А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

О том, что сделано, надо судить по вышедшим книгам, потому мой «пунктир воспоминаний» коснется лишь того, что послужило поводом или связано с созданием произведений, рожденных не только воображением, а прежде всего жизнью.
И снова посетил я, теперь уже как литератор, Институт физических проблем академика П.Л.Капицы. Академик Л.Д.Ландау объяснял мне механизм атомного взрыва. Потом консультировался в университете с академиком Игорем Евгеньевичем Таммом, считавшим, что ядерный взрыв космического тела возможен лишь при условии, если оно искусственного происхождения.
И я представил себе, что в тунгусской тайге в 1908 году произошел АТОМНЫЙ ВЗРЫВ В ВОЗДУХЕ, БЕЗ УДАРА О ЗЕМЛЮ, ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ ЛИШЬ В ВЕЩЕСТВЕ, ПОЛУЧЕННОМ ИСКУССТВЕННО, НО НЕ НА ЗЕМЛЕ, А НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ. Так появился рассказ-гипотеза «ВЗРЫВ». Впервые в литературе в нем говорилось о ядерной цепной реакции взрыва, погубившего в 1908 году над тайгой перед спуском на Землю инопланетный корабль…
Главному герою этого рассказа приданы некоторые черты замечательного ученого, профессора Ивана Антоновича Ефремова. Я познакомился с ним, начинающим, но уже многообещающим писателем, в кабинете главного редактора «Молодой гвардии» М.И.Тюрина.
С непреодолимой грустью, став ныне председателем комиссии по литературному наследию Ивана Ефремова, вспоминаю о нем — флагмане нашей советской фантастики.
А тогда, начиная свой профессиональный литературный путь, я решился прочитать рассказ-гипотезу «Взрыв» в клубе писателей на улице Воровского. В зале я увидел академика Ивана Михайловича Майского и его жену Агнию Александровну.
Мы познакомились еще во время войны. Человек удивительной биографии, Иван Михайлович — колчаковский министр по заданию большевистской партии, советский посол в Англии, советник Сталина во время встреч с Черчиллем и Рузвельтом в Тегеране и Ялте — интересовался фантастикой! Его жена и ввела меня впервые в клуб писателей при весьма курьезных обстоятельствах. Как-то мы с Ефремовым встретились у Майских. Агния Александровна собиралась в клуб писателей на очередное чтение у камина в большом дубовом зале и попросила меня проводить ее. Я охотно согласился, хотя к Союзу писателей отношения тогда еще не имел, однако не расставался с надеждой стать писателем.
После чтения Агния Александровна повела меня в ресторан — в небольшой закуток с дверью в зал. Я жил тогда на казарменном положении, на полном военном довольствии в части. Похолодев, я подумал, что денег у меня ни копейки, ведь тратить их мне было не на что. Но признаться в таком конфузе искушенной в дипломатических приемах даме не решился. Дальше пошло все хуже и хуже. Мы сели за столик недалеко от буфетной стойки, и моя дама, взяв прейскурант, стала заказывать какие-то пустяки. К счастью, она не обратила внимания, что у меня от ужаса начинают шевелиться волосы. И тут появился незнакомый рослый капитан первого ранга, военный моряк с добродушным, располагающим к себе лицом. Подойдя к ручке Агнии Александровны и дружески кивнув мне, он уселся на свободный стул и, взяв прейскурант, заказал уже не пустяки. Я понял, что иду ко дну, как в Керченском проливе. Развязка наступит, едва принесут счет! И его принесли. Но капитан первого ранга, небрежно отодвинув бумажку, сказал официантке:
— Запишите на мой счет.
Я был спасен, выплыл. Леонид Соболев в форме военного моряка не подозревал тогда, что спасает утопающего на суше… Впоследствии, когда я рассказал Леониду Сергеевичу, с которым многие годы поддерживал самые хорошие отношения, об этом эпизоде, он от души хохотал. Так же смеялась и Агния Александровна, выслушав мои запоздалые признания, хохотала над инженером-майором с персональной машиной, но без гроша в кармане.
И вот первого декабря 1945 года, уже сняв военную форму, я, писавший до сих пор лишь романы, прочитал все в том же клубе писателей свой первый рассказ «ВЗРЫВ» о ядерной катастрофе инопланетного космического корабля над тунгусской тайгой.
