А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Убитые — бармен кафе „Лилия“ Болдырев Вячеслав Олегович, 1973 года рождения, и служащий автосервиса Митрошкин Алексей Валерьевич, 1970 года рождения…»Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело. Последнее, о чем я успела подумать, была смешная Лехина фамилия — Митрошкин.Потом испуганно ахнула тетя Паша. Моя судорожно сжимающаяся рука потащила за собой скатерть, и, стремительно переворачиваясь, надо мной мелькнуло абсолютно белое лицо Каюмовой. Похоже, ей больше не хотелось кричать:«Идите, убейте нас! Мы вас не боимся!»Голова тяжелая, как эмалированное ведро с водой. Глаза ломит. Руки и ноги мелко подрагивают, как оторванные лапки паучка-"косиножки". Правую щеку больно колет. Разлепляю веки, слегка поворачиваю голову — осколок тети Пашиной тарелки… Сейчас, конечно, не до стыда, но все равно как-то неловко. Всю жизнь считала, что в обморок падают либо истерички, либо симулянтки. Причем именно последние норовят сделать это как можно эффектнее: рухнуть прямо на руки к мужчине, красиво разметать в падении волосы или на худой конец перебить гору чужой посуды.— Девочка, тебе лучше? — заботливо спрашивает тетя Паша. Лицо у нее встревоженное, изо рта весьма ощутимо тянет водкой.Где-то позади тихой чайкой стонет Каюмова.— Лучше. Спасибо.Я поднимаюсь, тяжело опираясь о стул. Наталья всхлипывает на кровати, кругом валяются осколки стекла, ошметки квашеной капусты и алые бусинки моченой брусники — следы моего разрушительного падения. Кроме водки, в комнате тревожно пахнет валерьянкой.— Наташа мне объяснила все… Тетя Паша, вздыхая и горестно покачивая головой, опускается на колени и начинает собирать то, что осталось от посуды.— Разве ж я знала, что это твой парень? Горе-то какое, а? И молодой ведь совсем! Что творится! Что делается!..В глаза мне она старается не смотреть. Зловещая газета, смятая, валяется в углу. Полная и немолодая тетя Паша, стоящая посреди комнаты на коленях, похожа на циркового слона, понукаемого кнутом дрессировщика.— Да… — говорю я тупо и отрешенно. К чему это «да» относится, не понятно никому даже мне самой.Каюмова, подбирая полы халата, поднимается с кровати.— Идем, — произносит она. Лицо у нее зареванное, губы дрожат…Более или менее опомнилась я уже в каюмовской комнате. За окном было совсем темно. Лампочка под потолком светила тускло и безжизненно. Жалкая девятиметровая каморка отчего-то неуловимо напоминала мертвецкую. А на незастланной постели сидели мы — пока еще живые. Пока…От недавней разудалой лихости не осталось и следа. Ужас цепкими, острыми коготками впивался в мой мозг. Подташнивало и знобило. Наверное, так должен ощущать себя онкологический больной, воочию увидев смерть соседа по палате — соседа с точно таким же, как у него самого, диагнозом.— Что делать будем? — спросила Наталья бессмысленно и тихо, перебирая ситцевые рюши и глядя в пустоту.— Не знаю, — отозвалась я.— Валерьянки еще выпьешь? У меня есть. — И, не дожидаясь ответа:— А я выпью. Мне надо.Валерианки мы выпили обе, добавили по таблеточке реланиума и забрались в постель, тесно прижавшись друг к другу. Как назло, за окном начался дождь. И частый стук капель походил на звук неумолимо приближающихся торопливых шагов.Раз пятнадцать вставала Каюмова — проверить замок, шпингалет на окне, пододвинуть к двери стул с горой тяжелых книжек. Еще раз десять — я. В туалет ходили вместе: одна делала свои дела, а вторая стояла часовым у двери. Заснули, наверное, часа через два — не раньше…То ли реланиум помог, то ли мои бедные нервы не могли больше переносить постоянный шок и провисли, как оборванные гитарные струны, — во всяком случае, спала я крепко и без сновидений. Как нырнула в холодную черную дыру, так и вынырнула из нее только в десять утра. Точнее, в 10.05. Минутная стрелка моих наручных часиков уже переползала за первое деление. Каюмовой рядом не было. Не было ее и в комнате.«Осмелела девка», — подумала я с оттенком невольного уважения.Впрочем, утром выходить из комнаты было не так страшно. С кухни доносился грохот посуды и тянуло подгоревшей гречневой кашей. То ли тетя Паша там хозяйничала, то ли Крыса-меломанка. А возможно, там же отиралась и Каюмова, решившая на скорую руку приготовить нам завтрак.