А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– И повернулась к зеркалу, чтобы в последний раз поправить призрачную бретельку под правым плечиком блузки.
– Пять центов на раздевалку, – попросил Бобби. – Не могла бы ты хоть…
– Да, вероятно, могу вообразить, – сказала она, отчеканивая каждое слово Обычно, перед тем как идти на работу, она румянилась, но в это утро не вся краска на ее лице была из косметички, и Бобби, как ни был он рассержен, понимал, что ему лучше держать ухо востро. Если он выйдет из себя, как это умеет она, то просидит тут в душной пустой квартире весь день – чтобы не смел шагу ступить, даже в вестибюль.
Мать схватила сумочку со стола, раздавила сигарету так, что фильтр лопнул, потом обернулась и посмотрела на него.
– Скажи я тебе: “А на этой неделе мы вовсе не будем есть, потому что я увидела такую пару туфель, что не могла их не купить!” – что бы ты подумал?
"Я бы подумал, что ты врунья, – подумал Бобби. – И я бы сказал, мам, раз ты на такой мели, как насчет каталога “Сирса” на верхней полке твоего шкафа? Того, в котором к рекламе белья посередке приклеены скотчем долларовые бумажки и пятидолларовые бумажки – и даже десяти, а то и двадцати? А как насчет голубого кувшинчика в посудном шкафчике на кухне, того, который задвинут в самый дальний угол позади треснутого соусника? Голубого кувшинчика, в который ты складываешь четвертаки, куда ты их складывала с тех пор, как умер мой отец? А когда кувшинчик наполняется, ты высыпаешь монеты, идешь с ними в банк и обмениваешь на бумажки, а бумажки отправляются в каталог, верно? Приклеиваются к странице нижнего белья в книжке, чего твоя душа пожелает”.
Но он ничего этого не сказал, только потупил на кеды глаза, которые жгло.
– Мне приходится выбирать, – сказала она. – И если ты такой большой, что уже можешь работать, сыночек мой, то и ты должен выбирать. Ты думаешь, мне нравится говорить тебе это?
"Не то чтобы, – думал Бобби, глядя на свои кеды и закусывая губу, которая норовила оттопыриться и начать всхлипывать по-ребячьи. – Не то чтобы, но не думаю, что тебе так уж неприятно”.
– Будь мы Толстосумы, я бы дала тебе пять долларов протранжирить на пляже. Черт! И десять дала бы. Тебе не пришлось бы позаимствовать из своей “велосипедной” банки, если бы тебе захотелось повертеть свою миленькую девочку в Мертвой Петле…
«Она не моя девочка! – закричал Бобби на мать внутри себя. – ОНА НЕ МОЯ МИЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА!»
– ..или покатать ее по “русским горкам”. Но, конечно, будь мы Толстосумы, тебе не пришлось бы копить на велосипед, верно? – Ее голос становился все пронзительнее, пронзительнее. Что бы ни грызло ее последние месяцы, теперь грозило вырваться наружу, брызжа пеной, будто шипучка, разъедая, будто кислота. – Не знаю, заметил ли ты это, но твой отец не то чтобы нас очень обеспечил, и я делаю, что могу. Я кормлю тебя одеваю, я заплатила за тебя в Стерлинг-Хаус, чтобы ты мог играть в бейсбол, пока я копаюсь среди бумаг в душной конторе. Тебя пригласили поехать на пляж вместе с другими детьми, и я очень счастлива за тебя, но как ты профинансируешь этот свой день отдыха – твое дело. Если хочешь кататься на аттракционах, возьми деньги из своей банки и прокатай их. Если не хочешь, так просто играй на пляже или оставайся дома. Мне все равно. Я просто хочу, чтобы ты перестал клянчить. Не выношу, когда ты клянчишь и хнычешь. Совсем как… – Она умолкла, вздохнула, открыла сумочку, вынула сигареты. – Не выношу, когда ты клянчишь и хнычешь, – повторила она. “Совсем как твой отец” – вот чего она не договорила.
– Так в чем дело, розан белый? – спросила она. – Ты все сказал?
Бобби молчал, ему жгло щеки, жгло глаза, он смотрел на свои кеды и напрягал всю силу воли, чтобы не разнюниться. В эту минуту стоило ему всхлипнуть совсем чуть-чуть – и почти наверное ему пришлось бы до ночи сидеть взаперти: она по-настоящему взбесилась и только ждала, к чему бы прицепиться. Но если бы надо было удерживать только всхлипы! Ему хотелось заорать на нее, что лучше он будет похож на отца, чем на нее, старую сквалыжницу и жмотиху, которая на жалкий пятицентовик не расщедрится. Ну и что, если покойный не такой уж замечательный Рэндолл Гарфилд их не обеспечил? Почему она всегда говорит так, будто это его вина? Кто вышел за него замуж?
