А-П

П-Я

 журнальный стол на сайте 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Ланская Ольга

Инженю, или В тихом омуте


 

Здесь выложена электронная книга Инженю, или В тихом омуте автора по имени Ланская Ольга. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Ланская Ольга - Инженю, или В тихом омуте.

Размер архива с книгой Инженю, или В тихом омуте равняется 215.23 KB

Инженю, или В тихом омуте - Ланская Ольга => скачать бесплатную электронную книгу



OCR Roland, SpellCheck A_Ch
«Инженю, или В тихом омуте»: АСТ, Транзиткнига; Москва; 2004
ISBN 5-17-021718-8, 5-9578-0614-5
Аннотация
…Инженю. «Хорошенькая дура», «сексапильная телка», «Мэрилин Монро» — так называют ее многие, уверенно полагая, что для белокурой красотки ум — излишняя роскошь. И она честно «пытается соответствовать», и сама-то в себе ничего, кроме женственности, не замечая!
Но однажды возникает НАСТОЯЩАЯ ОПАСНОСТЬ, и «хорошенькой дуре» приходится НАЧИНАТЬ ДУМАТЬ. Потому что впервые мужчины не обожают и не защищают ее, а пытаются убить. Потому что теперь придется доказывать, что порой ИНЖЕНЮ — смелее, отчаяннее, УМНЕЕ любого мужчины!..
Ольга Ланская
Инженю, или В тихом омуте
Инженю (фр. Ingenue) — сценическое амплуа, исполнительница ролей юных девушек, , наивных, невинных и неопытных в жизни.

…Землю тряхнуло вдруг, и она чуть не упала. Покачнувшись на высоких каблуках, наклонившись вперед так, что кожаные шорты обтянули пухлую попку.
Она именно об этом подумала первым делом — ничего важнее того, как она выглядит, для нее никогда не было. В любое время, в любой ситуации, в любом месте, будь то ресторан или туалет. И сейчас, естественно, сразу представила, как смотрелась со стороны, — и решила, что вполне.
Нет, не «вполне» — идиотская какая-то характеристика, — а более чем. Красиво, соблазнительно, сексуально. Особенно если зритель — невидимый зритель, потому что она тут же огляделась, не заметив никого в абсолютно пустом переулке, — видел ее сзади. Мужчина-зритель, разумеется, — женское мнение ее не особенно беспокоило.
Она удовлетворенно улыбнулась, сказав себе, что и спереди смотрелась классно — кожаный топик, черно-белый, от «Рокко Барокко», смело открывал грудь, а если наклониться, то и сосочки можно было увидеть. Потому что он был великоват, топик — на размер примерно. Так что смотри на нее кто в момент, когда встряхнулась земля, — все равно, спереди или сзади, — она произвела бы на него впечатление. Как всегда. Как на всех. Почти на всех.
В общем, она осталась собой довольна. И только тогда взглянула на ту сторону переулка, где несколько мгновений назад стоял большой и блестящий мерседесовский джип, стильная коробка на колесах. Которая сейчас превратилась в измятый кусок железа — словно кто-то огромный и беспощадный взял ее в руку и сжал. А потом бросил, усыпая асфальт вокруг изуродованного нечто кусочками стекол и металла.
Ей стало страшно на мгновение. Она тут уже минут десять прохаживалась взад-вперед, вертя аппетитной попкой и наслаждаясь взглядами того, кто сидел за рулем джипа, — и сама нет-нет, но посматривала на него кокетливо. То как бы невзначай, то искоса, чтобы он не думал, что она на него смотрит. Хотя он, конечно, именно так и думал.
Он ей таким приятным показался в открытом окне — молодой, лет тридцати трех — тридцати пяти, наверное, черноволосый, с грубым дерзким лицом. И к тому же дорого одетый, с браслетом массивным на запястье, толстой цепочкой под расстегнутой черной рубашкой и кольцом с солидным бриллиантом на мизинце. Она хорошо все это рассмотрела — переулок был неширокий совсем, а к тому же у нее был наметанный глаз на такие вещи.
