А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Что уж говорить о том, что происходило, когда задержанный постовыми с перочинным ножом малолетний урод после непрерывных десятичасовых разговоров вспоминал о девятнадцати уличных гоп-стопах. Кроме того, служба МОБ — кормилец и поилец. Кому платят все уличные торговые точки и хозяева сувенирных рядов у Спаса на Крови? Хватит на любой банкет, подарки руководству главка и себе останется. А ведь МОБ — это еще и отдел вневедомственной охраны, официально доящий коммерсантов. Попробуйте открыть магазин без кнопки тревожной сигнализации, пусть даже тревожная группа никогда не успевает вовремя. А контакты с администрацией района! Им же главное, чтобы люди в форме всегда были готовы действовать по их указанию.— А что у нас с наркотиками? — Григоренко театрально всплеснул руками и, наклонив голову, посмотрел на начальника ОНОН Макса Шалимова (посмотрел, как ему, наверное, казалось, пронзительно): — Где задержания сбытчиков? Одни хранения.— А когда зарплату нормальную платить будут? — прогудел тот в ответ. — Жрать уже нечего.Максаков снова усмехнулся. «Голодающий» Шалимов носил вполне приличные костюмы, баксов по триста каждый, и ездил на свежем «пассате».— Каких же он сбытчиков сажать будет, если они все от него работают? — едко прошептал Парадов.Шалимов бросил на него сердитый взгляд, но промолчал. С прямым жестким Игорем связываться никто не любил.— Вы эту-то зарплату заработайте! — Григоренко уже откричался на сегодня и теперь беззлобно ворчал: — Вот, помню, когда я работал в речном порту…Максаков знал, что сейчас последует история про баржу с песком, которая плыла куда-то и плыла, пока ее не остановил Григоренко и не раскрыл на ней какое-то страшное преступление. Какое именно, Максаков так никогда и не мог понять.За окнами слегка посветлело. Сквозь металлическую дымку уже можно было разглядеть очертания здания напротив. Потускнели уличные фонари. Небо постепенно принимало дневной темно-серый оттенок. Низкие плотные тучи почти не пропускали света. Воздух в кабинете оставался приторно-спертым. Пахло кожей и толпой. Особенно бил в ноздри густой парфюм Робертовны — начальницы паспортно-визовой службы. У Максакова, как всегда утром, кружилась голова, ему было трудно дышать. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговку на рубашке. Мучительно хотелось на улицу — вдохнуть тяжелой декабрьской стылости, постоять расстегнутым на ледяном ветру, выпить кофе, выкурить первую сигарету и идти к ребятам думать, как ловить Сиплого. Он подумал, что если бы обыкновенные люди услышали, какие вопросы обсуждаются на совещании у начальника РУВД, то решили бы что это галлюцинация.— Вопросы есть?Пришло время возвращаться к действительности: совещание подходило к концу.— Разрешите, Петр Васильевич.— Пожалуйста, Федор Аркадьевич.Уже поднявшиеся со своих мест руководители обреченно сели. Экзекуция продолжалась. Арбузов открыл кожаную папку и извлек из нее несколько листков бумаги.— Это задания из ОРУУ в службу участковых инспекторов на проведения обходов жилмассивов по убийствам на Некрасова шестьдесят и Кавалергардской десять. Я, конечно, понимаю, что убийство — серьезное преступление, но, Петр Васильевич, вы знаете, что участковые перегружены профилактикой бытовых скандалов и подготовкой к выборам. Отдел убийств насчитывает у нас двадцать человек, и я думаю, что целесообразно, если они сами выполнят эту работу, не отвлекая участковых. Максаков мысленно выматерился. В нем неумолимо нарастала злость. Он встал, заранее предвидя результат.— Петр Васильевич, это абсурд! У меня на шестнадцать живых оперов тридцать два «глухаря». Многие с перспективой на раскрытие и…— Сядь! — махнул рукой Григоренко. — Федор Аркадьевич прав. Толку от вашей перспективы! Месяцами валандаетесь! В следующем году они нам в зачет не идут!Максаков шумно выпустил воздух, стараясь не сорваться на крик.— Четырнадцать огнестрелов! Восемь потеряшек! Такие дела за неделю не раскрываются…— Все! — Григоренко хлопнул ладонью по столешнице. — Хватит спорить! Сами сделаете обходы. Я сказал — никаких споров! — повернулся он к попытавшемуся что-то возразить Грачу.