– Ты уверен, Бобби-бой? Больше ты не намерен нахально огрызаться? – В ее голосе зазвучала самая опасная нота, своего рода хрупкая веселость. Если не знать ее, можно было бы подумать, что она в добром настроении.
Бобби уставился на свои кеды и больше ничего не сказал. Запер все всхлипы, все гневные слова у себя в горле и ничего не сказал. Между ними колыхалось молчание. Он чувствовал запах ее сигареты – и всех вчерашних сигарет, и тех, которые были выкурены в другие вечера, когда она не столько смотрела на экран телевизора, сколько сквозь него, ожидая, чтобы зазвонил телефон.
– Ладно, думается, мы все выяснили, – сказала она, дав ему секунд пятнадцать на то, чтобы открыть рот и вякнуть что-нибудь такое. – Приятно провести день, Бобби. – Она вышла, не поцеловав его.
Бобби подошел к открытому окну (по его лицу теперь текли слезы, но он их словно не замечал), отдернул занавеску и смотрел, как она, стуча каблучками, идет к Коммонволф-стрит. Он сделал пару глубоких влажных вздохов и пошел на кухню. Поглядел в угол на шкафчик, где за соусником прятался голубой кувшинчик. Можно было бы взять пару монет – точного счета она не вела и не заметила бы пропажи трех-четырех четвертаков, но он не захотел. Тратить их было бы неприятно. Он не очень понимал, откуда он это знает, но знал твердо. Знал даже в девять лет, когда обнаружил спрятанный в шкафчике кувшинчик с мелочью. Поэтому, испытывая скорее сожаление, чем праведную гордость, он пошел к себе в комнату и вместо этого посмотрел на “велобанку”.
Ему пришло в голову, что она была права – он может взять чуточку из скопленных денег, чтобы потратить в Сейвин-Роке. Возможно, из-за этого ему потребуется лишний месяц, чтобы собрать нужную сумму, но, во всяком случае, тратить эти деньги будет приятно. И еще кое-что. Если он не возьмет денег из банка, а будет только копить и экономить, значит, он такой же, как она.
Это решило дело. Бобби выудил из банки пять десятицентовиков, положил их в карман, а сверху накрыл бумажным носовым платком, чтобы они не выкатились, если он побежит, а потом кончил собирать вещи для пляжа. Вскоре он уже насвистывал, и Тед спустился посмотреть, чего это он.
– Отчаливаете, капитан Гарфилд? Бобби кивнул.
– Сейвин-Рок – клевое местечко. Аттракционы, понимаете? И вообще.
– Понимаю. Повеселись, Бобби, но только смотри, не свались откуда-нибудь.
Бобби пошел к двери, потом оглянулся на Теда, который стоял в шлепанцах на нижней ступеньке лестницы.
– А почему бы вам не посидеть на крыльце? – спросил Бобби. – В доме жарища будет страшная, спорим?
– Может быть. – Тед улыбнулся. – Но, думается, я посижу у себя.
– Вы ничего себя чувствуете?
– Отлично, Бобби. Лучше некуда.
Переходя на герберовскую сторону Броуд-стрит, Бобби вдруг понял, что жалеет Теда, который прячется в своей душной комнатушке без всякой причины. Ведь без причины же, верно? Это ясно. Даже если и существуют низкие люди, разъезжающие где-то (“На западе, – подумал он, – они прочесывают запад”), так на кой им старый пенсионер вроде Теда?

***

Вначале ссора с матерью его немножко угнетала (Рионда Хьюсон, толстая красивая подруга миссис Гербер, обвинила его в том, что он “нос на квинту повесил” – что бы это там ни означало, – а потом принялась щекотать ему бока и под мышками, пока Бобби не засмеялся из чистой самозащиты), но на пляже он почувствовал себя лучше – снова самим собой.
Хотя сезон еще только начинался, Сейвин-Рок уже мчался вперед на всех парах – карусель вертелась, Бешеная Мышь ревела, малышня визжала, из динамиков перед павильоном жестяно вырывался рок-н-ролл, из киосков вопили зазывалы. Салл-Джон не выиграл мишку, которого хотел, выбив только две из оставшихся трех деревянных бутылок (Рионда заявила, что в некоторых ко дну присобачены грузила, чтобы они опрокидывались только, если шар попадал в самый центр), но тип, распоряжавшийся там, все равно вручил ему очень даже клевый приз – смешного муравьеда из желтого плюша. Эс-Джей тут же подарил его маме Кэрол. Анита засмеялась, потискала его и сказала, что он самый лучший мальчик на свете, и будь он на пятнадцать лет постарше, она бы тут же вышла за него замуж и стала двоемужницей. Салл-Джон покраснел так, что стал совсем лиловым.
