А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Молодец, девочка!
~~
– Скажи мне, где ребенок, подменыш! Говори!
Кровь лилась у Другой из ноздрей, слезных протоков и ушей. Щупальца сжались еще сильнее, давя внутренние органы в кашу.
– Не знаю. – Это не было полной ложью.
– Ну-ну, моя талантливая дочка! Ты могла бы выдумать и получше.
– Зачем тебе ребенок?
– Потому что он мой. Это была моя идея – его создать, а плоды деяния должны принадлежать тому, кто его совершил. Потомство моих производителей поможет мне создать новое общество из живых вампиров.
Другая засмеялась, обрызгав Моргана кровью.
– Кретин недоделанный! Ты сам не знаешь, что создал!
– Что ты хочешь этим сказать?
– А то, что ребенок не вампир, идиот! Он серафим!
– Лжешь!
Другая снова засмеялась, только сильнее.
– Видел бы ты свою рожу, когда ты это услышал! В чем дело, покойничек? В штаны наложил?
– Заткнись! Заткнись, будь ты проклята! Перестань смеяться!
– А ты меня заставь!
– Будь ты трижды проклята, Соня Блу! Я хотел оказать тебе милосердие, но теперь я удовлетворюсь, лишь освежевав тебя до костей!
Окровавленное лицо Другой прорезала острая белая ухмылка.
– А с чего ты решил, что я Соня?
~~
Размахивая руками, в библиотеку влетел Несносная Муха.
– Милорд! Милорд!
Лорд Морган не шевельнулся, не издал ни звука, сидя над телом дикарки. Несносная Муха протянул руку и осторожно тронул хозяина за плечо. Правый глаз Моргана выглянул из-подо лба, уставился на Несносную Муху тяжелым гневным взглядом.
– В чем дело? Ты не видишь, что я занят?
– Милорд, пиротик покинул тело! Он поджег дом!
– Что?
– Огонь повсюду! В южном крыле уже рухнули шестой и пятый этажи! Милорд, солнце встает! Надо уйти отсюда, пока не рухнуло все здание!
– А где Хауэлл?
– Я могу только предположить, что доктор и все прочие мертвы, милорд. Никаких следов их я не обнаружил при самом широком сканировании.
– Очень хорошо. Иди и приготовь «ролле». Я сразу приду, только позабочусь о моей... дочери.
– А вот черта с два, мертвяк! – выдохнула Соня, вонзая серебро ножа в незащищенную грудь Моргана.
Морган заверещал, как старая баба, вскочил и стал раздирать свой дорогой костюм. Края раны уже чернели от контакта с серебром.
– Яд! Яд! Ах ты мерзкая девчонка!
Он вопил, сдирая гниющую плоть с груди голыми руками, пытаясь не дать заразе распространиться на все тело.
– Мерзость! Мерзость!
Соня встала, шатаясь. Кровь побежала по затекшим мышцам, а с нею – боль. Она еще раз попыталась полоснуть Моргана, но зрение застилал дым, наполняющий комнату. Несносная Муха схватил своего хозяина и бросился с ним к дверям.
Соня попыталась бежать следом, но голова болела невообразимо. Пройдя несколько шагов, она рухнула на колени, давясь дымом. Морган убегает, и она должна его остановить. Убить. Покончить с этим раз и навсегда. Если она погибнет под тоннами горящих бревен, какая разница? Кто будет оплакивать ее смерть? Кто хотя бы заметит?
Тело тряслось в припадке кашля, и вдруг Соня заметила, как тихо стало в голове. Ехидный голос Другой, ее постоянной спутницы почти двадцать лет, странно молчал.
Осторожно, будто трогая языком больной зуб во рту, Соня шевельнулась, выискивая признаки Другой. Может ли быть, что Морган как-то убил Другую, не тронув Соню?
Ты от меня не избавилась. Пока еще.
Нет, другая не погибла. Но была сильно ранена. Она сейчас казалась слабее, чем десять лет назад.
Ты у меня в долгу.
Соня снова вернулась в горящий дом. Легкие отчаянно искали кислорода в дыму комнаты. Рука Славы лежала на полу, подобрав пальцы, как ножки мертвого паука. Вдруг она дернулась и перевернулась, побежала по персидскому ковру к двери в холл.
Соня заставила себя встать и затряслась в кашле, вдохнув густой белый дым. Она выбралась в холл, почти полностью залитый клубами дыма. Уже слышен был не особо далекий рев огня и детский смех.