Максаков сел, раздраженно сдвинув стул. Разговор с глухим.— И не надо мне тут характер показывать! Федор Аркадьевич, что-нибудь еще?— Да. — Арбузов достал еще лист бумаги. — Вот письмо из администрации района. Глава озабочен участившимися кражами лифтовых катушек. Предлагаю с целью ликвидации мест их сбыта обязать криминальную милицию закрыть все пункты приемки цветных металлов на территории района.У Грача вытянулось лицо, словно ему предложили станцевать сейчас на столе ламбаду.— Я-то здесь… Как я их закрою? У них лицензии… И вообще, это служба МОБ должна…— Хватит! — Григоренко обрел второе дыхание. — Дожили! Глава администрации района вынужден указывать нам на слабые места в работе! Закроете пункты — перестанут воровать — не куда будет сдавать краденое.— Они же в соседний район понесут, — уже безнадежно выдавил Грач.— Не понесут.— Почему?Григоренко устало вздохнул и секунду подумал.— Катушки тяжелые — не дотащат.Максаков прикрыл глаза.«Господи, ну почему ты так не любишь милицию?!» 5 Стало светлее. Насколько вообще может быть светло в Питере зимой и без снега. Струйка пара вырывалась изо рта и мгновенно растворялась в мутном сыром воздухе. Максаков облизал губы, чувствуя как их сразу же сковало микроскопическими колючими кристалликами льда. Было градусов пятнадцать ниже нуля. Стоянка перед РУВД уже опустела. За невысокой каменной оградой бугрился комьями заскорузлой земли выстуженный сквер со стеклянными шипами деревьев. Максаков привстал на цыпочки и отломил кусочек прозрачного панциря от проржавленной решетки окна. Мороз проветрил легкие и прояснил голову. Начинало прихватывать уши и ноги. Прозрачный осколок холодил ладонь. Страшно не хотелось возвращаться в прокуренное чрево здания, смотреть на грязные обшарпанные стены, засаленные окна, щуриться на тусклый свет лампочек. Он бросил ледышку на землю, поддал ее ногой и, вздохнув, зашагал под арку, ведущую в двор. Все так же уныло-тревожно шебуршилась в сердце холодная тоскливая пустота.Водитель отдела Владимиров, скрестив руки на груди, стоял посреди двора, молча созерцая вылупившийся на него круглыми фарами «УАЗик». «Беломорина» у него во рту периодически вспыхивала темно-красным огоньком. Картина рождала ассоциации с тореодором и быком. Максаков тронул его за плечо.— Как дела?— Как в сказке. Аккумулятор — все.— А зарядить?— Мертвые не воскресают.Максаков потер замерзшее ухо.— Чего делать будем?— Попробую у Коляныча выклянчить новый. Если что, Алексич, то тебя позову.Максаков кивнул, хорошо представляя, как трудно будет убедить начальника гаража Коляныча отдать им новый аккумулятор, приготовленный для продажи налево.На лестнице слоями висел табачный дым. Здесь он не рассеивался никогда. Казалось, даже стены пропитались запахом курева до самого основания. Он не спеша поднялся на четвертый этаж. В коридоре толпились опера с чашками и сигаретами. Традиционный утренний фуршет — значит, Паша уже провел сходку. На душе стало веселей. Вид ребят возвращал к мыслям о работе. Максаков так и не стал своим в кругу руководителей. Должно быть, они особым нюхом распознавали в нем чужого, из другого мира, имеющего другие интересы и непонятные им жизненные ценности. Даже Грач как-то сказал ему:— Ты слишком любишь своих оперов.Это была правда. Максаков любил свою команду. Не личный состав, как принято было говорить, а именно команду. Она платила ему тем же.В кабинете его заместитель Паша Колесов пил чай из огромной кружки с надписью на английском «Я люблю чай». За глаза эту кружку называли «сиротской». Колесов пришел в отдел почти одновременно с Максаковым — перевелся с берегов Северного Ледовитого океана, где проработал почти пятнадцать лет. Не по годам и выслуге энергичный, доброжелательный и абсолютно порядочный, он пользовался огромным авторитетом у оперов, уважительно называвших его исключительно по отчеству — Иваныч.— Привет, — Колесов поднялся для рукопожатия, — ты вместо кого дежуришь?— У Аверьянова ребенок заболел. — Максаков не стал раздеваться. — Что-нибудь срочное есть?— Вроде нет.— Я схожу по кофейку. Если чего, пришлешь кого-нибудь.— Если срочно что-нибудь — я пришлю кого-нибудь.— Ну ты чисто Пушкин! Я скоро.