Бобби попробовал набрасывать кольца и промазал все три раза. В тире ему повезло больше: он разбил две тарелочки и получил маленького плюшевого медвежонка. Он отдал его Йену-Соплюшке, который против обыкновения вел себя хорошо – не ревел, не мочил штанишки и не пытался дать Саллу или Бобби по яйцам. Йен прижал медвежонка к животу и посмотрел на Бобби так, будто Бобби был Богом.
– Чудесный мишка, и Йен в него просто влюбился, – сказала Анита. – Но разве ты не хочешь подарить его своей маме?
– Не-а, она игрушки не любит. Я бы выиграл для нес духи, Он и Салл-Джон стали подначивать друг друга прокатиться на Бешеной Мыши и в конце концов решились оба, и, когда их вагонетка слетала с очередного спуска, оба упоенно завывали в твердой и одновременной уверенности, что будут жить вечно и вот сейчас умрут. Потом они покатались в Чайных Чашках, покружились в Мертвых Петлях, а когда у Бобби остались последние пятнадцать центов, он оказался в кабинке Колеса Обозрения вместе с Кэрол. Их кабинка остановилась в самой верхней точке, чуть покачиваясь, и ему стало немножко нехорошо в животе. Слева от него Атлантика накатывалась на берег рядами белогривых волн. Пляж был таким же белым, океан немыслимо синим. По его поверхности шелком расстилался солнечный свет. Прямо под ними тянулась главная аллея. Из динамиков ввысь возносился голос Фрэдди Кэннона:
"Она из Таласси, у нее мировые шасси”.
– Все там внизу такое маленькое, – сказала Кэрол. Каким-то тоже маленьким голосом, необычным для нее.
– Не бойся, это самый безопасный аттракцион. На нем малышню крутили бы, не будь он таким высоким.
Во многих отношениях Кэрол была самой старшей из них троих – твердой, уверенной в себе, – ну, как в тот день, когда она заставила Эс-Джея нести ее книги за то, что он ругался, – но теперь лицо у нее стало совсем как у младенца: круглым, чуть бледноватым, с парой голубых испуганных глаз, занимающих чуть не половину его. Сам не зная как, Бобби наклонился, прижал рот к ее рту и поцеловал ее. Когда он выпрямился, глаза у нее стали еще больше.
– Самый безопасный аттракцион, – сказал он и ухмыльнулся.
– Еще раз! – Это же был ее первый настоящий поцелуй! Она его получила в Сейвин-Рок в первую субботу летних каникул и даже не успела ничего сообразить. Вот что она думала, вот почему хотела, чтобы он еще раз…
– Да ну… – сказал Бобби. Хотя.., здесь, на верхотуре, кто мог увидеть их и обозвать его девчоночником?
– Не слабо?
– А ты не скажешь?
– Нет, ей-богу! Ну, давай же! Скорее, пока мы не спустились.
И он поцеловал ее еще раз. Губы у нее были гладенькие и крепко сжатые, горячие от солнца. Тут колесо снова завертелось, и он оторвался от них. На секунду Кэрол положила голову ему на грудь.
– Спасибо, Бобби, – сказала она, – До чего хорошо было. Лучше не бывает.
– Я тоже так подумал.
Они немножко отодвинулись друг от друга, а когда их кабинка остановилась и татуированный служитель отодвинул защелку, Бобби вылез и, не оглядываясь, побежал туда, где стоял Эс-Джей. И все-таки он уже знал, что самым лучшим в этот день будет то, как он поцеловал Кэрол на самом верху Колеса Обозрения. Это был и его первый настоящий поцелуй, и Бобби навсегда запомнил ощущение ее губ, прижатых к его губам, – сухих и гладеньких нагретых солнцем. Это был поцелуй, по которому будут взвешены все остальные поцелуи в его жизни – и найдены очень легкими.

***

Около трех часов миссис Гербер сказала, чтобы они начали собираться – пора домой. Кэрол символически запротестовала – “Да ну, мам!” – и начала подбирать валяющиеся игрушки и другие вещи. Подружки помогали ей, и даже Йен немножко помог (отказываясь выпустить из рук облепленного песком медвежонка, даже когда поднимал и носил). Бобби полуожидал, что Кэрол будет липнуть к нему до конца дня, и не сомневался, что она расскажет подругам про поцелуй на Колесе Обозрения (он ведь сразу поймет, когда увидит, как они собрались в кружок, хихикают в ладошки и бросают на него ехидные многозначительные взгляды), но не произошло ни того ни другого. Хотя несколько раз он ловил ее на том, что она смотрит на него, и несколько раз ловил себя на том, что исподтишка поглядывает на нее. Ему все время вспоминалось, какими были ее глаза там, наверху. Какими большими и испуганными. А он взял и поцеловал ее. Здорово!