Стараясь сразу попасть в тапки, я спустила ноги с кровати, сняла со спинки стула лифчик и джинсы. Мельком глянула в овальное зеркало, ужаснулась увиденному. Наталья все не возвращалась.Я покурила, сидя на подоконнике, прошлась по волосам редкой пластмассовой расческой, от самой макушки заплела «колосок». Каюмовой не было.Тяжело прошлепала по коридору тетя Паша. На кухне сразу стало тихо. У меломанки в комнате снова бравурно заиграла «Хабанера».Превозмогая страх и какую-то липкую слабость, я сползла с подоконника, на цыпочках подошла к двери. Кроме рева симфонического оркестра — ни звука.Вообще-то «Кармен-сюита» мне нравилась, но я чувствовала, что скоро начну испытывать к ней непреодолимое отвращение — такое же сильное, как к овсяным печенюшкам. Еще минут пять попыталась послушать возле косяка — все без толку.Выдохнув, как перед прыжком в воду, толкнулась в дверь, — видимо, слишком слабо. Толкнулась еще раз и еще… Реланиум, конечно, подарил сон без кошмарных сновидений, но сильно замедлил мои реакции. Только с тупой, ноющей болью в плече пришло осознание: я заперта? Заперта снаружи! И каким-то очень сомнительным показался сразу тот факт, что Наталья заперла меня, решив выскочить в туалет или на кухню.И все же я не упала в обморок повторно и не забилась в истерике.Стараясь сохранять жалкие остатки спокойствия, отошла от двери, обежала взглядом комнату — в пределах видимости ключа не было. Не оказалось его ни в тумбочке, ни на полках, ни под кроватью — его не оказалось нигде!— Тетя Паша! — жалобно позвала я через дверь, потом постучала в стену.В соседней комнате завозились, что-то зашуршало возле розетки.— Чего? — Голос долетал невнятно и глухо, как через многометровый слой ваты.— Наташа у вас?— С чего бы это? А что, она не с тобой разве?— Да нет ее здесь… И главное, комната снаружи заперта.Тетя Паша помолчала. Потом все так же на фоне «Кармен» что-то тяжело упало на пол.— Жень, может, она в магазин вышла? — Тети Пашин голос послышался уже из-за двери. — Вернется и отопрет… Тебе что, куда выйти надо? Как себя чувствуешь-то вообще?— Теть Паш, а в квартире ее точно нет?Снова тяжелые, шаркающие шаги. Скрип дверных петель, дребезжание оторванного шпингалета. Все это слышно благодаря тому, что Крыса приглушила проигрыватель, — наверное, подслушивает.— Нет. В туалете нет. И в ванной тоже… А она что же, засранка, ключей тебе не оставила?На фоне вчерашних событий слово «засранка» прозвучало с неуместной игривостью. Тетя Паша это быстро прочувствовала и неловко засопела:— Я даже не знаю, что и делать. Ну жди ее… Булочная-то у нас рядом. И «Кулинария». Поди, минут через пять прибежит?Я уже почти готова была поверить в то, что Каюмова, проявляя неуместный героизм, рванула в магазин за свежими плюшками. В принципе от нее всего можно было ожидать. Но тут раздался противный, тусклый голос — из своей комнаты выползла соседка.— Нет вашей приятельницы, — заметила она вскользь, видимо проходя мимо двери моей каморки на кухню. — Я благодаря вашему вчерашнему шуму полночи не могла заснуть и сегодня встала в шесть утра. Так вот с шести никто в квартиру не входил и никто отсюда не выходил… Я так понимаю, она еще ночью ушла? Вы-то разве не слышали?В животе у меня противно похолодело. Рот заполнился кислой, вязкой слюной. Я судорожно вцепилась пальцами в косяк и еще плотнее прижалась ухом к двери, царапая щеку об облупившуюся масляную краску:— Как — ночью? Куда ночью? Откуда вы знаете?— Куда ночью — это вам виднее. — Крыса гадостно хмыкнула. — И вообще, вы знаете, наша беседа кажется мне смешной!Мне она смешной отнюдь не казалась, но по всему выходило, что добровольно продолжать разговор меломанка не намерена.До этого я вышибала дверь лишь однажды — когда сама себя захлопнула в гримерке, еще в Новосибирске. Там было жалкое фанерное изделие, гордо именуемое дверью совершенно не по праву. А эта толстая, добротная доска поддалась с пятого удара массивным стулом. Косяк треснул, замок перекосился, в щели показался стальной язычок.— Я на вас в РЭУ пожалуюсь! Милицию вызову! — испуганно заверещала Крыса. — Это что такое творится?! Бандитка! Проститутка!— Да помолчи ты, у нее жениха убили! — горестно заметила тетя Паша, со своей стороны просовывая в щель то ли напильник, то ли стамеску.