Рассказ этот публиковался в первом послевоенном номере ожившего журнала «Вокруг света» в 1946 году. Вскоре меня приняли в Союз советских писателей СССР как автора двух «толстых» романов («Арктический мост» уже выходил отдельной книгой в «Молодой гвардии»). Вслед за тем появилась постановка «ЗАГАДКА ТУНГУССКОГО МЕТЕОРИТА» в Московском планетарии. В качестве лектора в ней выступал доцент Ф.Ю.Зигель. Он стал убежденным сторонником ядерной гипотезы тунгусского взрыва.
Столь беспрецедентное вторжение фантаста в тихую научную заводь метеоритики вызвало там бурю. Автора обвинили в антинаучности, ибо проблема Тунгусского метеорита, который утонул в болоте, якобы давно решена.
Однако более ста энтузиастов-ученых и любителей науки, полных романтики исканий, отправлялись в составе многих экспедиций в тайгу. В их числе была и экспедиция, организованная по инициативе академика С.П.Королева. Они собирались, как шутили ее участники, «искать в тайге куски марсианского корабля». Так появилась разновидность туризма — «научный туризм», где путешествие связано с бескорыстными научными исканиями.
Особое место в начавшихся стихийно исследованиях заняли экспедиции под руководством Алексея Васильевича Золотова, которому присвоили в связи с его исследованиями тунгусского феномена степень кандидата физико-математических наук. И это не единственный случай защиты диссертации на проблеме «тунгусского дива», как назвал его Л.А.Кулик, первый его исследователь. В своей монографии о тунгусском феномене А. В. Золотов смыкался со сторонниками ядерной гипотезы.
Но противников такого взгляда на тунгусское явление среди ученых было куда больше. После широких дискуссий, в том числе по телевидению, некоторые ученые потребовали запретить неспециалистам выступать по научному вопросу. Однако время показало — всеобщий интерес к тунгусской загадке не ослабевает. Немало ученых стало разделять «экзотическую точку зрения» автора ядерной гипотезы, поддерживаемой Золотовым, Зигелем и другими исследователями. Спор перешел в научные аудитории. Дискуссии продолжались, привлекая международное внимание. Обсуждалось уже восемьдесят гипотез, и ни одна из них не объясняла всех аномалий тунгусской катастрофы (кроме ядерной гипотезы!). Хотя аргументы все больше говорят в нашу пользу, проблема не решена и в наши дни, неожиданно возникают все новые загадки. Так, точными приборами установлено, что в эпицентре тунгусского взрыва более семидесяти лет существует биофизическое поле, в котором точнейшие морские хронометры и кварцевые излучатели дают ошибку в двести раз большую, чем в любом другом месте.
А как же писатель? Ему уже не дают слова? Напротив! Он использовал свое преимущество и внес в популярный уже роман «Пылающий остров» ставшую в нем органической линию тунгусской гипотезы.
Спор продолжается!..
Было бы ошибкой думать, что маленький (но скандальный) рассказ стал главным направлением в работе литератора. Я пришел в литературу инженером и хотел им остаться на новом поприще.
После восстановления разрушенного войной страна вынашивала дерзкие проекты создания искусственных морей, насаждения лесов, преобразования пустынь. Как отражение действительности и возник у меня, фантаста, замысел преобразования Арктики — строительства вдоль сибирских берегов мола изо льда: если отгородить прибрежную полосу морей от Ледовитого океана, она не будет замерзать круглый год. Доступными станут отдаленные, но богатые районы Сибири! Роман получил название «Мол Северный».
Показать «фантастическое строительство» правдоподобно можно было, лишь увидев Арктику своими глазами.
8. ПО АРКТИКЕ И ВОКРУГ АФРИКИ
Побывать в Арктике помогли мне сердечная забота и дружеское участие Александра Александровича Фадеева. Он договорился с прославленным полярником и челюскинцем Героем Советского Союза Кренкелем. Эрнест Теодорович в ту пору руководил всеми полярными станциями Главсевморпути и отправлялся в арктическую инспекционную поездку. Несколько месяцев мы дружески прожили на соседних диванах в салоне легендарного корабля «Георгий Седов» как гости капитана Бориса Ефимовича Ушакова. Каждый вечер там собирались моряки и полярники. Был здесь и Евгений Иванович Толстиков, ставший потом видным исследователем Арктики и Антарктики, Героем Советского Союза.