Она знала, что он не сводит с нее взгляда, , пока прогуливалась тут, на другой стороне переулка, и думала о том, что вот это — настоящий мужчина. И не только потому, что богатый — но и потому, что самоуверенный такой, сильный, наверняка властный. И она даже представила, как он приглашает ее в ресторан и она, конечно, соглашается, хотя и не сразу. А по дороге он ее расспрашивает о ней самой, а она в привычной своей манере запрокидывает коротко стриженную, блестящую платиной голову, отвечает невпопад, смотрит на него туманящимся периодически взглядом, приоткрывает рот, демонстрируя влажные зубы и облизывая яркокрасные пухлые губы. Мужчинам это, как правило, очень нравится — мужчинам, понимающим в женщинах, — и он не исключение. И она специально для него исполняет свой коронный номер — широко распахивая чистые и невинные ярко-синие глаза, глядя наивно на собеседника.
И вот они там сидят, и он намекает ей, что неплохо было бы… — ну понятно чего. А она делает вид, что не понимает, о чем он, и в то же время показывает, что прекрасно все понимает, — у нее образ такой, в котором бесконечные наивность и глупость тесно переплетены с бесстыдством и порочностью. И он ее куда-нибудь привозит, где, кроме них, никого нет. А она еще по пути спрашивает провокационно, не собирается ли он воспользоваться слабостью молодой неопытной наивной девушки, — вызывая у него ухмылку.
А потом они оказываются где-нибудь один на один и он говорит ей повелительно, чтобы она раздевалась. И она снова распахивает недоуменно глаза, хлопая длинными, старательно загнутыми ресницами, — и смотрит, как он расстегивает черную рубашку с золотыми версачевскими пуговками, под которой оказывается всегда так ее возбуждающая волосатая грудь. А она не сводит с него взгляда, который говорит, что она тоже хочет этого, — и нерешительно произносит, что так нельзя, она не готова, она не ждала, и вообще… А он догадывается, что это игра, — и повторяет, чтобы она раздевалась, или он сделает это сам.
И тогда она встает обреченно, не отворачиваясь, и расстегивает топик, обнажая небольшую высокую грудь, которой так гордится, — и, присев, расстегивает тканевые полусапожки с тонкой металлической полоской спереди и на высоких каблуках. В них жарковато летом, но уж очень красивая и дорогая вещь — да и искусство требует жертв. А когда она поднимает глаза, он уже голый совсем, и у него там все такое большое и напряженное — таких, как он, возбуждает женская слабость. И она по-прежнему изображает нерешительность и, может даже, слабый испуг, она пытается скрыть желание и поворачивается к нему нахально-глянцевой попкой, стягивая шорты вместе с колготками, наклоняясь, зная, что он видит сейчас и куда смотрит. А потом, дав ему все рассмотреть, поворачивается обратно. Демонстрируя свое кукольное тело — такое же розовое, аппетитное, упругое, словно резиновое.
А потом… Наверное, он бы уже сидел на кровати — там ведь была бы кровать, куда он ее должен был привезти. Сидел бы и ждал, пока она разденется, — и показал бы жестом, чтобы она подошла. Такой бы не стал подходить сам, не стал бы гладить, пока она раздевается, тем более целовать, даже в шею, — нет, он точно был властный, привыкший командовать женщинами. И он бы ее поманил пальцем, и она бы пошла покорно, зная, что это его еще больше возбуждает. Она бы подошла и встала перед ним, не касаясь его — и Он бы е? не касался. Он бы не стал проводить рукой по телу, сжимать крепкую грудь. Нет, такой бы расставил ноги и показал бы, чтобы она встала на колени, а потом бы еще и голову ее наклонил, заметив показное замешательство.