Когда я вырвалась на свободу, меломанка испуганно вжималась в стену, из последних сил пытаясь придать себе вид гордый и независимый. Путь к отступлению ей отрезала тетя Паша, выступающая в совершенно другой весовой категории.Рыжеватые волосы соседки слиплись жирными прядями. И вообще, вид у нее был какой-то непромытый и омерзительный. Впрочем, мне сейчас не хотелось ни ехидничать, ни разворачивать боевые действия.— Извините, не знаю вашего имени-отчества… — Я провела ладонью по лбу и почувствовала, как ноет подвывихнутое запястье. — Не могли бы вы поподробнее рассказать, что слышали ночью… Вы ведь что-то слышали? Я правильно поняла?— Вера Николаевна.— Что?.. Ах да! — спохватилась я, осознав, что Крыса называет свое имя.— Так вы действительно что-то слышали?— Ну, если после вашей вчерашней веселой гулянки можно было вообще сохранить слух…Тетя Паша неодобрительно покачала головой. Видимо, хотела напомнить про убитого жениха и неуместность брюзжания, но при мне не решалась. Меломанка скрестила сухонькие, маленькие ручки на груди и, чувствуя себя хозяйкой положения, спокойно опустилась на высокий деревянный ларь:— Вообще-то слышала. Удивительно только, что не слышали вы!.. Часа в два это, наверное, было. Или в три?.. Точно не скажу — на часы не смотрела.Я от нетерпения заскрежетала зубами. Если б мне сейчас измерили пульс, то наверняка обнаружили бы кошмарную тахикардию. Все поджилки у меня тряслись, в горле было сухо и горячо. Меломанка продолжала основательно и неспешно вещать:— Ну вот… В общем, в дверь позвонили. Я почему-то сразу подумала, что это могут быть только к. вам. К нам с Павлиной Андреевной за полночь гости не ходят… Раз позвонили, другой… Потом слышу, у вас дверь открылась, кто-то протопал. Потом — Натальин голос. А потом все — дверь хлопнула!— И больше ничего?— Ничего… А вам еще .хотелось, чтобы я вышла и посмотрела, кто там пришел и чего хочет? И так, наверное, уже все косточки мне перемыли: мол, дура старая подслушивает, поглядывает еще и мораль читает… Матерей на вас нет и отцов с розгами, вот что я вам скажу! Да в прежние бы времена…— Еще раз извините, Вера Николаевна… — Я, поморщившись, прервала поток ее гневных излияний. — Вы сказали, что Наташин голос услышали? Она с кем-то разговаривала? С мужчиной или с женщиной?— Какая вы, честное слово, странная! — Меломанка возмущенно вскинула брови. — Я же вам русским языком говорю: не выходила, не смотрела, не прислушивалась!Тетя Паша, устав стоять, нащупала позади себя перевернутое жестяное ведро и опустилась на него с осторожностью борца сумо, садящегося на детский стульчик.— Ты, главное, успокойся, Жень, — начала она с материнской заботой в голосе, и из-за нее я чуть не пропустила самое главное.— «Это ты?» — она спросила, — пробормотала меломанка, как бы между прочим. — И все, по-моему… Ну как, могла я по одному этому понять — с мужчиной она там разговаривала, с женщиной, с Полканом подзаборным?..— «Это ты»? — Я вскинулась. — А как она это спросила? Испуганно?Удивленно? Обрадованно? Вера Николаевна, милая, ну вспомните, пожалуйста! «Это ты» — и все?— Все.Она поднялась с ларя и заботливо поправила вытянутую трикотажную юбку цвета неопределенного и гнусного.— «Это ты» — и все… А всякие там интонации разбирать — я вам не актриса!..Тетя Паша пыталась зазвать меня попить чаю или чего покрепче, если мне требуется. Но я отказалась. Упала ничком на кровать и, зажмурившись, закусила подушку.Вероятно, почувствовав опасность, Наташка заперла дверь в комнату, прежде чем открыть дверь Другую, за которой стоял неведомый человек. Испуганно или удивленно спросила: «Это ты?» — увидев знакомое лицо. Увидела и поняла что-то такое, чего не могла понять до сих пор. А человек по ту сторону порога не произнес ни звука. В жуткой тишине зажал Наталье рот. Или ударил ножом, как Бирюкова. Или просто схватил за горло…Ольга? Человек в сером? Пугающе знакомое лицо, показавшееся из бинтов? Я знала манеру Серого двигаться. Она узнала человека, пришедшего по ее душу, и, еще боясь поверить, успела переспросить:«Это ты?!»Зачем она вообще пошла открывать? Почему не разбудила меня и одна вышла из комнаты? Пожалела? Просто устала бояться и изнывать в постели, обливаясь холодным потом? Не выдержали нервы?