивался среди покупателей, то поразился: торговля шла молча. Продавцы молча накладывали в полотняные сумки фрукты и овощи, покупатели молча передавали им какие-то местные монетки, по виду – медные или бронзовые. Малые детишки, уцепившиеся за подолы мам, молча таращили по сторонам глазёнки.
Засмотревшись, Чернов налетел на кого-то, машинально бросил – на сей раз на древнееврейском:
– Не держи зла, добрый человек.
И услышал в ответ:
– Бегун, неужели – ты?
Вгляделся: перед ним был Асав. Одновременно – растерянный и обрадованный. Чернов ухватил его за руку, потащил из толпы в сторону, прижал к стене, шёпотом спросил:
– Почему они молчат?
И получил в ответ:
– Здесь вообще никто не говорит.
– Немые, что ли?
– Не знаю, Бегун. Немые объясняются пальцами. А эти – ничем.
Телепатия? Не исключено. Но всякий телепат, по разумению Чернова, должен уметь общаться с нетелепатом. И тут же опроверг себя: а если это – мир Телепатов, то зачем им речь? Зачем язык? Он просто не мог возникнуть – за ненадобностью. Он не нужен в этом мире. Здесь нет нетелепатов. Они с Асавом – первые.
– А где все? – спросил по-прежнему шёпотом.
– Не знаю, – сказал Асав и шмыгнул носом. – Я – здесь. Моя жена Мира – здесь. Мои дети – тоже. И дом мой стоит через три улицы отсюда. Так стоит, как будто он всегда здесь стоял. А больше никого из наших нет.
Глава двадцать пятая
МУРАВЕЙНИК
Один дом здесь, а где остальные? И каким образом этот один дом встроился в старый и отлаженный механизм «города у реки», города немых?
– Пошли к тебе, – распорядился Чернов.
Дорога не заняла много времени. Потолкались в безмолвной толпе на нескольких улицах, по коим шли, и оказались перед типичным вефильским строением (Чернов не помнил конкретно дома Асава) – двухэтажным, низеньким, тесным, грязно-белым, битым ветрами, дождями и смерчами, огороженным едва ли полуметровой по высоте сплошной каменной оградой. Домик этот с забором не встроился, а буквально втиснулся, причём чрезвычайно точно, в единственно свободное на улице пространство между двумя четырёхэтажными домами, тоже белокаменными, но, как и почти все в городе, разукрашенными цветными орнаментами вокруг окон, дверей или просто на чистых стенах. Смотрелся домик Асава, конечно, чужеродно, но никто из идущих мимо – а народу на всех улицах была тьма-тьмущая, будто его, наконец, откуда-то выпустили и приказали: гуляй, рванина! – никто из жителей не обращал ни малейшего внимания на невесть каким ветром занесённый сюда дом, быть может даже заменивший собою другой, который стоял здесь прежде.
Как такое могло случиться, Чернов не догадывался, но и не удивлялся случившемуся: что вижу, рассуждал, то существует, а причины – это к Высшим Силам. Другой вопрос его волновал: где остальные вефильские строения, не говоря уж об их жителях? Сказано было: Вефиль – в городе. Где – в городе? Что он, частями, что ли, сюда перенёсся: дом на одной улице, другой дом – на другой и так далее? Вефиль – городок, конечно, небольшой, но всё ж заметный. Куда могли уместиться его дома, палисадники, кактусы-кипарисы, овцы-козы. Храм, наконец, с портретом Бегуна? Город немых (назвал его так Чернов и решил не менять термина: настоящего-то имени города он всё равно не ведал и узнать у молчащих не мог…), «город у реки» был тесным, кучным, напоминающим, как теперь видел Чернов, не русские старые, всё-таки разлапистые города, а европейские, тесные: дом к дому, стена к стене, крыша к крыше. Сколько зданий в Вефиле? Сто? Двести?.. Что-то вроде этого. «Город у реки» много больше. Но даже в большом городе вдруг и ниоткуда взявшиеся двести строений вызвали если бы и не панику у горожан, то по крайней мере лёгкое удивление. Логично? А вот и нет! Никто в этом немом граде ничему не удивляется. Исключение: мальчишка, услышавший от Чернова человеческую речь и в явном страхе исчезнувший.
А вот, кстати, идея! Выйти на улицу и заорать в голос. Что заорать? Вот уж не имеет значения! Слова, слова, слова, как говаривал датский принц. Что сделает местный люд, услышавший (так, так!) чле-но-раз-дель-ну-ю речь? Сойдёт с ума? Уйдёт в бега?.. Что-то Чернова на старые песни повело, не к добру это. А идея богатая, стоит попробовать…
– Вот что, Асав, – решился Чернов, – ты, брат, посиди дома, носа на улицу не показывай, детей и жену никуда не выпускай. А я пойду в город – поговорю с людьми: может быть, кто-то что-то знает…
– С кем поговоришь? – с недоумением спросил Асав. – Там же все немые.
