А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В качестве холодной закуски она подает хлюпающий звук фаршированных грибов. Любимое блюдо Чарли. Она любит все с грибным вкусом, я думаю. Она также подает салат-оркестр, с хрустящими овощами, хрустящими сухариками и чавкающим соусом. Они внимательно слушают пищу, когда едят. Это традиция Дня Звука.
* * *
Я возвращаюсь в свое тело. Радостно трепеща при мысли о девушке, которая спит рядом. Моя рука сжимает голубую щеку, потом нежно гладит. Она не просыпается.
Голубые женщины крепко спят. Для выживания им нужен секс, для наслаждения – сон. Поэтому их жизни представляют собой полное совершенство. Я бы хотел, чтобы культура человечества больше походила на их культуру. К тому же голубые женщины – это роботы, а люди – скорее антироботы (что бы это ни значило). У людей так много эмоций и недостатков.
Скребущий звук не прекращается. Он сосредоточен в углу стены, у которой стоит кровать. Голубая женщина не просыпается, хотя кто-то скребется прямо у нее под ухом. Очень, очень глубокий сон…
Царапанье/шорох переходит в скрежет, потом в рвущиеся звуки и в конце концов в буханье/грохот. Он старается попасть через стену в мою каморку, в мою постель, к моей голубой женщине. Потом раздается треск. В углу стена трескается, вот сейчас проберется… Я вижу черноту. Вижу, как она лезет из стены. Может быть, это крыса или тысячная армия жуков. Прорывается из своего мира в мой.
Трещина расширяется, чернота разливается. Но в ней ничто не движется…
* * *
Мистер Смерть входит как зомби, той походкой, какой, по моему мнению, приходит смерть. Но это не засохший скелет, а мужчина в обычном костюме, среднестатистический американец. День пасмурный, но он мокрый от пота, нервный. На лице застыло выражение ужаса.
Мадам Смерть улыбается и говорит:
– Здравствуй, дорогой. – Но остальные – мои друзья и две девочки – хмурятся и ничего не говорят.
Приносящий смерть, по сути, обычный человек, хорошо одетый, ухоженный, хорошо образованный, средний. Этого я не ожидал. Он совсем как любой другой отец, ну, кроме отца Нэн, алкоголика.
Все осторожно наблюдают за тем, как он садится за стол и начинает плакать, увлажняя скатерть, издавая хныкающие звуки.
Мадам Смерть улыбается, так беззаботно – естественная реакция на что бы то ни было. А может быть, она уже потеряла свою душу.
Мужчина ничего не говорит. Он просто плачет.
И плачет.
* * *
Мое тело:
Что-то появляется из дыры около моей кровати. Это маленький человечек, размером с игрушечного солдатика, похожий на таракана. Человек-таракан. Смотрит на меня, держа кирку, которой он и проломил мою стену. Мелкие паучьи глазки.
Люди-тараканы выглядят как люди, но обладают многими признаками тараканов. Они такого же размера, тоже питаются дерьмом и живут в стенах. Миллионы особей живут буквально друг на друге, потому что их племена ОГРОМНЫ. Одна самка может родить минимум сотню детей зараз, а размножение – это их основной вид деятельности. Каждый человек-таракан живет сто – двести лет и, как правило, дает жизнь двум тысячам детей.
Все самцы бросают партнерш после соития, и все матери бросают детей после родов. Пока дети маленькие, их воспитывает школа, на протяжении двадцати лет. Тараканьи люди обладают тем же уровнем интеллекта, что обычные люди, но не используют его в интеллектуальной сфере. Они предпочитают докучать более крупным существам, есть говно и трахаться, чтобы еще больше тварей расселялось по стенам.
У них долгие, но пустые жизни. Весь смысл их существования заключается в ведении образа жизни насекомого. Но в измерении людей-тараканов млекопитающие имеют размеры насекомых, а насекомые – размеры млекопитающих, так что у них, видимо, нет стимула самосовершенствоваться.
– Надвигается гроза, – говорит мне мужичок-насекомое. – Плохая гроза.
Я киваю ему, и маленький человечек улыбается.
Он забирается ко мне на кровать, затем по волосам моей голубой женщины ей на плечо, потом через шею на грудь. Тут он усаживается, опираясь спиной на мягкую округлость безбрежной груди, ее механическое сердце пульсирует прямо под ним, массажируя спину и ягодицы. Он урчит:
– Как уютно.
Я не знаю, стоит ли мне говорить с этим человечком, вкатившимся в мой мир на колесах. Он говорит:
– Прошу прощения за стену, но мы искали выход.