За многомесячное плавание «Георгий Седов» сделал два рейса, посетил множество зимовок на островах полярных морей, вплоть до самой северной оконечности Земли Франца-Иосифа, где похоронен Седов.
И сколько же за это время я услышал историй об «обыденном героизме» полярников на самом краю света! Правдивые и удивительные, они переполняли меня. Некоторые легли в основу рассказов, которые выходили потом в свет в моих сборниках «Против ветра», «Остановленная волна», «Обычный рейс». Но фантастика не могла не проглянуть в книге «Гость из космоса». Вслед за тем появился и роман-мечта «Мол Северный».
Роман этот вновь привлек внимание кое-кого из ученых, на этот раз океанологов. Они рассмотрели «роман-мечту» как реальный технический проект и стали убедительно доказывать несостоятельность замысла соорудить ледяной мол вдоль сибирских берегов — автором не учтены придонные холодные течения, которые компенсируют тепло ветви Гольфстрима у Карских ворот, и отгороженная молом полынья все равно замерзнет!
Иван Антонович Ефремов, не только замечательный писатель-фантаст, но и видный ученый, восстал против такого отношения к литературному произведению и написал океанологам обоснованное письмо. Они вежливо ответили Ефремову, но последнее слово осталось за критиками романа, кроме них, письма никто не прочитал — их статья была напечатана, а письмо Ефремова не публиковалось.
Я допускаю, что можно нападать и на Жюля Верна за то, что он «выстрелил» людьми из пушки на Луну, которые на самом деле непременно расплющились бы. Или на Уэллса за его безусловно ненаучную «Машину времени» с ее противоречием «закону причинности». При таком подходе литературные произведения перестали бы существовать.
Я же мог сохранить свою мечту, если бы даже согласился с учеными, признал бы их аргументы. Более того, ввел бы в ткань романа «опровергателей», живописуя их по своему усмотрению.
Новый вариант романа, теперь уже под названием «Полярная мечта», развивал конфликт с океанологами, которые действительно оказались правы (!). Пришлось моим полярным строителям в дополнение к ледяному молу еще и подогревать остывшую ветвь Гольфстрима установкой «Подводного солнца». Новый герой романа академик Овесян (в котором ожил мой старый друг академик Иосифьян) осуществил в книге мечту современности — термоядерный управляемый синтез водорода в гелий, подогрев «Подводным солнцем» незамерзающую прибрежную полосу вдоль сибирских морей.
Андроник Гевондович Иосифьян любит рассказывать о том, как он узнал себя в Сурене Авакяне, герое романа «Арктический мост», и как автор романа, будучи главным инженером института, получив за какую-то оплошность взбучку от него, Иосифьяна, директора института, взял и утопил друга и директора, то есть своего героя, инженера Авакяна. Конечно, это не совсем так. Прототип Авакяна — действительно молодой Иосифьян. Но Авакян погиб в романе задолго до организации нашего с Иосифьяном НИИ-627. Виной гибели литературного героя была вовсе не месть за выговор на службе, а скорее досада на Иосифьяна, который, как показалось автору, совсем забыл о нем перед войной. К счастью, это оказалось неверным. И теперь, десятилетия спустя, когда бы мы ни встретились с академиком Иосифьяном, мы оба держимся так, словно расстались вчера вечером. В дальнейшем «Полярная мечта» уже выходила под названием «Подводное солнце».
Это роман в числе других подарил мне трех корреспонденток, перепиской с которыми я дорожу. И прежде всего с Надеждой Ивановной Борзух из Славянска делюсь я своими литературными замыслами, хотя мы никогда не виделись. Переписываемся уже более четверти века. Участница партизанского движения, она потеряла в войну всех близких и, по ее словам, нашла в героях моих романов тех, кого недоставало ей в жизни. Вечно буду ей обязан за эти слова.
Другая корреспондентка, Люда из Запорожья, написала мне еще в пионерском возрасте, слала письма-дневники — целый внутренний мир. Я попытался наделить им одну из героинь романа «Льды возвращаются». Бывая в Москве, она, уже инженер и мать семейства, встречается со мной, как бы со своим былым дневником.
