А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Его сигаретный дымок напоминал мне присутствие какого-то спокойного фермера, сидящего у себя на ферме и с умиротворением глядящего на любимое стадо.
В первый раз со дня приезда в графство Онондага, я почувствовал, что занимаюсь стоящей работой. Приезжая со стрельб, я уже стремился обратно, был голоден по вечерам, как волк, в ушах безостановочно гремело, в носу стоял вечный пороховой запах. Но тут ко мне пришло понимание того, как мистер Шульц на самом деле все прекрасно организовал в кажущемся хаосе отношений и дел: как терпеливо они все делали, от требований закона, накладываемых на сегодняшнюю жизнь, до ожидания изменений в будущем, они руководили бизнесом с отдаления, одновременно не забывая наполнять свое пребывание здесь в графстве выгодными им волнами, решая свои проблемы и решая заодно кое-какие проблемы жителей графства. Кроме всего прочего, мистер Шульц взял с собой еще и персональное развлечение – мисс Дрю. Все это напомнило мне особый вид жонглирования, только людьми.
Я полюбил стрелять из пистолета, думал о себе, как о самом возможно юном стрелке из бандитов за всю историю их существования, а ночами меня посещали мысли о том, как я появляюсь на Вашингтон-авеню и ко мне пристают. И вот я медленно разворачиваюсь, «пушка» уже в руке, и направляю на них ствол – они тормозят, они глотают язык, они покрываются липким потом. Затем они ныряют под автомобили, припаркованные рядом, и уползают с глаз моих долой. Картины были классными, я довольный, улыбался в темноте.
Но то, о чем я не думал, было другое – пистолет не игрушка, с ним не наулыбаешься.
Помимо собственно моей, не такой уж значительной тогда жизни, рядом шло другое течение – бизнес, в котором я не играл никакой роли. Мистер Шульц так же продолжал свое дело, торговал пивом, контролировал профсоюз мойщиков окон и профсоюз швейцаров, раз или два он исчезал на пару дней, ездил в Нью-Йорк, но в основном вел дела издалека, что, разумеется, не было идеально, он был подозрителен сверх меры ко всем, включая даже своих самых близких коллег. Много раз я слышал, как он орал по специальному телефону в офисе мистера Бермана, стены были толсты, чтобы разобрать слова, но тон и тембр различить я мог. И вскоре я, как человек, который просыпается, если у него мимо окна не проходит поезд, стал пугаться, если в течение дня не услышу грохотание голоса мистера Шульца.
Микки пришлось совершать длинные поездки, и в ночь, и днем, иногда приезжали другие люди, они были вроде всем знакомы, кроме меня. Они обедали с Ирвингом и Лулу за их столом – в неделю стало появляться от двух до трех новых лиц. Я вскоре начал оценивать масштабы операции, одни еженедельные расходы должны были составлять внушительную сумму, но судя по моей оценке, дела уже пошли в гору и вернулись к тому пику, который они достигали до наезда «федералов». Но сделать это было трудно, потому что мистер Шульц вел себя так, будто его постоянно кто-то подводит, обманывает, с ним кто-то хитрит и т.д. Мистер Берман сосредоточенно сидел над бухгалтерскими книгами, иногда к нему присоединялся Голландец, они думали вместе, иногда поздно ночью. Однажды я прошел мимо двери в офис и заметил первый раз наличие сейфа в комнате, рядом валялся смятый коричневый бумажный конверт. Мне почему-то пришло в голову, что у них закончились деньги, и это показалось мне крайне некомфортным. Кроме той суммы, положенной им в онондагский банк, мистер Шульц не оперировал деньгами через другие банки, потому что счета могли быть арестованы, суммы изъяты и прочее, прочее, оставалась наличка. Ведь откуда взялись эти самые «федералы» – да с того дня, когда они совершили рейд в офис на 149-ой улице и изъяли кое-какие документы от бегов с тотализаторского бизнеса. Оттуда все и пошло. Поэтому все дела вершились через наличные деньги, выплаты наличкой, доходы – наличкой, все в мешках и конвертах. Мне даже как-то приснился сон на тему: огромный прилив денег и мистер Шульц бегает и собирает пачки долларов в большой заплечный мешок, как рабочий с помидорных плантаций, он их собирает и собирает, затем наличка превращается в золотые слитки, они становятся все тяжелее и тяжелее… затем я проснулся.