Дом задрожал, когда западное крыло «Западни Призраков» провалилось в подвал, и от толчка Соня упала на пол. Там она и лежала, оглушенная, гадая, сгорит она заживо или сначала задохнется в дыму. Сильнее стал слышен детский смех.
Из клубов дыма вынырнули мальчик и девочка в одежде, модной до того, как Мэри Пикфорд стала кумиром всей Америки. Девочку Соня узнала – это был призрак ребенка, которого она уже видела. Дети схватили ее за руки и подняли с пола. Соня решила, что у нее сил нет сопротивляться, к тому же дети, кажется, знали, что делают.
Дети Сьюарда провели ее через дымные комнаты в темный коридор. Соня слышала их давно умершие тонкие голоса, жужжащие в ушах, но слов не могла разобрать. Вскоре они оказались в вывернутой архитектуре внешнего дома «Западни Призраков». Дети Сьюарда вели Соню дальше, и она смутно поняла, что ее ноги больше не касаются пола.
Вдруг раздался отчаянный вой, и путь загородило чудище с двумя головами. Призраки детей ловко отдернули Соню с пути огромного окровавленного топора, которым взмахнуло двуглавое видение. Соня попыталась вырвать руки, но дети не отпускали.
Бормочущий двуглавый убийца вырвал оружие, застрявшее в половице, и собрался занести его снова. И тут засмеялась женщина – легко, весело, – и эхо пошло по пустым комнатам.
Тварь остановилась, прислушиваясь. Морда летучей мыши скривилась в гримасе.
Призрак миссис Сьюард материализовался рядом с ее убийцей. Внезапно схватив голову мужа за волосы, она потянула! Убийца заверещал, как испуганный поросенок, и попытался отмахнуться от миссис Сьюард рукой-топором. Раздался сосущий звук, будто кто-то вытаскивал сапог из болота, и из-под прокаженной шкуры убийцы появились плечи и торс покойного Крейтона Сьюарда.
Убийца заверещал еще громче, когтистые ноги застучали по голым половицам, как у капризного ребенка в истерике, но миссис Сьюард не обращала внимания на возражения мужа. Последним мощным рывком она освободила голое тело Сьюарда от его демонического близнеца. Лишенный невольного симбионта, демон рухнул выпотрошенным вороньим пугалом, и тело его превратилось в бесформенную эктоплазму.
Покойник задрожал, как новорожденный теленок, и обнял убитую жену, прижавшись лицом к ее груди. Соня тупо смотрела на обнимающуюся пару, воссоединившуюся впервые с той страшной ночи 1907 года, когда Крейтон Сьюард в момент слабости заключил неудачную сделку, покупая себе гений художника.
Миссис Сьюард, уже с неискалеченным лицом, наклонилась и провела прозрачными губами по щеке Сони.
Соню подняло в воздух, пронесло, вертя, через вереницу комнат, как пушечное ядро, а в ушах стоял треск падающих стен и проваливающихся перекрытий. Окно треснуло за секунду до того, как Соню выбросило из него в переплетение разросшихся розовых кустов.
Перед тем как потерять сознание, она успела проползти еще несколько ярдов. Успела смутно заметить, как очередная труба «Западни Призраков» кувыркнулась в громе кирпича и извести. Она знала, что ей грозит опасность, что внешняя стена может на нее упасть, но почему-то это было не важно.
Он удрал. После всех этих лет поисков по всем городам мира она его поймала, ощутила его кровь, его боль... и упустила. Она была так близко к цели...
– Соня! Слава Богу, я тебя нашел!
Она прищурилась, разглядывая склонившегося над ней человека.
– Палмер, это ты?
У него был такой вид, будто его отлупили клюшкой для гольфа, лицо вымазано сажей, он вонял дымом, и он был самым красивым, что видела Соня за все свои жизни.
– Нет, детка, Пасхальный Зайчик!
Он поцеловал ее в окровавленный лоб и помог ей встать. Отойдя от дома подальше, они повернулись посмотреть на его предсмертные судороги. «Западня Призраков» пылала, как рассветное солнце.
– Смотри, – шепнул Палмер, показывая на взлетающие к небу дым и искры.
Соня глянула. Светлые контуры семьи Сьюардов поднимались с восходящим потоком, а с ними – знакомая фигура с длинными развевающимися волосами и луноликий человек в хлопающем полами белом халате, прижимающий к груди изуродованного младенца. Секунда – и они исчезли, пропали в копоти, дыму и светлеющем небе.
