А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Полковник кивнул. Он чувствовал, что Борис Дмитриевич вот-вот разрыдается.
Коршунов и Лебедев остались в машине, а Корнилов с Осокиным перебрались через канаву и пошли по мягкой лесной тропинке. Уже лежали на темно-зеленом мху первые желтые листья. Ветер раскачивал верхушки сосен, наносил полосами мельчайшие, словно пыль, капли дождя.
Осокин шагал молча, ссутулившись.
- Не промокнем? - спросил Корнилов.
- А? - словно очнулся от забытья Борис Дмитриевич.
- Не промокнем? - повторил Корнилов.
Осокин провел рукой по мокрому лбу и виновато улыбнулся.
- Я иду и думаю про тот случай... Про удочку.
Корнилов протестующе поднял руку, но Борис Дмитриевич сказал:
- Не останавливайте меня. Я понимаю, это глупо вспоминать о том случае, когда тебе угрожает тюрьма, но не могу не думать. Бумажку с вашим адресом я потерял. Но адрес-то помнил. И сейчас помню. И все время собирался приехать к вам, вернуть удочку. Приехать с бутылкой коньяка. Вот, дескать, как поступают интеллигентные люди... И все не ехал, не ехал. То одно, то другое. Какие-то мелочи мешали. А потом как-то подумал: чего я потащусь с этой грошовой удочкой? Кого удивлю? Да и зима наступила. - Он замолчал. Остановился. - Пойдемте назад.
- Пойдемте, - Корнилов с сожалением посмотрел на светлевшую сквозь стволы сосен поляну. Казалось, что над поляной не было ни туч, ни дождя.
- Вот и сейчас... - волнуясь, сказал Осокин. - С этим наездом... Первое, что хотел сделать, когда пришел в себя, ехать в милицию. А потом вспомнил, что предстоит защита докторской. Что дочери надо помочь поступить в консерваторию.
Корнилов хотел сказать: "А дочь, оказывается, рассудила иначе", - но перебивать Осокина не стал. "Пусть высказывается. В конце концов, облегчив душу, человек перестает бояться. Ему тогда и решение легче принимать".
Однако Борис Дмитриевич больше не сказал ни слова. Они молча дошли до шоссе, молча сели в машину. Теперь уже на заднее сиденье. "Жигули" вел Лебедев...
... - Он выскочил из кустов навстречу машине. Словно подкарауливал меня, - сказал Борис Дмитриевич, когда они приехали на Литейный, в Главное управление, и Корнилов, включив магнитофон, начал допрос. - Тормозить было поздно, хоть я и пытался. Машину понесло юзом. Я еле выправил ее и хотел остановиться. И в это время увидел, как из кустов выскочил второй мужчина... Я струсил и дал газ...
16
Несмотря на то что Бугаев добрался до своей "казенной" квартиры часа в два ночи, проснулся он рано. Большой дом еще только заселялся. Многие жильцы, прежде нем въехать в новые квартиры, делали ремонт. Приходили с утра пораньше, циклевали полы, сверлили стены для карнизов, стругали, колотили.
"Нет, утренний сон и квартира в новостройке - понятия несовместимые", - подумал Бугаев, проснувшись от дикого завывания циклевочной машины где-то прямо над ухом. Несколько минут он лежал, не открывая глаз, прислушивался к тому, как клокочет жизнь вокруг его квартиры. Только за стеной справа было тихо. "Наверное, будущим счастливчикам еще не вручили ордер", - подумал Семен. Счастливчиками он считал всех, кто получил в этом новом доме квартиры с видом на залив.
Бугаев любил свой город, любил Васильевский остров, на котором он родился и прожил свою жизнь - ходил в детский сад, учился в школе, а потом на юрфаке университета, помещавшемся тогда в неуютном, много лет не ремонтированном Меншиковском дворце. Но больше всего он любил Неву и залив. Еще в детстве часами бродил по набережным - выходил из своего дома на Седьмой линии и шел по бульварчику к Неве. Мимо кинотеатра "Форум", мимо Андреевского рынка, мимо красивого, отделанного коричневой плиткой дома, в котором помещалась аптека и сохранилась с дореволюционного времени четкая надпись: "Т-во профессора доктора Пеля и сыновей". Напротив Академии художеств, у сфинксов, он всегда спускался по гранитным ступенькам к воде и подолгу наблюдал, как закопченные буксиры тянут вверх по течению медлительные тяжелые баржи. Любил Бугаев звонкие веселые ледоходы, когда большие льдины прямо на глазах рассыпались на тысячи похожих на сосульки прозрачных иголок и вода от этого становилась густой и маслянистой. Любил огуречный запах только что выловленной корюшки, которую рыбаки черпали в ящики прямо со дна остроносых смоленых лодок.
Когда несколько лет назад Семена хотели перевести на работу в Москву, в Управление уголовного розыска Союза, он наотрез отказался. Не хотел расставаться с Невой, не представлял себе жизни вдали от бесконечной, то искрящейся на солнце, то отливающей свинцом глади залива. Когда он рассказал о своих терзаниях Белянчикову, Юрий Евгеньевич усмехнулся: "Блажь, романтика. Такую причину отказа назовешь - засмеют". А Корнилов отнесся к отказу Семена сочувственно. Он и сам не мыслил свою жизнь вдалеке от Ленинграда. Да к тому же знал, что такие способные оперативники, как Бугаев, встречаются не часто.