Имени третьей корреспондентки не назову. Она моя однофамилица, отец же ее, тоже, как и я, Александр Петрович, но погиб во время войны. И вот девочка, прочитав «Полярную мечту», вообразила и стала уверять других, что роман написан ее отцом. Ей по-детски страстно хотелось иметь отца!.. Десятилетия спустя, прочитав роман «Фаэты», решилась признаться в том, что она моя «самозваная дочь». Мне не на что было быть в претензии. Завязалась оживленная переписка. Так я нежданно приобрел «третью» дочь. Младшая, Елена, — завершает кандидатскую диссертацию в одном из академических институтов. Милая «самозванка» — рабочий человек с высоким интеллектом, словно заглянувшая к нам из будущего, о котором фантасту так хочется писать.
К началу пятидесятых годов я решил, что обрел собственное лицо, и мог уже не считать себя в какой-то мере связанным ни с дедом-шляхтичем, революционером, ни с другим дедом, в картузе и поддевке, и осуществил свою давнюю мечту — вступил наконец в ряды КПСС. Избирался в Союзе писателей СССР заместителем секретаря партийного бюро прозаиков и восемь раз был членом бюро секции прозы, причем два раза заместителем председателя при Леониде Соболеве и Константине Паустовском, которые многому меня научили.
Есть еще в пунктире воспоминаний эпизод, связанный с особо дорогой мне книгой академика Майского.
Верный боец революции, старый большевик, он не миновал ложного обвинения. В тягостные для жены Ивана Михайловича дни мало кто решался позвонить Агнии Александровне домой. Убежденный в невиновности Ивана Михайловича, я в числе немногих звонил ей. Надо ли говорить, как я обрадовался звонку Майского вскоре после его возвращения домой! Он попросил зайти. Я поспешил на улицу Горького, в дом, что напротив Моссовета. Майский, бодрый и веселый, встретил меня загадочной улыбкой.
— Я вот тут диктовал… Стенографистка кое-что расшифровала для вас…
Я не совсем понимал, что имеет в виду Майский. Тогда он напомнил о своем увлечении фантастикой и приключениями.
— Я обязан вам тем, что выдержал, — неожиданно сказал он.
Оказывается, находясь под следствием, в одиночном заключении, в промежутках между допросами он вспомнил о моих прочитанных романах и… решил мысленно перенестись в мир, рожденный собственным воображением. Принялся «писать в уме» роман. Запоминал главу за главой (как стихи!), раздраженно отрываясь для «дачи показаний» от своего невидимого и никому не известного занятия.
И так без пера и бумаги он сочинил роман «Близкое-далекое» и сразу же по возвращении домой продиктовал его стенографистке. А теперь вручает рукопись мне, «виновнику» (по его словам) рождения этого романа.
С жадным интересом читал я о приключениях и путешествии советского дипломата во время войны Майскому самому пришлось тогда добираться из СССР в Англию в обход фронтов, через Иран и вокруг Африки Роман, в основу которого автор положил увиденное, был написан живо и правдиво.
Хотелось представить себе, как возникало это удивительное произведение, запечатленное лишь в памяти! Я мысленно видел автора среди созданных его воображением героев, с которыми он «общался» в промежутках между беседами со следователем, полностью отключаясь от действительности, не мучаясь сомнениями, одиночеством, бессонницей. Ведь ничто так не поглощает человека, как созданный его воображением мир!
Справедливости ради надо сказать, что следствие по спровоцированному против академика Майского делу закончилось полным снятием с него всех обвинений еще до XX съезда нашей партии.
Я передал рукопись со своей рецензией в Издательство детской литературы, и книга вскоре вышла большим тиражом, имела заслуженный успех. Дружба с И.М.Майским сохранилась у меня до конца его дней. Бережно храню стопку книг Ивана Михайловича с теплыми авторскими надписями, одна из которых особенно дорога мне. Кроме того, с благодарностью вспоминаю его точные советы по поводу острых политических ситуаций, возникавших в моих романах.
9. ПУТИ ВОПЛОЩЕНИЯ
«Пунктир воспоминаний» не будет полным, если не упомянуть о том, что было для меня, писателя-фантаста, более чем хобби, как бы второй стороной моей жизни, — изобретательство, музыку, шахматы.
1 2 3 4 5 6 7 8