Она думала, прогуливаясь и ощущая его взгляд, что оно бы недолго продолжалось, стояние на коленях, — ему наверняка надо было бы сделать все самому. И он бы взял ее за волосы и отвел голову, глядя ей в лицо, зверея от желания, усиленного непониманием и растерянностью на ее лице. И рванул бы на себя, поставил бы на четвереньки и вошел бы глубоко и резко, впившись в бедра сильными руками. И она бы застонала, роняя голову на руки, оттопыривая еще сильнее пухлую попку, — а он бы брал ее быстро и сильно, и ее беспомощность и слабость подстегивали бы его еще больше. И ей самой было бы так сладко от осознания того, что она такая слабая и покорная, а он сильный и грубый и безжалостный — и делает с ней все, что хочет. И будет делать долго — очень долго…
Вот так она прогуливалась тут и рисовала себе эти картины — ощущая, как намокли снизу шортики. И даже ласково обозвала себя сексуальной маньячкой. Ласково — потому что для нее это было обычное дело, представлять себе такое с увиденным приятным мужчиной и от этого обильно намокать. Любимое занятие, можно сказать.
А теперь вдруг все изменилось. Совсем. И возбуждение прошло в момент. Потому что тот, с кем она себя представляла, куда-то исчез, а из раскрытого окна, в котором она его видела, высовывался огонь. И ей даже показалось, что она видит там, в салоне, какие-то очертания, похожие на человеческие, — и поежилась. Потому что раньше такого никогда не видела.
Ей стало страшно. Все было так тихо, так мирно, так приятно — и день был прекрасный, и хотя и немного жаркий, но тут прохладно было, в переулке, и тень. И так хорошо было прогуливаться, воображая себе такую зрелищную сцену — настолько отчетливо, словно это происходило на экране, а она сидела в зале. И чувствовать себя молодой, эффектной, сексуальной, ужасно привлекательной для мужчин — в тот момент для одного, но очень приятного мужчины. Который сейчас горел тихо и безмолвно в своем изуродованном автомобиле. Наверное, это был шок — потому что она стояла так и смотрела и думала совсем о другом. Не о том, о чем, наверное, надо думать в такой момент. А потом огляделась, отметив, что в переулке так никого и нет. Совсем никого — уж такое место. Вроде центр, а домишки крошечные, двух — и трехэтажные, и такая тишина, словно уже выселили всех отсюда на окраины. По крайней мере из вылетевших окон того домика, у которого он стоял, никто не высовывался.
Так что она была тут одна — и смотрела на искореженный до неузнаваемости джип, вспоминая сидевшего в нем мужчину и то, о чем думала, представляя их вдвоем. То, что теперь уже не могло состояться, — по вине мужчины, естественно. Который произвел на нее такое благоприятное впечатление — а оказался таким же, как большинство ее знакомых мужчин. Разочаровав и не доставив никакого удовольствия — и исчезнув, когда она уже нарисовала такую красивую сцену.
Она сказала себе, что это к лучшему — то, что он так внезапно исчез. Может, было бы куда хуже, если бы он остался. Он бы, конечно, в любом случае ее пригласил бы куда-нибудь — она умела истолковывать мужские взгляды, — но он мог оказаться импотентом, или жутким занудой, или непроходимым тупицей. И на следующее утро она подумала бы в который раз, что снова доказала себе, что практически неотразима для большинства мужчин, — вот только почему-то среди этого большинства ей никак не попадется неотразимый мужчина.
Но все равно он ее огорчил. У нее было такое чудесное настроение в этот прекрасный день — и вдруг такое. Взрыв, пожар, обгоревший труп в машине — просто кошмар, все испортивший.
Ей захотелось уйти. Убежать даже. Просто бегать было некрасиво — на таких каблуках она, может быть, и неплохо бы смотрелась, но у нее были по этому поводу сомнения. И это остановило — и она пошла медленно вперед-, опасливо косясь на машину, и, когда прошла мимо, посмотрела на ту сторону, на арку, напротив которой оказалась. И, оглянувшись, перешла дорогу, нырнув в прохладные и полутемные каменные своды.
Ей надо было остаться — в конце концов, она была единственная, кто все это видел. Но страх гнал прочь. Шепча, что даже если кто-то из жильцов выходящих на переулок домов ее заметил и расскажет о ней милиции, она ведь может сама позвонить милиционерам — скажем, завтра или сегодня вечером наберет «ноль-два» и сообщит, что была в переулке в момент взрыва, который произошел буквально у нее на глазах. Буквально — потому что самого взрыва она не видела, она в этот момент смотрела вниз, на украшенные металлическими пластинками носки полусапожек. Как-то так случайно получилось — смотрела на машину, а точнее, на того, кто сидел в ней, и потупила на мгновение глаза, чтобы он не подумал, что она на него смотрит, и тут-то все и произошло.