– Вы живете в стене?
Он не отвечает. Говорит:
– Будет много молний, много ветра и огня, много людей сойдет с ума, много людей умрет.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.
– Деточка Земля хочет поиграться.
* * *
Голубая женщина просыпается оттого, что маленький человечек сидит у нее на груди, не испугавшись его появления. Она спокойна. Она берет его в руки, смотрит, изучает.
– Невинное и любопытное дитя, – говорю я про себя. Вдруг она швыряет человечка об стену. Крик, у него ломается шея, позвоночник, отрываются внутренности, и маленькое тело плюхается на пол, обмякшее и мертвое.
Ее голубое лицо опускается мне на руку. Ее рот широко открыт. Жидкость, которая изливается из него, холодна как лед и дурно пахнет.
* * *
Божье око:
Мистер Смерть перестает плакать. Он смотрит на своих зрителей, на бесчувственные улыбки детей и жены. Водка молчит и тоже не выражает никаких чувств. Нэн и Джин, кажется, обеспокоены, но, возможно, лишь потому, что он – единственная надежда Джина. В комнате тускло. Вокруг всегда тускло, когда сидишь за столом лицом к смерти.
Смерть говорит:
– Я убил его… Своего собственного сына. – Он под нимает глаза на Джина, кривя губы. Его слова превращаются в неясные причитания, черные слезы катятся из глаз. – Его чуть не сбила машина, и я оттолкнул его с дороги… Я пытался спасти ему жизнь… Я не хотел… Но мое прикосновение его убило.
Он снова начинает плакать. Жена проявляет немного сочувствия – вне обыкновения, – но не так много, как должна бы. Она не пролила ни слезинки.
Джин говорит:
– Но я был убит, а до сих пор не умер. Как мог умереть твой сын?
Смерть отвечает:
– Ты не умер, потому что я не прикасался к тебе. Бог, мой отец, уволил меня и приказал мне никогда больше не прикасаться ни к чьему телу. Именно мое прикосновение убивает тело и посылает душу к месту назначения. Без моего прикосновения умершие становятся зомби, как ты. Когда мое прикосновение убило моего сына, его душа покинула тело и попала в Волм, чтобы стать энергией. Он ушел от нас. В забвение.
– Кстати, – Джин прерывает его, как будто Смерть говорил о погоде, и показывает на беднягу Завтрак, которая покачивается синхронно с дредами на его голове. – Твой брат-близнец прикоснулся к моей руке. Ты можешь тоже прикоснуться к ней, чтобы забрать жизнь обратно?
– Я не могу вам помочь, – хнычет Смерть. Потом он встает и показывает свои руки. Их нет. Они не отрезаны, их просто нет. Ни следов крови, ни ран. Это просто культи, как будто он таким родился.
Смерть говорит:
– Я больше никогда ни к кому не прикоснусь.
Одна из его дочек хихикает.
* * *
В момент, когда Джин протягивает руку с тарелкой, запястье, соединяющее его с Завтраком, догнивает и кость ломается под тяжестью Завтрака. Она падает в тарелку с праздничным обедом Джина и начинает танцевать от счастья.
Сначала обе девочки смеются, за ними мадам Смерть, все друзья Джина и даже несчастный мистер Смерть начинают подхихикивать – все из-за танцующей руки-демона.
Джин не отвечает. Его глаза застыли, как будто он в трансе.
Потом Джин медленно мигает и встряхивает головой, таращась на развеселых окружающих. Поморгав еще немного, он тоже начинает хихикать. Но вместо смеха из его рта вырывается долгий красный крик.
[СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ]
ГУБОШЛЕП

* * *
Я смотрю, как голубая девушка с благоговением смотрит телевизор, а позади меня туда же пялятся толпы из Волма. Наверное, никогда раньше не видели телешоу. Их невероятно увлекают новостные выпуски шестилетней давности. Я удивлен, что передачи до сих показывают, что их до сих пор не закрыли, да и весь чертов рынок развлечений. Конечно же, это скоро случится, это меня особо не волнует. Я уже несколько дней не смотрел шоу «Звездные войны», и мне все равно. Я по сто раз смотрел все серии, но раньше это меня не останавливало.
Голубая девушка сидит на полу, вместо ящика из-под молока ей уютно сидеть на холодном бетоне, а может быть, она просто не хочет, чтобы ящик оставил на ее теле рифленые следы. Я так и не придумал ей имя. И не думаю, что когда-нибудь придумаю. У голубых женщин не может быть имен. Для этого им не хватает индивидуальности.
