А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я сам удивляюсь, откуда вдруг взялось столько энергии, выдержки и везения.
Быстро встаю на ноги, вбиваю ледоруб как следует и по крутому снегу спускаюсь лицом к склону. Иду надежно, страхуя себя естественно и непринужденно. Нет более той скованности, которая непроизвольно охватывает, когда боишься поскользнуться на хлипком снегу. Скованность сменилась плавной упругостью в теле, позволяющей сохранять равновесие. При всей усталости нет больше парализующей нервозности. Мною руководит инстинктивное владение рельефом — разновидность чувства надежности, порождаемая усталостью и опасностью.
Большую поперечную трещину, в которую я упал четыре дня назад при подъеме, обхожу справа, останавливаюсь на краю опасного крутого сброса. Здесь может пойти лавина. Снег раскис под лучами утреннего солнца. Сейчас этот сигнал тревоги не воспринимается головой, он пронизывает мое тело разрывающей болью.
Подо мною пропасть глубиной в четыреста метров. После нее склон выполаживается, переходя в спокойное ложе ледника, как в свою подпорку уходит Эйфелева башня. Только легкие оттенки светлого и темного служат указанием на трещины, мульды и валы на леднике.
Медлить нечего, спускаюсь дальше. Очень скоро пальцы на ногах онемели, а ноги устали настолько, что я сажусь на снег и сползаю на пятой точке. Организм совершенно обезвожен, хочется пить. Беру в рот снег, но он, как пыль, липнет к нёбу. Сижу. Потом заставляю себя собрать последние силы, бездумно иду траверсом направо. Разверстая трещина вынуждает меня отступить. Надо было идти левее. Но теперь слишком поздно. Назад я уже не пойду. Я могу идти только вниз.
Тут я снова вдруг срываюсь. Сначала стараюсь притормозить ледорубом, но руки отказывают, и я скольжу вместе с комьями едущей вместе со мной лавины до самого низа стены. Некоторое время лежу без движения. Прихожу в себя на ровном поле ледника. Становлюсь на колени, снова ложусь на снег, снова пытаюсь подняться.
Со стонами, шатаясь, иду вперед, ноги не держат, падаю. Тут я бросаю все, зарываюсь лицом в снег, содрогаюсь всем телом. Я внизу. Я и счастлив, и в то же время в каком-то отчаянии. Вон по валу ледника идет Нена. Постояла, идет дальше. Да, это она. Я не могу больше кричать. Перед глазами темнота. Медленно, постепенно я расслабляюсь, возвращаюсь к жизни. Вижу свои маркировочные колышки, вижу первые морены — в меня проникает весь мир. Я вижу себя извне, со стороны этого мира. «Я здесь» означает теперь «я там». Я прозрачен, я из стекла, а мир вокруг меня — это прочная основа моего я.
Нена ничего не говорит. Или я ее не слышу? Непроизвольно перехватывает дыхание, я останавливаюсь. Пытаюсь сохранить равновесие. Хочется дотронуться до Нены. Я буду с ней и в то же время один, смеяться и плакать, хочется успокоиться в ее объятиях и остаться лежать на леднике. Не двигаясь, не говоря ни слова, стою я здесь, хрупкий, как электрическая лампочка. Достаточно одного-единственного слова, чтобы разрушить эту прозрачную нежность, эту сказочную оболочку — то, что от меня еще осталось. Я могу видеть себя сквозь все мои оболочки и знаю, что и для Нены я сейчас прозрачен.
Опершись на лыжные палки, некоторое время смотрю на нее. Потом меня прорывает. Вся огражденность исчезает. Я плачу. Как если бы все горизонты, все ограничения были преодолены. Все открылось, все эмоции освободились. Как далеко мне нужно было ходить, чтобы я наконец почувствовал себя таким раскрепощенным! Я сам теперь — открытое пространство. Чем больше я отрешаюсь от себя, тем больше мне хочется упасть на колени.
Нена сразу же берет меня под свою защиту на целые часы и дни. Теперь она принимает решения, она заботится обо мне, руководит экспедицией, ведет дневник.
«Мужчины считают, что они покоряют горы. Вон он идет по леднику. Медленно, с опущенной головой. Скользит по мне взглядом, ничего не сознавая. Лицо желтое, губы вздулись, растрескались. Такое впечатление, что вернулась только часть от него. Этот самый сильный человек на пределе, выработан до самой души. На него жалко смотреть. Он обессилен до такой степени, что только победа могла дать ему силы вернуться живым.