Ей понравилась эта мысль — позвонить потом, все объяснить, сказать, что убежала, потому что очень испугалась. А потом приехать куда скажут и рассказать им, что именно она видела. Так было умнее и лучше — она не слишком уверенно чувствовала себя сейчас, она все-таки была шокирована, она никогда не видела такого раньше. Одно дело слышать или читать, что кого-то убили, ну даже видеть по телевизору в какой-нибудь криминальной хронике — которые она, кстати, не переваривала, — а другое дело стать свидетелем. И ей совсем не хотелось, чтобы кто-то подумал, что, возможно, она…
Она стояла на середине арки, убеждая себя, что надо уйти, и одновременно внушая себе, что надо остаться. Потому что она все равно расскажет милиции все, что может рассказать. И автоматически запустила руку в сумочку, ища сигареты, натыкаясь на помаду, пудреницу, карандаш и, наконец, на что-то странное и непривычное — но не находя плоской картонной коробочки с приятной на ощупь поверхностью.
Инстинкт самосохранения побеждал, и она не оглядываясь пошла вперед, удаляясь от переулка, все еще копаясь в сумочке. Видя перед собой проходной двор, за которым лежал еще один переулок. Зная, что за ним будет другой переулок, а там уже Садовое кольцо. И чуть не упала, когда на выходе из арки в нее врезался какой-то мальчишка, совсем ребенок. Так стремительно вылетевший откуда-то сбоку, что она его не заметила даже и в момент толчка от неожиданности выпустила из рук сумочку, слыша, как она падает на землю, как реагирует на падение то, что находится в ней.
— Ой, извините, тетя! — Мальчишка замялся, он, видно, слишком воспитанный был, чтобы не глядя на нее бежать дальше. — Я вас не видел, я туда бежал. Там — вы видели, что там?
— Павлик, Павлик! — Выскочившая из подъезда метрах в десяти женщина кричала громко, но крик был мягким и интеллигентным, несмотря на нотки испуга. — Вернись немедленно, Павлик, туда нельзя!
Мальчишка оглянулся неуверенно, снова повернулся к ней, демонстрируя смятение на лице. Видно было, что он разрывается между желанием продолжить бег и оказаться там, откуда донесся взрыв, и нежеланием огорчать мать, или тетю, или бабушку — кто знает, кем она ему приходилась, та, что сейчас бежала к ним неуклюже.
— Ой, не знаю, как вас благодарить! — Запыхавшаяся женщина обращалась к ней, словно ей было за что ее благодарить, словно она могла испытывать к ней благодарность. Это ее удивило — женщины, особенно такие женщины, рано постаревшие, расползшиеся, превратившиеся в клуш, ее никогда не любили. И хотя косились на нее на улице, но обычно с осуждением, вызванным собственной фригидностью и завистью. — Спасибо! Вы не представляете, как я испугалась! Мы с ним взрыв услышали, я к окну кинулась, а он вроде только что рядом был — и вдруг дверь хлопает. Вы же знаете, какие мальчишки любопытные — а тут еще лето, каникулы! Спасибо! Ой, а вы сами — с вами все в порядке? Ведь там…
Она улыбнулась, кивая, решив, что не стоит говорить этой женщине, что она сама ей благодарна. Потому что вырвавшийся из дому мальчишка остановил ее, совершенно случайно остановил, напомнив, что ей нельзя уходить. И она нагнулась, поднимая отлетевшую в сторону черную кожаную сумочку — тоже «Рокко Барокко», как и шорты и топик, все в одном стиле, это важно. Отряхивая ее, выискивая глазами то, что из нее вылетело. Не успев нагнуться, потому что ее опередил вежливый мальчик — подобравший диоровский карандаш и наполненную голубыми духами от Мюглера стеклянную звездочку. Следовало бы оторвать ему голову, если бы духи разбились, а карандаш сломался — но все, к счастью, было цело.