Ричард Штайн говорил, что у расы совершенных людей имена не приняты. Если они все выглядят примерно одинаково, если носят одинаковую одежду, придерживаются одного стиля, говорят одинаково, то, наверное, и думают одинаково. Если индивидуальность исчезнет, то имена тоже перестанут существовать, а может быть, им на смену придут цифровые обозначения – может, мне стоит называть мою голубую женщину «№9»? Но Ричард Штайн говорил не о голубых женщинах. Он говорил о нацистах. Если бы нацисты победили во Второй мировой войне, заполонили бы мир своими прогитлеровскими идеалами, они бы всех людей сделали одинаковыми. Они бы убили своего врага – индивидуальность, – и тогда мир превратился бы в кошмар, наверное, даже страшнее того, в котором живу я. Потому что без индивидуальности каждый был бы скучным, как белый лист бумаги.
Другими словами: НАЦИСТЫ = БЕЛЫЙ ЛИСТ БУМАГИ.
Но антинацисты обладали слишком наполненной душой, чтобы позволить нацистской утопии воплотиться. В то время души были очень сильными, и индивидуальность победила.
* * *
Мои друзья возвращаются первыми, опередив скуку. Я чувствую, как скрипят и искрятся их мозги, когда они возвращаются из странного мира. Они излучают холодные трескучие эмоции, которые родились от слишком большого мыслительного напряжения, пока парни бродили по неукротимому внешнему миру, по обезумевшим улицам, такое несколько раз случалось и со мной. Правда, я не уверен, откуда берутся эти искры. Наверное, это как-то связано со слишком долгим пребыванием подле Смерти, или они просто испытывают отвращение от внешности Джина. Я не уверен, но это, должно быть, крайне неприятное чувство.
Они рассказывают мне о своей встрече со Смертью, снимая уличную одежду и доставая напитки, которые принесли с собой в ящике. А я стараюсь разыграть удивление, несмотря на то что все видел и слышал сам.
Я говорю:
– Вы, уроды последние, без меня поели? А мне что теперь делать? Я не собираюсь выходить на улицу один, с моим-то зрением! – Я говорю так, потому что мне хочется чем-то себя занять. Пойти поесть кажется мне вполне логичным. И еще мне кажется, что я так забавно ною.
– Возьми с собой свою голубую девку, – отвечает мне высокомерный Гробовщик. Ему тоже не нравится присутствие голубой женщины в доме. Или он просто ревнует.
– Листок, мы пойдем с тобой, – говорит Нэн за себя и за Джина, Джин полностью подавлен искристыми мыслями. – Мне перестало тут нравиться. Эти люди меня достали.
Она смотрит на людей из Волма, не стыдясь своей грубой, мерзкой ухмылки.
– Я тоже пойду, – прошипел Христиан тихо. Гроб весь озлобился.
– Кто тогда останется и поможет мне устроить сцену? Я не собираюсь опять все один делать, как в про шлый раз!
Христиан вздыхает.
– Водка останется и поможет.
– Нет, не поможет, – откликается Водка.
– Вы стайка недоносков, – реагирует Гроб.
* * *
Еще примерно с час мы потягиваем скотч из маленьких бутылочек и смотрим мультик «Скуби Ду», который очень нравится голубой девушке. Кажется, она поняла, как сделан выпуск новостей, потому что там показывают настоящих людей. Но суть анимации для нее загадка. Она ничего не знает о мультипликации и рисунках, наверное, она думает, что персонажи мультика – существа реальные из странного мультяшного мира на другом конце Вселенной. Неотразимость так и сочится из ее влекущих, влажных глаз. Вероятнее всего, ей нравится Скуби, потому что ей всего четыре года.
Я думал, что смогу уйти без голубой женщины, оставив ее смотреть мультики, но она не позволила мне уйти одному.
Лилейный блеск в ее глазах, когда я пытался запереть ее в своей комнате, почти заставил меня расплакаться. Иногда она кажется безэмоциональной и холодной, но у нее есть способность возбуждать эмоции во мне. Например, любовь и жалость. Очевидно, она управляет моими чувствами. И может, мне это даже нравится.
Я не хотел, чтобы она шла с нами. Я боялся, что она убежит, или потеряется, или пострадает.
Гробовщик уже вовсю занят устройством сцены. В моих глазах он переваливается как дерганый робот. Причем плюется. Он не отвечает, когда мы прощаемся с ним и снова выходим на жестокие улицы Риппингтона.