Вот и ещё раз подтверждение, с весёлой злостью подумал Чернов, там, то есть в городе, все, как видно, дали обет молчания. Даже Асав это понял… Или сей обет был навязан им с самого верха?.. Идти и орать, а тем более о чём-то спрашивать смысла не было. Но уж раз заявил намерение…
– Так не глухие же… Сказано в Книге; «Имеющий уши да слышит»…
Никто ему на сей раз цитату не нашёптывал, сам вспомнил хорошо знаемое. Хотя и предполагал: ох, не обязательно цитата верна буквально! Коли вышеназванные уши вышеназванных «имеющих» никогда не слышали человеческой речи, если здешняя телепатия предполагает обмен образами, а не терминами, а терминов для образов просто-напросто не существует, то услышать они услышат, а понять – не поймут.
Впрочем, механизма телепатии Чернов не знал, поскольку в его земном нынешнем мире никакой телепатии всерьёз не существовало, а всякие доморощенные энтузиасты, там и сям возникающие, дружно разоблачались прагматиками из массмедиа.
Конечно, никого ни о чём он спрашивать не решился: не представлял, какая может быть реакция на звук человеческой речи. Опыт с мальцом прошёл без последствий – так то малец! А как среагируют взрослые, да ещё физически сильные, – Сущий ведает. Да ещё о местных правилах поведения Чернов ничего не знал. Короче, шёл молча, посматривал по сторонам, сворачивал налево, сворачивал направо и вдруг наткнулся на очередной вефильский дом. Ну, точно вефильский: тоже двухэтажный, тоже грязно-белый, опять с оградкой и ещё – с мясистым кактусом у входа, тоже проникшим из одного ПВ в другое.
Было б дело в самом Вефиле, покричал бы. А так – подошёл к двери, стукнул деликатно, приоткрыл, втиснулся… И сразу – реакция сработала! – перехватил руку с зажатой в ней деревянной киянкой. Перехватил, выкрутил резко, другой рукой блокировал нападавшего за горло.
– Отпусти, Бегун, – прохрипел придавленный нападавший.
Он понял, на кого напал. Не на того.
Чернов отпустил. Перед ним стоял, потирая горло, бондарь из Вефиля. Чернов его помнил, но имени не знал – не доводилось общаться. Сзади в комнате маячили женщина, жена, и две разновозрастные девочки, дочки.
– Что ж ты на своих нападаешь? – укоризненно спросил Чернов.
– Откуда я знаю, кто сюда ломится, – мрачно сообщил, бондарь. – Может, тать какой… Ты же с улицы, Бегун. Ты же видел, что там за люди…
– Люди как люди.
– Не как люди! Они молчат, как немые, как рыбы. Они не смотрят в глаза. А когда я стал спрашивать, что это за город, все шарахались от меня – хорошо, что не били. Лица у них были… – Не договорил, махнул рукой досадливо: мол, даже объяснять, какие лица, не хочется. – И ещё, Бегун… – помолчал, будто слова искал, – где все? Где наши братья и сёстры? Где город? Почему мы здесь одни?..
– Последнюю фразу – на крике.
И немедленно дочери завыли хором, пустили слёзы, как открыли краны.
– Ну-ка, прекратили вой! – тоже гаркнул Чернов. К месту пословицу вспомнил: – Слезами горю не поможешь… – Подумал: «горе» – это чересчур, никакой надежды. Поправился: – И горя-то пока нет никакого. Это Путь, брат бондарь, а на Пути… сам знаешь.
Брат бондарь ничего про Путь не знал. Но раз Бегун здесь – первое, он не паникует – второе, он утверждает, что горя нет, – третье, то можно если и не успокоиться, то по крайней мере не дёргаться по-пустому. Бегун на то и Бегун, чтобы вывести народ Гананский из любого места и довести до родной земли. Вот если б Бегун пропал – тогда да, тогда впору и заорать благим матом, чтоб все эти немые с ума посходили.
– Ты нас выведешь? – Недолгие мыслительные упражнения выстроились в простенький вопрос.
Ну прямо дети, без всякого умиления подумал Чернов.
– Выведу, выведу. Тебя как зовут, бондарь?
– Дауд. А жену мою – Лаа. А дочерей…
– Погоди, – прервал представление Чернов, – не надо подробностей. Ты, Дауд, носишь славное имя, поэтому и поступать должен соответственно имени. Дома есть еда, питьё?
– Есть немного.
– Вот и сидите, носа не высовывайте. Никого не впускай, – чуть ли не слово в слово повторил то, что недавно наказал Асаву, земляку Дауда. Но финал изменил: – Я вернусь – постучу так… – Постучал по стене костяшками пальцев: три раза подряд, два – с расстановкой. – Понял, Дауд?.. Надеюсь на тебя.