— Спасибо большое вам еще раз. И извините — он у меня такой… Ты все собрал, Павлик? — Женщина, кажется, заторопилась. То ли перенервничала и хотела побыстрее вернуться домой, то ли ей не понравилось содержимое ее сумочки — дорогая косметика и парфюмерия и пачка долларов, внушительная на расстоянии, но совсем не толстая вблизи и состоявшая исключительно из полтинников и двадцаток, чтобы можно было менять помалу. То ли наконец рассмотрела ту, кого благодарила, и отнеслась к ней с осуждением.
Она сама такая правильная была, без косметики, в недорогом летнем платьице и стоптанных босоножках, без всякого маникюра, естественно, не говоря уж о педикюре, — и лицо честное и добропорядочное, лицо верной жены, фригидной, но доброй и понимающей, и хорошей матери. А тут увидела ярко накрашенную девицу в черной коже, в золоте, с черным маникюром, явно развратную, может, даже проститутку, откуда ей, с ее порядочностью, знать.
Она посмотрела им в спины — широкую спину полноватой и неухоженной, зато доброй мамы, и худенькую, обтянутую майкой спину вежливого мальчика. Кажется, немного упиравшегося — кажется, жалевшего, что так и не увидел, что там. И снова задумалась о том, что ей делать, когда выступить в роли свидетельницы — сейчас или позже?
— Ой, тетя, это не ваше?
Мальчик повернулся к ней, показывая на какую-то штуку, лежащую на земле, — какой-то кусок пластмассы с торчащей из него железкой, какое-то жутко примитивное устройство. И она удивленно округлила глаза, подавляя желание сказать ему, что она не тетя, ну совсем не тетя — в отличие от его мамы, кстати. И лет через пять, увидев на улице такую тетю, мальчик будет прибегать домой и запираться в туалете, дергая потными ручонками свое хилое сокровище. Но промолчала. Глядя, как мама тянет его за руку, уводя подальше от валяющейся на земле пластмассовой штуковины, — и как оглядывается на нее, уже отойдя метров на пять, и наклоняется к сыну, садясь перед ним, обнимая его, ощупывая, убеждаясь, что он цел.
Она усмехнулась про себя — подобные идиллии у нее, не любящей детей и совершенно не желающей их иметь, вызывали только усмешку. Внутреннюю, естественно, — внешне она могла даже умилиться младенцу, если этого требовала ситуация. Но сейчас от нее ничего не требовалось — разве что вернуться туда, откуда она пыталась убежать.
Где-то совсем рядом завыли сирены, и она отвернулась от обнимающихся матери с сыном и решительно пошла в арку. Думая про себя, что ей совсем не хочется туда, совершенно не хочется — но она должна. Потому что она все видела. Потому что она единственный свидетель.
Ей не понравилось это слово — свидетель. Но определение «единственный» — понравилось. Даже очень. Ей вообще нравилось быть единственной, исключительной, самой-самой — во всем. И хотя в данном случае она предпочла бы уйти — но даже если не считать этой счастливой парочки, кто-то наверняка ее видел. И этот кто-то скажет, что заметил, как с места взрыва убегала какая-то девица во всем кожаном. И еще и опишет ее, и ее примут за соучастницу, а то и за убийцу — она слышала, что такое бывает. Так что ей все равно надо было вернуться — и все им рассказать. Абсолютно честно и детально — все, что запомнила.
А к тому же… К тому же, если она останется, она наверняка попадет в газеты и там будут ее фотографии. И сюда наверняка приедет телевидение, и раз она единственный свидетель, то, естественно, ее покажут. Не просто покажут — сделают с ней большое длинное интервью, потому что она будет говорить медленно, вовсю кокетничая перед экраном, показывая себя с лучшей стороны. И хотя то, в чем она сейчас, не похоже на траурный наряд — наверняка будут еще интервью, на которые она будет приезжать в своем черном кожаном платье. И будет играть, убедительно и красиво играть. Для себя самой и для того мужчины, который в этот момент будет смотреть передачу, и заметит ее, и найдет ее координаты, и…
Она знала, что о ней подумают те, кому она все расскажет, — и милиционеры, и журналисты. Что она пустоголовая дура, которой Бог не дал ума. Потому что сначала наградил ее эффектной внешностью — а потом, оглядев свое творение, решил, что с нее довольно, надо ведь, чтобы и другим кое-что осталось. Что ж, почти все мужчины так о ней думали — и ее это абсолютно не смущало. Лучше быть глупой, но эффектной, чем умной уродиной. Глупость можно попытаться спрятать — если говорить не много и не касаться ученых тем, — а внешность всегда будет на виду.