Первое, что я замечаю, оказавшись на улице, – это серый купол неба над головой, по которому движутся грозовые облака, полные, пышущие гневом. Я иду, наслаждаясь прохладным воздухом и разноцветными людьми на улицах. И эта толпа повсюду. Тошнотворная донельзя. Но издалека она мне нравится. Я просто улыбаюсь и говорю:
– Отличный денек для прогулки.
* * *
Удивительно, что Торговая башня до сих пор открыта. Мы идем туда. Но внутри все сильно изменилось с начала недели. Верхние этажи теперь закрывает плакат «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», это из-за случайного убийства самки-бабуинихи, которая там жила, а значит, верхние этажи стали уязвимы для мух-скорпионов. Это также значит, что лавочки с буррито больше не существует. Контроллер эмоций в задней части головы сообщает мне, что я чувствую некоторую грусть по поводу случившегося, и я притворяюсь, что это приятное чувство. – Грусть лучше, чем пустота, – шепчу я и пытаюсь в это поверить.
Нэн привела нас в «Яблоневый сад Сида», забегаловку, похожую на общественный туалет, расположенную в самой заднице Торговой башни. Это место, где зависают ее как-бы-друзья Лиз, Тома и Сид, которому и принадлежит Яблочный сарай. Сид – хороший парень, всегда в настроении, он один из немногих людей, на которых я ориентируюсь. Парень с характером буйным, как пурпур. У него есть прозвище – Губошлеп, – и если вы спросите его, откуда оно взялось, то Сид придумает новую версию специально для вас. Одна из его любимых такова:
– Мои друзья-скинхеды всегда колотят меня, когда я пьян, а когда я упаду, они любят бить меня прямо в лицо своими солдатскими ботинками. На следующее утро мои губы распухают и багровеют. Поэтому они и прозвали меня Губошлепом, говорят, смешно.
Я не уверен, хорошее ли это место, но я уже не зацикливаюсь на хорошей еде. Сойдет все, что угодно.
* * *
Мы видим, как Нэн, Лист и безымянная голубая женщина подходят к прилавку, а Христиан и Джин отправляются искать свободное место в Сидячей Зоне Питания, которая раньше называлась Экстренная Сидячая Зона Питания. Там никто никогда не сидел и не ел, если на крыше не было бабуинихи. Но сейчас она отвалила навсегда, и Экстренная Зона Питания стала просто Зоной Питания. Но обставлена она очень плохо – автомобильные сиденья и доски на куче сломанных телевизоров и другого уличного мусора.
Единственное, что осталось хорошего в Торговой башне, – это охрана, которая закрывает сюда доступ людям из Волма и не допускает, чтобы они тут селились. Поэтому тут здорово находиться. Они позволяют тусоваться некоторым скинхедам, потому что те – уроженцы Риппингтона и у них есть водительские права, которые это подтверждают.
Сейчас тут немного скинхедов, только небольшая группка, одна из девиц – Эгги, девушка Сида, которая давно не любит Нэн, потому что Нэн трахнулась с Сидом в девятом классе – задолго до того, как она встретила Джина и всех нас, и даже до того, как она вступила в банду скинхедов. Нэн больше не скинхед, по крайней мере, другие скинхеды так считают. Но она до сих пор бреет голову, ведет себя и одевается как они.
Мы направляемся к Сиду, чтобы оживить его дружбу с Нэн. Кажется, все забыли, что я пришел сюда за едой. Я просто скручиваю прилавок в своих глазах, голубая девушка гладит мой локоть, вдыхает запах моей грязной кожи.
Эгги, покрытая темно-красной краской и вся в пирсинге, словно в щетине, наклонилась к Сиду через прилавок. Она округляет глаза при виде Нэн, покашливает и притворяется доброй. Нэн для нее – вечная угроза, потому что Эгги – вторая у Сида, а Нэн – первая. Эгги еще более боится мою голубую девушку; Сид, как ни старается, то и дело на нее пялится. Я его понимаю. Обнаженная женщина столь редкой красоты, с бирюзовой кожей, неотразима.
Нэн, Сид и даже Эгги перекидываются парой слов, в основном о Джине, но мой разум отлучился, я не слушаю их. Я заглядываю в меню и обнаруживаю, что там полно блюд из яблок с добавлением алкоголя. Мне кажется странным, что бывший панк занялся яблоневой кухней, но Сид говорит, что ему нужны деньги. Его родители владеют яблоневым садом за городом, он постоянно ездит туда за бушелями красно-желтых яблок для своих пирогов, сидра и запеканок.
– Это единственная работа, которую я смог найти, – объясняет он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24