Где-то в это самое время из Нью-Йорка на побывку пожаловал сам мистер Дикси Дэвис, платный юрист. Приехал он на автомобиле «Нэш», за рулем был некто, кого я видел в первый раз. Мистер Дэвис – был моей моделью для хорошей одежды, я скопировал стиль прямо с него, и ботинки купил точно такие же. На этот раз я обратил внимание, что на нем ботинки другие – летние, белые. Сверху была коричневая щеточка, все ботинки были в мелких дырочках. Не знаю относительно дизайна – эти мне не очень понравились, но на ноге они, наверно, сидели удобно. Он был одет в желто-коричневый двубортный костюм, который мне с первого взгляда понравился, на шее – неяркий сатиновый галстук сине-серо-розового цвета, который тоже был неплох, но открытием стала, конечно, соломенная шляпа, которую он немедленно нахлобучил на голову лишь только вылез, согнувшись, из машины. Я в это время как раз спускался со ступеней отеля и видел как мистер Берман, тоже парень не промах в попугайной раскраске костюма, поприветствовал его из вращающихся дверей. В руках у Дикси Дэвиса был портфель, раздутый от таинственных проблем юридической казуистики. С тех пор, как я его видел последний раз, он здорово изменился. Может из-за предстоящей встречи с мистером Шульцем, может из-за чего еще, но он стал нервным. Толкнув дверь и зайдя в отель, он уже взмок и выглядел уныло. Хотя и улыбался во все лицо и излучал, старательно, радость от встречи, но бледность его была типичная нью-йоркская, а прическа – смешная. Куда подевалась та взбитость помпадура, елейность манер, осталась только жалкая улыбка – мы в Бронксе называли такую «говноедской». Так он и прошел мимо мистера Бермана и зашел в лифт.
Мистер Шульц собирался посвятить себя работе аж до самого вечера и поэтому приказал мисс Дрю заняться мной, как и подобает гувернантке. Мы стояли с ней около маленького индейского музея, который онондагские аборигены построили за зданием суда.
– Посмотри, – сказала она, – там только два наряда и одно копье. Ко всему прочему ни одного посетителя. А кто будет оценивать, какая я хорошая гувернантка? Давай-ка лучше пойдем на пикник. Ты как?
Я сказал, что пойду куда угодно, лишь бы не учиться. Мы зашли с ней в то самое кафе, где хозяйка умела готовить лучше всех в Онондаге, купили куриный салат, сандвичей, фруктов и кексов, затем она купила бутылку красного нью-йоркского и мы отправились на восток, в горы. Подъем оказался покруче, чем я ожидал, маршруты моих одиноких странствий пролегали в основном на запад и север, в поля, а горы всегда кажутся немного пологими издалека. Сблизи осознаешь, как ты ошибался. Мы шли и шли вверх по грязной дороге, оставляя сзади громадину отеля и весь городок, но даже пройдя черт те сколько, казалось, не ушли далеко.
Она шагала впереди меня, что обычно вселяло в меня дух соревновательности, но на этот раз я наслаждался другим – видом ее ног из-под юбки. Через минуту после того, как городок наконец скрылся из глаз и виду, она сбросила с себя гувернантскую юбку и, мое сердечко шелохнулось в ожидании, оказалась в коротких шортах, коротких, но широких, как юбка. Она шагала теперь более свободно, размашисто и с видимым удовольствием, голову вперед и чуть вниз, руки энергично двигаются в такт шагам, я смотрел на нее и очаровывался, как две половинки, ее ягодицы, раскачиваясь попеременно, становились все более и более мне знакомыми. Она была прирожденной, если не скалолазкой, то гороходкой точно, мы дошли до вершины холма, дорога немного спрямилась горизонтально и мы углубились в лес. Это был абсолютно новый мир
– под ногами мягкая теплота лиственничных иголок, как огромный матрас, сохлые ветви изредка трескаются под ногами. Коричневый мир, солнце, где-то далеко вверху, еле проникало через вечную зеленость крон, и освещало землю лишь кое-где, маленькими пятнами и пятнышками. Я никогда еще не бывал в таких лесах, подумайте сами, разве можно сравнить бронксовские посадки, вечно поломанные и невысокие, в них даже потеряться было невозможно, с такими мощными и дикими чащобами как эта. Даже запущенные уголки зоопарка в Бронксе не сравнимы с этим лесом. Я чувствовал себя в коричнево-зеленой пещере. Никогда не думал, что в лесу можно идти внутри него.