Игорь Гималаев курил у себя в кабинете, хмуро разглядывая заваленный бумагами стол.— Пошли кофе пить.— Однозначно.Спускались молча. Максаков знал Гималаева десять лет. Еще по прошлой счастливой университетской жизни. Еще до ментовки. Еще до трупов и бандитских морд. Еще до совместных бессонных ночей в прокуренных кабинетах. Еще до общего кайфа побед и общей тоски поражений. Еще до дружбы, научившей молчать вдвоем.Во дворе суетились водители, пытавшиеся оживить раздолбанные машины. На кого-то орал старшина РУВД. Куда-то тащили свеженапиленные доски грязные, оборванные суточники. Владимирова не было видно. Отделовский «УАЗик» грустно торчал в углу.Кафе не имело названия, но постоянные посетители называли его «Четверкой» по названию улицы — 4-я Советская. Внутри было тепло, чисто и пусто. Татьяна за стойкой смотрела очередной бразильский сериал. Хозяин, Сан Саныч, как всегда приветливо помахал из дверей подсобки.— Мы первые?— Как видите. — Татьяна без вопросов направилась к кофеварке.За окном злой ветер бил по замерзшим автомашинам. Первый глоток кофе наркотическим восторгом отдался в голове. Максаков наконец вытащил сигарету и прикурил. Ввалились Сашка Чернов и Игорь Чучмарев с ОРО.— Тань, сделай два белых кофе, маленьких.Булькнула разливаемая в кофейные чашки «Пятизвездная».— Ненавижу зиму. — Максаков продолжал смотреть в окно. — Кто сказал, что русская душа должна любить мороз?Гималаев кивнул, глубоко затягиваясь «Союз-Аполлоном». Снова помолчали.— Чего хмурый такой?— Устал. Голова вообще не работает.— Возьми день, поспи.— Да ладно. Дадут мне дома поспать.Игорь жил в коммуналке, где занимал с женой и сыном тринадцатиметровую комнату.— Приезжай ко мне, поспишь.— Если только.Радиаторы отопления жарили вовсю. Максаков снял шарф и вылез из пальто.— Где будем Сиплого искать? На родине? В Северодвинске?Гималаев затушил сигарету и закурил новую.— Не думаю. Он где-то здесь. Чувствую.— Много куришь.— Знаю.— Как сердце?— Бьется.По залу процокали каблучками две дознавательши с внешностью манекенщиц, одетые на пять собственных зарплат.— Почему здесь?— Так кажется. Ему в Северодвинске скучно. У него кураж. Там ему нечего делать. Или у нас, или в Москве.Максаков покачал головой.— Может быть, может быть. Как твоя молодежь?— Стараются. — Игорь улыбнулся. — По Сиплому все материалы наизусть изучили. Думаю, даже ночью им бредят.В группе Гималаева работали двое молодых — Денис Дронов, недавно перешедший из территориального отдела, и Марина Велиготская, выпускница университета МВД, которую Максаков взял вопреки мнению руководства. Оба были талантливыми, умными работниками, но иногда детско-юношеский азарт перевешивал все. Максаков вспомнил, что на следующий день после того, как Сиплый совершил свое второе убийство, Гималаев вышел из отпуска. Намереваясь спокойно вникнуть в оперативную обстановку, освежить в памяти старые дела и таким образом повалять с недельку дурака, он неспешно поднялся на этаж и был немедленно атакован своими соратниками по группе.— Игорь! Игорь! — кричали они наперебой. — У нас тут новое убийство! Такое интересное! Его наверное тебе дадут!«Глупые дети. Чему вы радуетесь?» — грустно думал Гималаев, понимая, что тихого адаптационного периода после отпуска не получится.— Давай еще по маленькому двойному. Догонимся. — Он встал и направился к стойке.Максаков смотрел в окно. Напротив блестел стеклопакетами отреставрированный дом. В окнах виднелись красивые занавески и электрические пирамидки из рождественских свечек. Высокая шатенка в пепельной шубе пыталась извлечь из синей иномарки аккуратную елочку в пластиковом пакете, перехваченном розовой ленточкой.— Засмотрелся? — Игорь вернулся с двумя дымящимися чашками.— Не могу понять, почему мы не имеем права нормально жить.— Имеем. Надо просто поменять работу.— Заодно и мозги.— В общем, да.— Ты-то что думаешь?Гималаева давно звали в прокуратуру, где зарплата была на пару тысяч рублей выше.— Не знаю… Я все время жду чего-то. Что станет лучше. Что кто-нибудь обратит на нас внимание. Что не нужно будет бросать профессию, которой учился десять лет, и начинать все сначала. Не знаю.