Бобби и Салл взяли большую часть пляжных сумок.
– Молодцы мулы! Но-о-о! – со смехом закричала Рионда, когда они поднимались по ступенькам с пляжа на набережную. Под слоем кольдкрема, которым были намазаны ее лицо и плечи, она была красная, как вареный рак, и со стонами жаловалась Аните Гербер, что ночью глаз не сомкнет: если не солнечный ожог, так пляжные деликатесы не дадут ей уснуть.
– Так кто же тебя заставлял съесть четыре немецкие сосиски и два пончика? – сказала миссис Гербер с раздражением в голосе, какого Бобби прежде у нее не замечал. Она устала, решил он. Да и сам он немножко обалдел от солнца. Спина горела, в носки набился песок. Пляжные сумки, которыми он обвесился, болтались и стукались друг о друга.
– Но еда тут такая вкууууусная, – грустно возразила Рионда. Бобби засмеялся. Он ничего не мог с собой поделать.
Они медленно шли по главной аллее к незаасфальтированной стоянке машин, не обращая больше никакого внимания на аттракционы. Зазывалы бросали на них взгляд-другой, а потом смотрели мимо в поисках свежей крови. Тратить время на компании, нагруженные сумками и бредущие к автостоянке, не имело никакого смысла.
В самом конце аллеи слева стоял тощий человек в широких голубых бермудских шортах, перепоясанной рубашке и котелке. Котелок был старый, порыжелый, но лихо заломлен, А за ленту был засунут пластмассовый подсолнух. Он был очень смешным, и девочкам наконец выпал случай прикрыть рты ладошками и захихикать.
Он посмотрел на них с видом человека, которого еще и не так обхихикивали, и улыбнулся в ответ. От этого Кэрол и ее подруги захихикали еще сильнее. Человек в котелке, все еще улыбаясь, развел руками над импровизированным столиком, за которым стоял лист фибергласа на двух ярко-оранжевых козлах. На фибергласе лежали три карты, красными рубашками вверх. Он перевернул их быстрым изящным движением. Пальцы у него были длинные и абсолютно белые, заметил Бобби. Ни загара, ни красноты.
В середине лежала дама червей. Человек в котелке поднял ее, показал им, ловко крутя ее в пальцах.
– Найдите даму в красном, cherchez la femme rouge – вот что вам надо сделать, только это и ничего больше, – сказал он, – легче легкого, проще простого, легче, чем котенку связать попонку. – Он поманил Ивонну Лавинг. – Ну-ка, куколка, подойди, покажи им, как это делается.
Ивонна, все еще хихикая и краснея до корней черных волос, попятилась к Рионде и пробормотала, что у нее не осталось денег на игры – она все истратила.
– Нет проблем, – сказал человек в котелке. – Это просто показ, куколка, я хочу, чтобы твоя мамочка и ее подруга увидели, как все просто.
– Тут моей мамочки нет, – сказала Ивонна, однако шагнула вперед.
– Нам правда надо ехать, Ивви, не то мы обязательно попадем в затор, – сказала миссис Гербер.
– Нет, погоди минуточку, это ведь забавно, – сказала Рионда. – Рулетка из трех карт. Выглядит просто, как он и говорит, но если не поостережешься, начнешь отыгрываться и отправишься домой без гроша.
Человек в котелке посмотрел на нее с упреком, сменившимся на ухмылку до ушей. Ухмылка низкого человека, внезапно подумал Боб§и. Не из тех, кого боится Тед, но все равно низкого.
– Мне совершенно ясно, – сказал человек в котелке, – что в прошлом вы оказались жертвой мошенника. Хотя как у кого-то могло хватить жестокости обмануть такую классную красавицу, я просто вообразить не могу.
Классная красавица – семь на восемь или около того, двести фунтов или около того, плечи и лицо намазаны толстым слоем “Пондса” – радостно засмеялась.
– Хватит трепа, покажи девочке, как это делается. И ты что – всерьез меня уверяешь, что это законно?
Человек за столиком откинул голову и тоже засмеялся.
– В конце главной аллеи все законно, пока тебя не сцапали и не вышвырнули вон.., как вам, думается мне, хорошо известно. Ну-ка, куколка, как тебя зовут?
– Ивонна, – сказала она голосом, который Бобби едва расслышал.

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":
Полная версия книги 'Сердца в Атлантиде'



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10