Дрю Престон знала, куда мы идем, назвала это место «старым кладбищем бревен», поэтому я доверился ей и топал следом. Проходя по залитым солнцем веселым лужайкам, я приостанавливался, думая, что вот он – конец путешествия, но она все шла и шла вверх в гору, и вскоре, когда послышался шум воды, я понял, что мы ушли за несколько миль в гору от городка. Мы вышли к реке Онондага, почти к самому ее истоку. Здесь она была ручьем, правда, мощным и перспективным к разлитию на равнине. Ручей был зажат в каменной теснине, мы могли прыгать с берега на берег, и я подумал, что уж сейчас точно остановимся. Но она продолжала идти вверх и я уже думал начать изливать жалобы на мозоли на ногах и ломоту в икрах, на мне был мой новый костюмчик Лорда Фонтлероя, льняные шорты и бело-голубая рубашка, купленная ее стараниями в Бостонском магазине, и я порядком подустал.
Она шла несколько метров впереди, углубилась в еще один лесок, теперь уже полностью коричневого цвета, шум воды стал слышнее и вскоре она остановилась, триумфально глядя вперед. Я подошел ближе: открылась великолепная картина: Водопад. Казалось само солнце, распавшееся на струи воды, взвихряется и падает вниз, поток бело-кипенной влаги ниспадал на огромные валуны внизу и все это блестело, грохотало, изливалось всеми цветами радуги. Вот какое место она избрала для пикника! Мы сели на краю обрыва, свесив ноги на крутой спуск, поросший кустарником и лишайником.
Распаковав еду из восковых оберток и возложив ее на юбку гувернантки, которую она предусмотрительно разложила позади нас, она открыла вино и отпила глоток, тактично дав и мне проделать то же самое, прямо из горлышка. Мы сидели, болтали ногами над пропастью, ели сандвичи, пили вино, смотрели на великолепие водопада, крутящего перед нами водовороты и финты. Место оказалось самым секретным из секретных. Я почувствовал, что если бы мы остались здесь, то могли бы почувствовать себя свободными от мистера Шульца, он бы никогда не нашел нас, потому что у него не хватило бы ума понять, что существует такое место. Какое еще предположение я мог сделать в такой романтической ситуации? Что я хотел сказать ей, когда повернулся и осознал, что мы молчим не потому, что равнодушны друг к другу, а потому что это наше молчание? Она сидела с опущенными плечами, погруженная в глубокое раздумье, забыв меня, забыв еду, она держала бутылку между ног, забыв предложить ее мне для глотка. Я смотрел на нее, она же не замечала моего взгляда, я видел ее бедра, белые, с прожилками голубых вен и в какой-то момент осознал, что она гораздо моложе, чем мне представлялось ранее, я не знал ее точного возраста, но компания в которой она держалась и ее замужество само собой предполагали, что она гораздо старше меня, мне и во голову не приходило, что она могла быть старше по развитию, как и я, но все еще оставалась девочкой, чуть старше меня, но такой же девочкой, двадцати или чуть больше лет. Мисс Престон с золотым колечком на пальце. Все это я увидел в солнце водопада, так выглядела ее кожа. И все же она жила своей, отстраненной от моей, жизнью; я, конечно, перед ней был просто сосунком. Я не имею в виду, что она была так красива, что перед ней открывались все возможности, которые можно получить через красоту и богатство, она выбрала такую жизнь, как иногда выбирают жизнь монахини или жизнь актрисы. И это место она выбрала так же. Ей были знакомы окрестные леса, она знала лошадей. Я вспомнил ее извращенца-мужа, Харви, он тогда что-то промямлил про регату. Значит она знала и про яхты, и про океаны, и про пляжы, на которых нет публики, значит она знала и про лыжы на горных курортах Европы, и вообще много чего знала про удовольствия, которые есть на нашей планете. Поэтому, глядя на нее, я ощутил величину вызова миру своей амбицией, я почувствовал первую боль этого знания, которая была как щекотание от того, что я пропустил в своей жизни и что моя мама уже никогда не увидит, и что маленькая черноглазая Бекки может не увидеть, если я не буду любить ее и не возьму с собой в путь через заборы составленные из цепей, которые я должен буду пройти.