Она знала, как ее воспринимают мужчины, и к этому привыкла — и ей даже нравилась такая роль, и она ее совершенствовала вот уже почти восемь лет. С тех пор как первый любовник сказал ей, что она похожа на Мэрилин Монро. И она заинтересовалась, и проявила несвойственное ей упорство, разыскивая книги и кассеты, — и обрадовалась сходству внешности и играемых ролей. Настолько, что изучила жесты, манеру говорить, выражения лица — да вообще все. Ведь не важно, что мужчины даже после смерти называли Монро дурой, — важно, что, когда она была жива, они ее хотели.
Интересно, Монро сейчас на ее месте ушла бы или вернулась? Наверное, вернулась бы — чтобы исполнить главную роль. А в каком фильме, не имеет значения — Монро, в конце концов, играла в пустых, неумных фильмах, которые тем не менее сделали ее звездой. Вот и она вернется — и с удовольствием исполнит главную роль не в самом лучшем спектакле.
Она уже почти вышла из арки, когда к тому, что было недавно джипом, подлетела первая машина, а следом другие. Они ревели и визжали, мигая синим, и люди из них выскакивали — и никто не обращал на нее внимания. Может, поэтому она и забыла напрочь о сомнениях и раздумьях — потому что ненавидела, когда ее не замечали. Она всегда должна была быть в центре. Тем более тут, когда перед ней был такой шанс. Шанс поместить свои фотографии в газетах, и покрасоваться на телевидении, и быть замеченной каким-нибудь телепродюсером, или режиссером, или кем-нибудь еще — шанс, который нельзя упускать.
Она сделала еще шаг, оказываясь в переулке, решительно направляясь к тем, кто окружил останки машины. Представляя, как выглядит со стороны, ожидая, что они вот-вот обернутся и заметят ее — и напрочь забудут, зачем приехали сюда.
Потому что главная роль тут принадлежит ей. А тот, кто догорал во взорванной машине, — он лишь статист. Незначимый предвестник ее появления на сцене…
1
Некоторые мужчины слепы и тупы — это она знала давно. Но вот то, что тут такими окажутся все, — этого она не ожидала. И почти сразу пожалела, что вернулась.
Они все были так увлечены созерцанием останков джипа, что ее совсем не замечали. Хотя их тут была уже целая куча, и еще люди подъезжали, и даже пожарные приехали, которые сейчас обливали машину со всех сторон, — но ни один, кажется, на нее не посмотрел.
Она даже растерялась поначалу. Вышла из арки, подошла к столпившимся и застыла чуть в стороне, зная, что вот-вот к ней повернутся — пусть не все, пусть большинство — и спросят, не видела ли она чего-нибудь. Они ведь не могли ее не заметить. Но почему-то все взгляды были прикованы к джипу. И стояли они как-то странно — не вплотную к нему, а на расстоянии, словно этот кусок металла был опасен.
В общем, ее не замечали. Хотя она стояла метрах в трех от ближайшего к ней человека в форме. И только когда снова завизжали сирены и подкатили еще две машины, ее заметили. И то только потому, что она повернулась на рев и попятилась назад — они так неслись, и незаметно было, что у них есть тормоза, — и наткнулась на кого-то из этих.
— А вы что здесь делаете? — Он был сух и деловит, и она решила, что он ее не рассмотрел как следует. — Идите. Нечего здесь стоять…
И тут же повернулся к джипу, оставив ее, ошарашенную столь нелюбезным приемом.