Подхожу: «Райнхольд, как дела?» В ответ только всхлипывания. Я понимаю его. Я навсегда запомню это мгновение — такого сильного чувства близости я не испытывала никогда. Он ложится на снег, я склоняюсь над ним: «Все в порядке, Райнхольд. У тебя все в порядке. Лагерь близко». — «Где же тогда все мои друзья?» — «Я твой друг, я здесь, Райнхольд. Не бойся, мы идем в лагерь». — «Так где же лагерь?» Он смотрит на меня глазами, полными слез. Наконец встает. Я беру его рюкзак, даю ему одну лыжную палку.
Когда мы подходим к палатке и все опасности позади, Райнхольд опять падает. Да, он был на вершине, и люди снова будут говорить, что он покорил самую могучую гору земли. Да, он добился успеха, достиг своей цели — но еще большего успеха добилась гора. Она взяла свою цену от этого человека.
Я знаю, что и Райнхольд так рассматривает свои отношения с этой горой. Сколько дала, столько и взяла с него.
22 августа 1980 г. Совсем другой человек лежит теперь в палатке. Он дремлет и пьет целый день. Встать у него нет сил. Мне все время кажется, что он прозрачен.
23 августа 1980 г. Как прекрасно сознавать, что кто-то ждет тебя, помогает тебе. Целый день тащим мы вниз в базовый лагерь, тяжелые рюкзаки. Отдыхая на камнях, считаем оставшиеся часы и километры. Какая же это радость — встретить внизу людей. Чен и Цао подают нам горячее молоко, устраивают настоящий пир из курицы и риса. Из потайных запасов извлекается бутылка французского шампанского. Алкоголь сразу же ударяет в голову. Ведь мы, проведя неделю на высоте, целый день голодные топали вниз. «Чертовски удачная идея это шампанское», — говорит Райнхольд, засыпая. Постепенно к нему возвращаются силы. Возвращается и его обычная резкость.
26 августа 1980 г. В июне в Лхасе мы с Райнхольдом постоянно ссорились и грубили друг другу. Мне все время хотелось противоречить ему. Это было бесполезно и только приводило к новым осложнениям. Когда он пытался от меня избавиться, я сильнее цеплялась за него. Теперь я понимаю, не надо обращать на него внимания, пусть поступает, как хочет. Его стремление к одиночеству так же велико, как и жажда любви. Райнхольд во всем неординарен.
28 августа 1980 г. Все запаковано, ждем нанятый джип, чтобы ехать вниз. Задержка начинает злить Райнхольда, но зато у нас есть время на глупости. Райнхольд то с удовольствием проводит со мной время, то я снова не нужна ему. Меня это угнетает. На высоте 6500 метров после спуска с Джомолунгмы я была ему верным товарищем. Теперь же он совершенно недвусмысленно намекает на то, что ему безразлично, кто ждал его в лагере. И тем не менее я думаю, что нужна ему, так же, как и он мне.
29 августа 1980 г. Мы не ожидали, что нам придется выезжать из базового лагеря вечером на тракторе с прицепом. Пришлось собираться в такой спешке, что не было времени проститься с ручьем, травой, скалами. Когда заходящее солнце бросило свои оранжевые лучи на Эверест, мы уже были на пути в долину. И все-таки как прекрасно уезжать! Серо-голубая, холодная как сталь Нупцзе тонет в сумерках. Доезжаем до первого селения уже в темноте, квартиру ищем при свете двух тусклых карманных фонариков. Все жители деревни вышли поглазеть на нас. Райнхольд не выносит толпы, он раздражается, я пытаюсь успокоить его. Довольно резко он набрасывается на Чена, нашего офицера связи: «Ничего не организовано. За что мы платим бешеные деньги?» Китайская федерация альпинизма обязалась предоставить нам джип, позаботиться о нашем ночлеге. Ничего этого нет. Райнхольду ничего не стоило бы договориться непосредственно с тибетцами, расплатиться своими деньгами, но это нам запрещено.
Когда мы наконец расположились на ночь под открытым небом и люди разошлись по домам, Райнхольд успокоился. Он расслабился и крепко уснул. А я все лежала без сна, уставясь в небо, следя, как одна за другой падают звезды. 30 августа 1980 г. У Райнхольда опять нашлась причина впасть в ярость. В базовом лагере мы неделю напрасно ждали джип, оплаченный несколько месяцев назад, пока нас не отвез этот вшивый трактор. Тогда нам говорили, что джип ждет на другом берегу реки. Когда мы переправились через реку, то никакого джипа там не обнаружили. Мы поняли, что брошены на произвол судьбы. Райнхольд снова реагировал очень бурно.