Понимал: вряд ли вернётся, соврал для утешения. Ему здесь ещё бегать и бегать…
Итак, уже два дома. А всё-таки, сколько их всего в Вефиле? Ведь найдёт, к примеру, сотню, уйдёт в Сдвиг, а по Прибытии в новое ПВ окажется; что забыли какого-нибудь очередного Дауда или Саула, вместе со сто первым домом забыли…
И ещё мыслишка проклюнулась – совсем крамольная: а что, если уйти в Сдвиг, не ища никаких вефильских домов, – что тогда случится?.. Жила в нём здравая, как он полагал сейчас, идея, что все в итоге окажутся на новом месте, все до одного, потому что главное для удачного Сдвига – не согнать путешествующих «туристов» в кучку, а самому найти ход в Сдвиг и нырнуть в него очертя голову. Как уже, кстати, не раз случалось: он сам нырял, а «туристы», неведомо где находившиеся, чудесным образом его нагоняли. И всем было счастье.
Но чтоб было счастье, следовало всё же подстраховаться и побродить по городу в поисках новых своих земляков. Идея идеей, а Бегун обязан бегать не только по времени и пространству, но и по полям, лесам, весям и городам. Что он с кое-каким успехом и делает. Как говорится, хуже не будет.
И ещё одно для счастья необходимо: Зрячего встретить. Хотя здесь-то счастье гарантировано. Зрячий сам сказал: захочешь поговорить – вернёшься. То есть ждёт где-то. А пока ждёт, можно и улицы пошерстить.
Чтоб не утомлять никого описанием процесса «шерстения», следует прибегнуть к простому перечислению. Чернов обнаружил: тридцать шесть домов из Вефиля, толково вписанных в городской пейзаж города немых, включая дома Асава и Дауда; двести девятнадцать жителей Вефиля, обитающих в вышеназванных домах, включая женщин, детей и немощных старцев; городской бассейн-колодец, имеющий вполне логичное место на одной из крохотных площадей города немых.
Чернов всерьёз устал, потому что город был хоть и не слишком велик, но и не мал, а улиц в нём, узких, извилистых, путаных, оказалось тьма, так что в сумме городские хождения сложились в длинные километры. Километры Чернову, конечно, нипочём, но когда они проложены в виде лабиринта или узких ходов в муравейнике, то здесь и марафонец выдохнется. Но главное было осознано и выглядело печально: главным было понимание, что Вефиль рассыпался, растёкся по временам и пространствам, а Бегун превратился в генерала с сильно урезанной армией.
Можно было, можно рвануть в Сдвиг, но Чернов всё же опасался, да и Зрячий его где-то ждал.
Чернову осталось лишь свернуть в последний, не исследованный им переулок, перед которым он стоял и не решался сделать шаг, потому что видел: переулок был короток – всего два дома по обеим его сторонам, переулок забирался в гору и, как виделось, упирался прямо в небо. Город заканчивался небом. Метафора пугала, всё-таки пугала, хотя Чернов постоянно убеждал себя в том, что страх в нём давно и прочно умер. Умер-то он умер, а всё ж подаёт иной раз признаки жизни…
Решился, шагнул, миновал дома с наглухо задраенными дверями, будто не жил в них никто, будто не хотел никто обживать самый край, встал на этом самом краю и увидел: зелёный травяной склон, серая река внизу, а за ней, на другом берегу, тоже на взгорье – ещё один город, тоже довольно большой, но какой-то странноватый. Чернов вглядывался в даль (река менее широкой не стала…) и пытался сообразить: что именно его смущает в этом не слишком хорошо в предвечерней дымке видном городе, тоже белом, как Вефиль, как город немых, и вдруг увидел, понял и восхитился ублюдочной фантазии неведомых архитекторов. Или Одного Архитектора. Уж что там находилось внутри, с этого берега точно понять было трудно, но если речь зашла о фантазии и об архитекторах, то город должен был оказаться этаким единым гигантским домом-монолитом – без улиц вообще!
Чернов видел белую (или всё-таки сероватую в дымке…) стену, тянущуюся вдоль берега реки, с прорезанными в ней глазами-окнами, множеством окон, черно глядящих на худо-бедно, но белый свет, стену, построенную уступами – где высотой в два этажа, где – в три, а где и в пять, и в семь, и ещё выше, и снова спускающуюся вниз – к двухэтажию, и снова поднимающуюся. А окна были разбросаны по ней весьма хаотично, как будто их кто-то – ну те же архитекторы-авангардисты – взял в горсть и швырнул и они прилепились к камню, вжились в него – какое где. Так что понятие этажности – это лично черновское понятие, этажность там наблюдалась условная. И как можно жить в квартире (квартире ли?), где, судя по окну следующего этажа, потолок висел на уровне головы, – это вообразить трудновато…
По сути, имел место дом-муравейник, и Чернов всё же рисковал предположить, что этот муравейник и был городом, вольготно расползшимся по всем трём измерениям, а уж как в нём жили люди, как передвигались, что делали – это следовало изучить на месте.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45