Или что-то еще?А не слишком ли надолго она задумывалась, когда я во второй или в третий раз описывала, как выглядит Ольга? Не слишком ли неуверенно отвечала:«Н-нет… Не знаю… Никогда ее не видела»? Может быть, это описание, за исключением некоторых деталей, все-таки подходило к кому-то из ее знакомых? А что такое для женщины — детали? Другой цвет волос, новая прическа, цветные контактные линзы, иной макияж — и все, другое лицо… Да что там говорить? С помощью профессионального грима можно изменить внешность до неузнаваемости.Время шло, а я по-прежнему недвижно лежала на кровати, глядя в угол комнаты на облупившийся плинтус и серую полоску пыли на стыке его с обоями. Не хотелось шевелиться, не хотелось дышать, не хотелось жить. Жить было слишком страшно, дышать — слишком больно. Казалось, мои органы тихо отмирают один за другим.Сначала легкие, потом сердце… На месте желудка — сплошной комок горячей боли. Если бы мне предстояло прожить еще хотя бы лет десять, то я непременно затревожилась бы, подозревая язву. А сейчас какой смысл трястись?.. Слух тоже притупился. Торжественные финальные колокола «Кармен-сюиты» слились в один непрекращающийся гул…За что убили Наталью? (В том, что ее убили, я уже почти не сомневалась.) Ну ладно Бирюков — он слишком много знал и слишком много болтал. Ладно Славик с Лехой. (Господи, как же можно! Леха, такой хороший, такой родной, — и убит!) Но как бы там ни было, они тоже знали немало, кроме того, собирались по-своему распорядиться информацией. Следующей, по логике, должна была стать я. Могла что-то услышать от Бирюкова, еще вероятнее — что-то узнать от того же Лехи!Скорее всего, я слышала или видела что-то такое, чему не придала значения. Было же, было смутное, неясное ощущение тревоги! Но Наташка!.. При чем здесь Наташка?! Если они, он или она следили за каждым нашим шагом, если подкараулили у подъезда Вадима Петровича и передали в аэропорту отрубленную руку, то они не могли не понимать, что Каюмова влезла в эту историю абсолютно случайно, что она выполняет роль преданного, надежного друга — и не более того?! Но как понимать тогда странное «Это ты?»…Дверь, или то, что от нее осталось, скрипнула за спиной неожиданно. Я даже не успела испугаться и автоматически села на кровать, опершись рукой о край железной сетки. А на пороге стояла она. И сердце мое, жалобно екнув в последний раз, стремительно провалилось куда-то в живот.На ней был все тот же свингер. Правда, вместо пестрого платка, мягкий, широкий голубой шарф.Все те же сапоги, на тонких и острых шпильках. Темные волосы лежали на плечах тяжелыми волнами. Глаза блестели странно и нехорошо.— Не-ет! — просипела я, сползая на пол и больно обдирая спину. В голове промелькнула шальная, глупая мысль: «Никогда не думала, что смерть придет за мной именно в таком облике!» Отчаянное, последнее: «Кто ее пустил? Почему ей открыли дверь? Где тетя Паша? Где меломанка, в конце концов? Мама! Мамочка!!!»— Прекратите ломать комедию, вам это не идет, — сухо сказала Ольга, стягивая с руки узкую замшевую перчатку. — Мне хотелось бы узнать, почему вы не выполнили мое поручение, и, естественно, получить обратно неотработанный аванс… Часть вторая«БЛАЖЕННЫЙ ДУХ ИЛЬ ОКАЯННЫЙ ДЕМОН…» В гриль-баре было жарко и темно. На улице просыпалась первая снежная крупа, серый асфальт затянуло рваной белой вуалью. Воздух сделался каким-то прозрачным и звенящим. А здесь медленно крутились на вертеле истекающие соком куриные окорочка, пенилось пиво и в высоких узких бокалах мерцало вино.Мы с Ольгой сидели за угловым столиком друг напротив друга. Я старалась левым глазом смотреть на нее, а правым осторожно косить в сторону выхода, чтобы при первом же подозрительном движении рвануть вперед, сметая на своем пути стулья и громко взывая о помощи… Господи, да ни за что на свете я бы не вышла из Наташкиной комнаты! Ни за какие коврижки не согласилась бы отцепиться от железной ножки кровати, если бы Ольга еще там, в душной коммуналке, где любопытными тенями бродили тетя Паша с меломанкой, не начала с таким великолепным презрением требовать у меня свои кровные доллары…— Мошенница, воровка, аферистка, — хлестко и холодно говорила она, похлопывая о ладонь перчатками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39