– Не буду спрашивать, почему ты не на самолете в Юкатан. Я рада, что ты здесь, Палмер. – Она ткнулась лбом ему в плечо. – Вести можешь? Ключи у меня...
– Это не важно, Соня. Наша машинка под парой тонн кирпича. Похоже, нам придется топать до деревни, а там ловить автобус до Сан-Франциско.
Соня испустила тяжелый вздох и взяла его за руку:
– Что ж, тогда потопали?
Выйдя на проселочную дорогу, Палмер услышал за собой хруст гравия под шинами. Он успел повернуться и увидеть винного цвета «роллс» с густо тонированными окнами, летящий на них. За рулем сидел китаец с забинтованной головой, и бинты были вымазаны сажей. Не думая, Палмер схватил Соню за руку и нырнул в кювет. «Роллс» пролетел мимо, рассыпая гравий из-под шин.
Палмер и Соня выбрались из кювета на обочину. Хвостовые огни лимузина мигнули и растаяли в тумане раннего утра.
~~
Морган лежал на полу машины, завернутый в одеяла и свернувшись в эмбриональной позе. Грудь еще горела, но он был уверен, что успел выдрать все пораженные серебром ткани раньше, чем яд мог проникнуть в центральную нервную систему. А грудь заживет. Может, даже шрама не останется. К сожалению, о лице этого нельзя было сказать.
Потрогав щеку, Морган застонал. Раны, нанесенные серебряным оружием, никогда по-настоящему не заживают и всегда оставляют уродливые шрамы. Но не это было самым худшим. Изувеченная плоть – это мелочь по сравнению с тем, что эта сука с ним сделала.
Лорд Морган снова застонал и крепче завернулся в одеяла. Сломанные кости срастутся, поврежденные органы регенерируют, даже отрезанная конечность в свое время отрастет. Но от ран, нанесенных его духу, исцеления не будет. Будет только распространяться инфекция.
Лорд Морган, бывший слуга Инквизиции и бывший сотрудник гестапо, лежал на полу своей машины и думал о страшной болезни, которую люди называют Любовь.
Эпилог
Мерида, Юкатан
Разум человека, растянутый новой идеей, уже не может вернуться к прежним размерам.
Оливер Уэнделл Холмс
– Папа, динь! Папа, динь!
Лит со всей скоростью, которую позволяли ей развить пухлые подгузники, бежала из-за угла. Рубашка с ярким слоненком была вымазана грязью, и, судя по испачканной столовой ложке, девочка опять копалась на заднем дворе.
– Ах ты поросенок! – засмеялся Палмер, хватая ребенка за пузо и переворачивая в воздухе. Лит смеялась и дергалась, веселая, как щенок. Неплохо для девятимесячного малыша. – А кому нельзя к дороге выходить?
Он положил Лит в гамак, висящий на крыльце, и направился к почтовому ящику у подножия холма. Про себя заметил, что надо будет съездить в город на «лендровере» и купить материалов на изгородь. Лит для своего возраста была развитым ребенком, но все равно очень любила выбегать к дороге, когда слышала звонок почтальона. Любила получать письма.
Из асьенды вышел темный оборванный силуэт и остановился рядом с гамаком Лит. К смеху девочки присоединились звоночки хрустальных колокольчиков и чириканье дельфинов.
Палмер шел к дому, разбирая письма. Два из бутиков Калифорнии и Нью-Йорка, каждый с запросом на еще три контейнера с панорамой «Дня мертвых», карнавальных лент и масок ручной работы. Пакет, адресованный Лит, с кучей азиатских марок, и открытка от Сони.
– Смотри, детка! Тетя Блу прислала тебе подарок!
Палмер протянул пакет девочке, лежащей на коленях серафима. Тут же веранду усеяли обрывки оберточной бумаги, а Лит уже играла с куклой, одетой в синее кимоно. Крашеные кукурузные волосы куклы были убраны сложной прической гейши.
Палмер глянул на открытку с панорамным видом центра ночного Токио, потом перевернул ее, чтобы прочесть письмо. Ни обращения, ни подписи. Как всегда.
«Никаких признаков М. Но я уже ближе. Химера все сильнее волнуется. Чует своего бывшего хозяина. Шрам затрудняет мне возможность менять личность. Ходят слухи о зверствах на материке. М.? Надеюсь быть дома к Рождеству. Скучаю».
Палмер поднял глаза от почтовой карточки на серафима.