Трактор ползет по ухабистой дороге, шофер-китаец останавливается через каждую пару километров, чтобы купить себе то масла, то чая. Цао безуспешно пытается уговорить его поторопиться. Наконец он поехал быстрее, но лишь для того, чтобы отомстить нам. На одном длинном перегоне нас окатило грязью. Быстрее и быстрее гонит шофер свою машину. Мы уже в грязи и глине с головы до ног. Китаец ухмыляется. Райнхольд, кипя от злости, прыгает с прицепа, удержать его невозможно. «Я его убью!» — кричит он и бросается к кабине, чтобы вытащить оттуда водителя. Не знаю, право, серьезно он это или нет, но мне показалось, что он собирается сбросить в реку всех троих китайцев. Водитель побледнел как мел, забормотал извинения. После этого наш экипаж поехал спокойно. Райнхольд снова стал милым и доброжелательным со спутниками. Таков уж он есть».
Понадобилась неделя, чтобы отдохнуть и по-настоящему прийти в себя. Теперь мы на пути в Лхасу. Останавливаемся в одном большом селении. Идет снег. Тибетцы, которые расценивают явления природы как действия богов, пугливо выглядывают из своих жилищ. Китайцы, в основном солдаты вроде нашего шофера, отобрали у этих людей стада и монастыри, но не веру. Снег, Ветер, Град, Дождь, Засуха, Жара, как и прежде, полностью определяют их жизнь.
В эту ночь мы замерзли в своем прицепе. С гор дует ледяной ветер. Пока солнце медленно пробивается сквозь толстый слой облаков, мы чувствуем себя неуютно. Через два часа встречаем приготовленный для нас джип. Ну, теперь езда будет более приятной. И погода изменилась. Это муссон с его вечными капризами. Тяжелые облака опускаются на холмы. Небо светлеет на западе и темнеет на востоке.
После спуска с горы я чувствую бесконечную тяжесть на душе. Хотя внутренний кризис прошел, но и сейчас я угнетен, как эти долины под муссонными тучами. Постепенно тяжесть проходит, вместе с внутренним освобождением возвращается хорошее настроение, появляется бодрость, даже ощущение телесного здоровья. Уже то, что можно расслабиться, — счастье. Мы едем на восток — мимо бесконечных горных цепей, каменистых пустынь, песчаных пространств. Этот бедный ландшафт, расцвеченный чудесными мягкими красками, представляется мне моим собственным отражением. Заходы солнца на западе, сверкающие гребни Главного Гималайского хребта на юге — просто невероятно, как многокрасочна здесь природа. Желтые, коричневые, красные, голубые полосы простираются передо мной до самого горизонта. Все совершенно голо, ни одного стебелька травы нет на этой высоте, лишь разноцветные лишайники. А как красивы и ярки минералы в выходах скальных пород! Здесь собраны все цвета солнечного спектра.
Спускаемся ниже. На высоте 5000 метров бесчисленные белые звездочки цветов, ковер травы между огромными глыбами светлых гранитов. Бабочки — махаоны, аполлоны; птицы, сурки, зайцы. После двух месяцев среди снега и льда все кажется мне необычным и прекрасным.
В деревнях пыльно и грязно. Старики, большей частью беззубые, седые, смотрят на нас равнодушно. Я люблю эту страну теперь еще больше, чем перед восхождением. Сейчас сентябрь, лето кончилось. Погода все время меняется. Высоко в горах бушуют снежные бури. Голые холмы, которые солнечным летом упирались в голубое небо, теперь выглядят как гребни морских волн в сумерки. Безлесное пространство превратилось во вздыбленный, мрачный доисторический пейзаж.
Тибетцы смотрят на нас, как на духов, сошедших с гор, которых невозможно прогнать. Мы чувствуем, что мешаем им, нарушаем их покой.
Бросаю последний взгляд на Эверест. Мощный снежный флаг повис на его вершинном гребне. Этот крутящийся на ветру снег, обычное физическое явление, уже потерял для меня свой символический смысл.
Мысленно возвращаюсь в тот мир, пытаюсь повторить восхождение, но пережить тех чувств не могу. «Они умерли вместе со мной», — приходит мне в голову. Вопрос смерти и ее неизбежности никогда не доминировал в моем мироощущении. И сейчас он возник в связи с особым состоянием. Никогда еще я не подходил так близко к черте между бытием и небытием, между «я» и не «я». Ни одно восхождение не потрясало меня так сильно, как это. Мне кажется, что я переступил границу дозволенного, и этот прыжок мне еще предстоит осмыслить.