— Но я свидетель, я все видела! — Она возмутилась даже, недоуменно распахнув глаза. — Разве вам все равно? Я думала…
— Подождите там. — Он взял ее под локоть, но она высвободилась мягко — все же было жарко, несмотря на тень, а у него были потные пальцы, а у нее голая рука, и это было неприятно. Потому что он и сам был неприятный. И он тогда просто махнул куда-то назад, себе за спину — и равнодушно отвернулся. И она так растерялась, что отошла туда, на противоположную сторону переулка, по которой прогуливалась взад-вперед незадолго до взрыва.
Она ждала совсем другого — что ей обрадуются, за нее ухватятся, ее обступят и начнут забрасывать вопросами. При этом разглядывая, естественно, — кто-то скромно, просто думая, что неплохо бы оказаться с ней в постели, а кто-то бесстыдно, раздевая взглядом, мысленно раздвигая ей ножки. Но похоже, она была никому не нужна — похоже, им было нужнее другое.
Она чуть не ушла. Она уже готовилась уйти — фыркнув недовольно, как фыркнула бы Монро, придя на съемочную площадку и обнаружив, что те, кто должен ее снимать и ею восхищаться, заняты чем-то иным. Так что она фыркнула и посмотрела презрительно на их спины — на спины дураков, упустивших свое счастье, — и сказала себе, что мужчины все-таки ужасно глупы, потому что их работа для них важнее всего. А значит, надо уйти — и лишить их своего общества.
Ей нечего было здесь делать. Тем более что на тротуаре напротив уже образовалась целая толпа зевак — человек десять, а может, и больше, все, видимо, жильцы близлежащих домов. И они толкались тут, обсуждая, что случилось, ругая бандитов и прочих новых русских. И власть, которая довела страну до такого позора. И милицию, которая ничего не делает и всегда приезжает позже, чем надо. А какой-то старикан позлорадствовал даже — мол, забыли о стыде и совести, воруют миллионы, вот их и убивают за это такие же ворюги, и так им всем и надо.
Ей не хотелось стоять среди этих людей. Они такие склочные были и злобные, трусливые и завистливые. Лично она считала, что если кто-то зарабатывает хорошие деньги, так пусть зарабатывает — не ее дело кого-то осуждать или обвинять. У мужчины должны быть деньги — это главное. А откуда он их взял — это совсем не ее забота. Ее забота — как выглядеть получше, как увлечь его так, чтобы он поохотнее расставался с этими самыми деньгами.
Не то чтобы она была корыстной, конечно, — и не то чтобы периодически меняющиеся или сосуществующие параллельно любовники делали ей дорогие подарки. Но ей хотелось быть такой вот — корыстной и расчетливой. В конце концов, она была молода и эффектна, и у нее было красивое упругое тело, и те, кому она отдавалась, могли в знак благодарности сделать ей действительно дорогой подарок. Но у нее просто не хватало наглости, чтобы намекнуть на что-то по-настоящему дорогое — типа норковой шубки или хорошей машины. И она знала при этом, что ее используют, — фактически получалось, что она может кому-то отдаться за ужин в ресторане, — но она ведь и не стремилась ничего получить, особенно если мужчина ей нравился. Ей удовольствия от него хотелось, восхищения и внимания, но не денег.
И хотя она ругала себя за это — а в последнее время все чаще ругала, — но все, что могла сделать, это сократить число тех, с кем спала. Ей это и так нелегко давалось, потому что знакомились с ней много и охотно, и в метро и на улице, и она привыкла за много лет давать свой телефон наиболее приятным и встречаться с ними потом. И отдаваться — если видела, что она действительно нравится и ее действительно хотят.
Ей казалось, что их желание — высшая оценка ее как женщины. Но это было непрактично — и в последние год-полтора она давала телефон только самым-самым. И встречалась с самыми-самыми-самыми. Но в итоге из десятка тех, с кем встречалась, стоящим был максимум один. А девять из десяти вообще оказывались уродами — при знакомстве вели себя нормально, рассматривали восхищенно, говорили комплименты, а вот потом показывали себя во всей красе. В смысле несли какую-нибудь ахинею или предлагали сходить в кино, а то и в музей, или еще что-нибудь в этом роде.