– Ничего нового, Фидо. Все то же. – Серафим кивнул, хотя Палмеру трудно было судить, что тот понял. – Лит, детка, шли бы вы с Фидо играть в патио? А то мне работать надо.
Лит кивнула темной головкой, блеснула золотистыми глазами в свете дня и выпрыгнула из гамака, волоча за собой седеющего серафима. Палмер улыбнулся вслед этой невероятной парочке – коричневое дитя природы и опустившийся бродяга, – которая скрылась за углом. Фидо тащился за Лит, как ручной медведь.
Уже столько времени прошло, и тем не менее трудно было все это понять. Год назад ему светило от двадцати лет до пожизненного. Сейчас он живет жизнью американского эмигранта, прилично зарабатывая на продаже искусства Мексики и Центральной Америки в шикарные бутики и галереи за северной границей. И еще оказалось, что он чертовски хороший отец. Да, многое может измениться за год, подумал Палмер, рассеянно трогая нефритовую клипсу в ухе.
Они с Соней пару недель как обосновались в Юкатане, и тут снова появилась Лит. Вот только что в патио было пусто, и сразу там оказались Лит и серафим. Девочке не было еще месяца, но она уже ползала и лепетала.
Когда стало очевидно, что серафим никуда не собирается, Соня решила, что может продолжать охоту. Палмер знал, что серафим ее нервирует: ему самому далеко не сразу удалось привыкнуть к присутствию этого создания. Почему-то стало проще, когда он прозвал серафима Фидо. Вроде бы эта кличка ему подходила.
Соня время от времени возникала на пороге без предупреждения, но с экзотическими игрушками для «племянницы», и ей всегда были рады. Лит она обожала, но больше нескольких дней вынести общество Фидо не могла.
Когда она приезжала, они с Палмером лежали, обнявшись, в гамаке и слушали ночных птиц. В каком-то странном смысле это были идиллические отношения.
В последний раз Соня с веселым удивлением обнаружила у него на груди ритуальную татуировку.
– Что это? – спросила она. – Решил стать первобытным на современном уровне?
– Решил сделать татуировку, чтобы скрыть шрам от операции.
– В самом деле?
– Отчасти. К тому же она сочетается с рисунком шрамов, что ты оставила у меня на спине.
Она помолчала.
– Ты еще видишь те сны?
– Иногда. Они стали сильнее с тех пор, как рука вернулась.
– Рука?
– Ага. Хочешь верь, хочешь не верь, но пару недель назад меня разбудил стук в окно. Сначала я думал, что это птица. Потом увидел ее на подоконнике. Та рука, что дал тебе Ли Лиджинг, скреблась в стекло и просилась в дом!
– И что ты сделал?
– Впустил.
– И ты не боялся?
Палмер пожал плечами:
– Я слыхал про собак, которые в поисках своей пропавшей семьи пересекали континент, так чем шестипалая рука хуже? А к тому же она ничего не делает, только прячется под диваном. У моей мамы была точно такая собачка чихуахуа. По мне, уж лучше живая отрезанная рука, чем комнатная собачка.
– Не стану спорить. Так что означает эта татуировка?
– Старик майя, который ее делал, сказал, что это была когда-то печать Хан Балам, Повелителей Ягуаров.
Только он не сказал Соне, что хотя по-испански лучше говорить не стал, зато бегло изъясняется на ланкондоамском, языке детей Кетцалькоатля, и бросил свои любимые сигареты «Шерман» ради здоровенных галлюциногенных сигар, которые любили индейцы-майя.
Разговор был три месяца назад. Интересно, что она сказала бы про серьги?
Палмер вернулся к работе и стал паковать контейнер, время от времени отхлебывая лимонад из кувшина. По немощеной дороге прошел крестьянин-кампесино, направляясь за три мили к шоссе, где бегал старый развалюха-автобус, подвозивший людей до города.
Палмер насторожился при виде сутулого немытого человека в традиционных белых штанах и рубашке, с мачете на поясе. Он быстро просканировал кампесино, заглянул в его мысли, оценил ауру – нет ли в ней чего-то от Притворщика.
К счастью для кампесино, он был именно тем, кем и выглядел, – крестьянин, едущий в город. До автобуса в Мериду он доживет. Палмер вздохнул с облегчением. Он не любил убивать, даже Притворщиков, но никогда, ни на секунду не имел права ослабить бдительность. Как всякий хороший отец, он знал, что в джунглях рыщут ягуары, жаждущие крови детей.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24