Я понял Дрю Престон, понял ее всю целиком, и захотел ей сказать, что одиночество, которое она сама себе создала, выглядит для меня, как ее пренебрежение мной. Я уже ждал ее, ждал ее внимания, которого жадно хотел, но добиваться которого все еще не мог. И уже представлял, как все произойдет. Пот, выступивший у нее на лбу во время восхождения, иссушил сейчас ее волосы, она откинула их назад, открыв чистый лоб. Гладкий, как скульптура. Лучи солнца, отраженные в валунах, позволили мне заглянуть в самое естество ее зеленых глаз, до самых глубин зрачка и я с потрясением осознал, что она плачет. Она плакала молча, глядя через слезы, как через увеличительные линзы, и слизывала соленость слез в уголке губ. Я отвернулся, не посмев тревожить интимность ее переживаний. И только потом я услышал ее всхлипывания. Затем она отпила вина, видно отойдя от воспоминаний и спросила меня измененным голосом о том, как умер Бо Уайнберг.
* * *
Я не хотел никому и никогда рассказывать об этом, но ей рассказал.
– Он пел «Прощай, дрозд!»
Она посмотрела на меня и, казалось, не понимала о чем речь.
– Вещи сложи и меня проводи, я буду помнить про слезы пути, прощай, дрозд! – сказал я, – Это известная песня.
А затем, будто решив, что песня, а не речитатив, будет лучше понята, спел:
Нашу постель приготовь для меня Ночью приду, радость моя, Прощай, дрозд!…
Одиннадцатая глава
Он напевает, пока мистер Шульц с ней внизу, а я стою на лестнице, будто привинченный к ней пятками и локтями, и вместе с железными перекладинами поднимаюсь вверх, когда волна подбрасывает вверх лодку, и опускаюсь вниз – когда лодка ухает вниз. Бо слышен как добавление к шуму мотора, или как завывание ветра, так иногда в самых неестественных шумах природы мы вдруг узнаем знакомую мелодию. Он поднимает голову и расправляет плечи, он находит в себе силы, чтобы петь спокойнее, его дух переходит в песню, люди иногда напевают таким образом за работой, или сконцентрировавшись над мыслью, и его самообладание восстанавливается, он прочищает горло и запевает громче, все еще без слов. Затем останавливается, оглядывается и понимает, что я где-то здесь, рядом и зовет меня. «Эй, малыш, поговори со старым Бо!» Затем снова он поет, не дождавшись ответа. А я не хочу приближаться к нему, к нему, на пороге смерти, к нему, уже умершему, уже разлагающемуся, я не хочу слушать ни его молитв, ни его обращений, ни его жалоб, ни последних просьб, я не хочу быть в его глазах в последний час жизни, будто он сможет тем самым унести кусочек меня с собой на дно океана, и в этом то все и дело, я так себя чувствовал, я не был святым, я не хотел отпускать грехи, не смел утешать, не желал проявлять милосердие, я не хотел ничего, что могло бы тем или иным способом заставить меня быть с ним в такие минуты, я не хотел быть даже просто свидетелем. Но мне пришлось все-таки приспуститься немного вниз и взглянуть на него.
Он склонил вкривь голову, чтобы из-под бровей искоса взглянуть на меня, он был растрепан и не так похож на себя этим – все грязное, пиджак, рубашка, все вздутое и закрученное, его черные волосы спутаны. Он еще раз попробовал выпрямить голову и взглянул на меня, улыбнулся. Потом сказал, что мир хорош для меня, а у них на тебя надежды, ты знаешь, тебе ведь говорили? Ты маленький мерзавец, тебе никогда не доведется взять от жизни все, что можно, а если подрастешь еще на пару дюймов, то тогда сможешь боксировать в весе пушинки! Он раздвинул губы в полуулыбке, показал белые зубы, контраст со смуглым лицом в темноте кабины бросался в глаза. Маленькие парнишки могут хорошо убивать, судя по моему опыту, сказал он, они так хорошо это делают, ножиком – он попробовал вскинуться вверх изображая лезвие ножа, пистолетом, так удобнее, но если ты действительно видишь в этом толк, то тебе надо тихо зайти туда, где их ногти маникюрят и где рядом сидит милая деваха! Я сам убил шестерых, и их я убил толково, не мучая без нужды и ни разу не промахнувшись. Что, парень должен уйти? Бум, света нет, скажи мне, кто такой Голландец? Бум, и его тоже нет. Я никогда не любил тех, кто убивает ради убийства, тех, кто не находит в себе гордости за превосходно выполненную работу, опасную работу. Я не люблю мелочевок по жизни – слушай совет от Бо. Этот твой нынешний кумир и босс не протянет долго.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37