А она хоть и была не слишком умна — и играла роль еще более глупой девушки, — в житейском плане все же кое-что соображала и видела, кто перед ней. Вроде сидел нормальный человек в дорогом «СААБе», зазывал в машину, сам выскакивал и бежал следом, и звал поехать куда-нибудь в ресторан, и говорил всякое приятное — а потом звонил и плел чушь. Что хочет ее покорить, завоевать ее сердце и все в таком духе. Дешево и скучно, в общем. Лет пять назад, да даже три года назад, она бы встретилась с таким и, может, он и получил бы что хотел, — но она все-таки взрослела и становилась разборчивее. И тело свое научилась ценить — решив, что заслуживают его самые достойные. Коих, как выяснила к двадцати трем годам, очень и очень мало.
А эти милиционеры были еще хуже — они ее вообще не замечали. Так и подталкивая ее к тому, чтобы уйти. Они переговаривались между собой, звонили куда-то, смотрели, как пожарные заливают машину, а потом наблюдали, как другие люди, уже в штатском, открывают двери и залезают внутрь. А на нее — ноль внимания. Хоть кричи во весь голос: «Нужен тут кому-нибудь единственный свидетель или нет?»
Она бы, наверное, так и ушла — если бы не телевидение. Она сразу поняла, кто это подъехал, — у них название передачи было написано на боку микроавтобуса. И она, увидев человека с камерой, протиснулась к ним поближе — чтобы оказаться на первом плане, чтобы дать интервью, подробно расписывая, какой ужас ей пришлось пережить. Она даже решила, что добавит, что была в таком шоке, что так и стоит здесь до сих пор, с ужасом взирая на останки красивой дорогой машины и сидевшего в ней человека. И изобразит такую скорбь, такое сопереживание — как раньше изображала в церкви, куда заходила время от времени, нравясь самой себе в новой роли. Но куда ходить перестала, потому что приятных мужчин там не было — а если и были, им было не до нее, а это ее не устраивало.
Но камера только мазнула по ней, остановившись на джипе и обступивших его милиционерах и копающихся в нем людях. А потом парень с камерой начал пробираться вперед, и еще один за ним, с микрофоном, — им тоже важнее было, что происходит там. Хотя она уже представила себе зрелищный кадр — она, такая молодая, стройная, эффектная, рядом с изуродованным джипом. Джип как символ смерти, она как символ жизни — суперкадр, в общем.
Но телевизионщики этого пока не увидели. И лезли к джипу, не оглядываясь на нее. А потом их затормозили эти в форме, и какой-то диалог завязался. И она подошла совсем близко, стоя сбоку от парня с камерой.
— Да рано говорить еще, поймите, ребята! — Какой-то милиционер, наверное начальник, потому что у него две больших звезды было на погонах — тот самый, который секунду назад интересовался громко и яростно, почему сюда пропустили журналистов, — теперь старался выглядеть чрезвычайно озабоченным. — До выяснения всех обстоятельств — чья машина, кто был в машине, что было с машиной — говорить рано. Да камеру уберите — ну убери, просят же как человека! Вот вам не для протокола первоначальная версия — несчастный случай. Знаете сами, как бывает — таких вот самоподрывников столько, что голова кругом идет. Купил гранату на всякий случай, а то и мину, начал рассматривать, в руках вертеть — и тут она и бахнула…
— А может, заказное убийство?

Инженю, или В тихом омуте - Ланская Ольга => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Инженю, или В тихом омуте автора Ланская Ольга дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Инженю, или В тихом омуте у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Инженю, или В тихом омуте своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Ланская Ольга - Инженю, или В тихом омуте.
Если после завершения чтения книги Инженю, или В тихом омуте вы захотите почитать и другие книги Ланская Ольга, тогда зайдите на страницу писателя Ланская Ольга - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Инженю, или В тихом омуте, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Ланская Ольга, написавшего книгу Инженю, или В тихом омуте, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Инженю, или В тихом омуте; Ланская Ольга, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 парфюм кензо женский