— Ты хороший юрист, — у Максакова сосало под ложечкой. Кофе не имел вкуса. — Для тебя это не сначала.— А разве я плохой опер? — Игорь отвернулся и выпустил кольцо дыма. — Прокуратура или суд — единственное место, где я могу себя представить. Могу, но не хочу. Я опер. Я хочу работать, но не могу больше так жить. Хочу не считать деньги на еду. Хочу, чтобы мой ребенок рос в нормальных условиях. Хочу, чтобы жена могла купить себе шмотку, которая нравится. Словом, жить хочу. Вопрос не в том, что «бриллианты мелковаты», — существовать надоело.Максаков молчал. Ему нечего было возразить. Он и не собирался. Его собственное положение было лучше других. Родители имели возможность помогать ему. Мама дарила на все праздники куртки, ботинки и пиджаки. У отца была машина, которой Максаков постоянно пользовался. Это было здорово, но не меняло общей картины. Он, как все, крутился по пятнадцать часов за три тысячи в месяц, стрелял десятки перед зарплатой, питался быстрорастворимыми супами и бесился оттого, что он — тридцатитрехлетний майор, профессионал с десятилетним оперативным стажем, не лентяй, не дурак — вынужден принимать деньги от родителей вместо того, чтобы помогать им.— Я ничего еще пока не решил. — Гималаев неожиданно улыбнулся. — Опять поставил себе срок — до лета. — Если ничего не изменится к лучшему…— Мне будет трудно без тебя.— Рано еще говорить.— Ты же знаешь — к лучшему ни чего не изменится.Женщина с елкой скрылась в теплом нутре дома. Звереющий ветер крутил по промерзшему тротуару обрывок розовой ленточки. 6 — Позвони в дежурку! — Иваныч оторвался от чтения каких-то документов. — Только что звонили. А также в штаб и прокуратуру.— В прокуратуру кому? — Максаков бросил пальто и шляпу на диван и схватил прямой телефон.— Володе Французову.— Ладно.Трубка прямой связи с дежуркой молчала всего секунду.— Вениаминыч, что стряслось? А без меня никак? Понял.Иваныч молчал, но во взгляде его читался вопрос.— Разбой, на Коломенской. — Максаков снова пошел за пальто. — Потерпевшие какие-то черные. Преступники вроде в форме сотрудников. Чертовщина какая-то. Я поехал. Иваныч кивнул.— Ты на нашей машине?— Наша — уже памятник начальнику гаража. Кстати, попытайся выбить аккумулятор. Я на своей.Иваныч снова кивнул, не отрываясь от бумаг.Пробки уже плотно закупорили дымно-морозную Лиговку. Стоя в среднем ряду, Максаков смотрел, как спешащие в метро люди пытаются протиснуться в единственную открытую дверь на «Площади Восстания». Немолодая невысокая женщина в сером пальто с меховой опушкой поскользнулась и неловко упала на бок. Никто не бросился ей помогать. Людская волна плавно обогнула ее, предоставляя возможность самой разобраться со своими проблемами. Максаков инстинктивно взялся за ручку дверцы, но сзади уже нетерпеливо сигналили — зажегся зеленый. Он дал газу и проскочил Невский.«Не убилась же она, в конце концов».Машина опасно елозила на скользкой дороге. Асфальт на Коломенской навивал ассоциации со Сталинградом. Под аркой двадцать четвертого дома курили постовые.— Где?— Угловая парадная, третий этаж.Лестница оказалась узкой и крутой. Третий этаж больше смахивал на пятый. У двери квартиры топтались местный опер Юра Егоров и незнакомый участковый с худым невыразительным лицом.— Привет. Что тут у вас?— Привет. Ты «от руки»?— От ноги! Чего случилось-то?— Не злись.— Я не злюсь. Холодно.Батареи парового отопления были свинчены на всех этажах. Через разбитое стекло лестничного окна ощутимо задувал жесткий декабрьский ветер.— Хата съемная. Проживает семья… — Юра заглянул в блокнот. — Рахмоновых из Курган-Тебенского района. Всего восемь человек.— На Кузнечном торгуют? — Максаков снова достал сигареты, чувствуя, что курить меньше не получится, по крайней мере сегодня.— Да нет. — Юра продолжал листать блокнот. — Говорят — на стройке работают. Вот нашел: стройплощадка угол Салова и Бухарестской, прораба зовут Петр Сергеевич. Телефон есть.— Ну, дальше.— Дальше просто. Около десяти пятнадцати в дверь позвонили. Дома были только бабы и младший брат, семнадцатилетний. Он болеет. Вошло человек пять. Говорит, в масках, в черной форме, с автоматами.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15