«Ганьбэй, ганьбэй!»
Многодневная борьба за то, чтобы выжить, длительное пребывание в мире, враждебном для человека, изменили мой характер. Дикий пейзаж сделал меня еще большим индивидуалистом, может быть, даже эгоцентристом.
Широкие равнины проплывают в утреннем свете, словно поверхность океана. Впечатление все время меняется: эти высокогорные пространства кажутся то морем, то землей. Я погружаюсь в них, не сопротивляюсь, плыву с ними.
Едем на восток, в Шегар, потом в Лхасу, бывший «священный город». Чем дальше в глубь страны мы попадаем, тем доброжелательнее становятся небеса. Еще сегодня утром я проснулся с влажными от росы волосами, весь одеревенелый, дрожа от холода, вылез из покрытого коркой льда спального мешка. А здесь, в Шегаре, сухо и жарко.
Две темные фигуры гонят по пыльному переулку стадо овец. Наш джип продвигается со скоростью пешехода. Дети с заспанными лицами таращат на нас глаза, выглядывая из низких дверных проемов домов. Едем дальше, в Шигацзе. Я время от времени засыпаю на сиденье. Эта экспедиция уже начинает расплываться в моей памяти. Постепенно забываются отдельные эпизоды. Так исчезают отдельные мазки кисти художника, сливаясь в цельную картину. В длительных переездах по горам время членится совершенно особенным образом. Один день, заполненный бесчисленными впечатлениями, проходит быстро, другой медленно течет без заметных событий. Трехсоткилометровое путешествие, как и восхождение на вершину, есть одновременно и вечность и мгновение.
В Шигацзе я еще раз посещаю монастырь Ташилхунпо. Молодые ламы выглядят глубоко верующими. Интересно, как удается осущестлять самоуправление в Тибете без поддержки ранее ведущего, а теперь изгнанного сословия страны. У одного из местных руководителей союза альпинистов я спрашиваю, зачем сейчас уговаривают далай-ламу вернуться в Тибет. Он не отвечает. Однако вечером на небольшом банкете в доме отдыха президент местной туристской организации, китаец, объясняет мне, что Тибету в качестве посредника нужен свой религиозный вождь, вот почему уже несколько лет ведутся переговоры о возвращении далай-ламы.
«Но как может далай-лама, — интересуюсь я, — помочь в управлении страной, если ни ламы, ни монастыри больше не подчиняются ему?»
«Доверие народа к далай-ламе еще не исчезло, и это доверие можно теперь использовать позитивно».
Что будет, когда он вернется в сказочную Поталу к своим 100 000 золотых статуй? Возможно ли восстановление в Тибете ламаизма?
Власти Лхасы устроили нам сердечный прием. Но когда от рассказа о восхождении я перешел к проблемам Тибета, они забеспокоились и поторопились закончить вечер. У них до сих пор еще не прошла тревога, вызванная недавним приездом в страну делегации далай-ламы.
Почему бы не поговорить об этом открыто, как говорят о моем сольном восхождении и о Джомолунгме? Или и здесь я обречен вести разговоры только на альпинистские темы, как в Европе? Для меня сейчас судьба верующих на Земле так же важна, как обстоятельства гибели Мэллори или мое состязание с Наоми Уэмурой. Ни один народ мира не давал мне такого полного успокоения в такое короткое время, как тибетцы. Их непоколебимая вера поражает меня, особенно после того, как я увидел множество разрушенных монастырей и храмов.
Я иду на банкет по темным улицам города. Целый час шагаю до Паркхора, чувствую себя странником, которого влекут вперед таинственная сила, тепло и спокойствие. Скоро полночь. Однако плотный поток паломников все еще движется по часовой стрелке вокруг храма Джокханг, построенного 1200 лет назад тибетским правителем Сонгценом Гампо для прекрасной статуи Боддхисаттвы, привезенной женой Гампо, китаянкой, из Китая.
Я совершенно оглушен. Паркхор — улица паломников, сердце древнего города, она не затихает ни днем, ни ночью. Монотонное пение молящихся заполняет все пространство. Две девушки из Кхама хихикают, когда я прохожу мимо. Одна высовывает язык (Знак приветствия у тибетцев) . Я улыбаюсь им в ответ. Везде вертятся искусно раскрашенные молельные мельницы. Один кочевник окликает меня, просит продать светящийся камень, который я ношу на шее между двумя кораллами величиной с вишню.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27