...Семен вскочил с раскладушки - ему, как человеку, только что поселившемуся в новой квартире, да еще, по легенде, недавно возвратившемуся из заключения, не полагалось на первых порах обзаводиться приличной полутораспальной кроватью. Как не полагалось иметь и множество других необходимых серьезному человеку в хозяйстве вещей. Ощущение временности, неустроенности должно было броситься в глаза каждому, кто вошел бы в эту квартиру. Пустые бутылки из-под пива и водки, привезенные им из дома, а частью перекупленные у изумленного приемщика стеклотары, неумолимо свидетельствовали о наклонностях хозяина.
Окна глядели прямо на залив. Семен вышел на балкон и осмотрелся. Территория дома была еще не благоустроена, кучами лежал строительный мусор, щебень. Но старик уже разравнивал у подъезда землю граблями, копал неглубокие ямки. Рядом лежал большой пучок кустов с укутанными в мешковину корнями.
За вздыбленной бульдозерами землей, за незасыпанными, но уже заросшими травой траншеями рабочие приводили в порядок набережную. Автокран укладывал гранитные плиты. Мужчина в оранжевой каске отмашкой руки показывал крановщикам место для плит. В ожидании, когда подвезут асфальт, стояли два больших желтых катка, и несколько мужиков, собравшихся в кружок, разговаривали, наверное, о чем-то смешном. Время от времени до Бугаева доносились раскаты хохота. Пахло дымком, горячим асфальтом, краской, но через все эти запахи большой городской стройки ветер наносил порывами с залива легкий запах вянущих водорослей.
"Сейчас бы кресло на балкон поставить и сидеть полдня, наслаждаясь, помечтал Семен и усмехнулся. - А кто мне мешает? Самое подходящее время на службу спешить не надо. Сделаю сейчас гимнастику, позавтракаю и стульчик на балкон поставлю".
С гимнастикой он спуску себе не давал никогда - с университетских времен внушил себе, что это так же неизбежно и так же необременительно, как чистить зубы. После завтрака он сделал контрольный звонок в управление. Корнилова на месте не было, Варвара, его секретарша, сказала, чтобы он звонил Лебедеву.
- Жогина положили в больницу, - сказал Володя. - Шеф поднял нас с Белянчиковым в шесть утрэ. Ему пришла идея, чтобы "инфаркт" Евгения Афанасьевича рано утром произошел. Перед работой. Сказал, что утром это правдоподобнее. Ему виднее. - В голосе Лебедева чувствовалась ирония. Видать, ранняя побудка его не особенно вдохновила. - У шефа жена медик. А может, так и лучше - утром многие видели, как "скорая" приезжала...
- А как сам-то Жогин к этому отнесся? - спросил Бугаев. Он теперь чувствовал себя ответственным за его судьбу.
- Ничего. Жена перепугалась. Думала, мы хотим его арестовать, а чтобы соседи не догадались, под видом "скорой" приехали. Ну, а когда сказали, что она несколько дней вместе с ним проведет, поверила.
- В какую больницу положили?
- В военно-медицинскую академию. - Он помолчал немного. - Шеф просил передать - держи ухо востро. В ближайшие дни могут к тебе наведаться.
- А от рыжего никаких новостей? - спросил Бугаев. - Не удалось выяснить?
- Да что вы, Семен Иванович! - искренне удивился Лебедев. - Еще и девяти нету.
- И правда что, - засмеялся Семен, взглянув на часы. - А мне тут в одиночестве кажется, что неделя уже прошла. Ты, Володя, свяжись с районным отделом, пусть они тебе участкового инспектора пришлют. С того участка, куда ресторан входит. Он многое может знать.
- Свяжусь, Семен Иванович! - пообещал Лебедев. - А вам - ни пуха!
- К черту! - привычно ответил Бугаев и положил трубку.
"Значит, Жогин в больнице, жена рядом с ним. Я, естественно, кроме того, что телефон не отвечает, не знаю ничего другого. Пойти к Жогину домой, где соседи могут мне сообщить про больницу, я могу не раньше, чем через день-два. В нашем "обществе", - он вздохнул, - заботу проявлять не спешат. Особенно когда телефон вдруг перестает отвечать. Мало ли что там у человека стряслось? А вдруг на квартире засада? Кто же голову совать в петлю будет? Значит, высовываться мне пока рано. Потом, при случае, можно и проявить осведомленность. Сослаться, например, на какого-нибудь соседского мальчонку. Спросил, дескать, у него - куда дядя Женя из восьмой квартиры подевался?"
...Пока Бугаев разговаривал с Володей Лебедевым, пока расхаживал по комнате, размышляя о том, как себя держать, если все-таки на него "поставят", прохлаждаться на балконе ему расхотелось. Он был человеком живым, подвижным, его всегда тяготило ожидание. Из десятка изречений, оставшихся в памяти после сдачи экзамена по латыни, он чаще всего повторял: "Вдвойне дает тот, кто дает скоро". "Юре Белянчикову здесь сидеть, - в который уже раз подумал Бугаев. - Он человек уравновешенный, сидел бы, продумывал варианты". Но Белянчиков в уголовном розыске проработал уже чуть ли не двадцать лет, среди уголовников был фигурой известной. Мог напороться на какого-нибудь крестника. А Володя Лебедев был еще совсем молод.
Взгляд на ряды пустых бутылок под кухонным столом направил мысли Бугаева в определенное русло. "Что делает утром прощелыга, вроде меня, крепко погулявший накануне? Идет к ближайшему пивному ларьку и поправляет сильно подорванное здоровье. А к одиннадцати заглядывает в винный магазин - неприлично, чтобы в таком доме стояли только пустые пыльные бутылки. Пора наконец действовать, - подумал Семен. - Пора знакомиться с окрестными жителями, с любителями побалагурить у пивного ларька". Решение начать "нормальную" жизнь немного разрядило его - даже такая жизнь все-таки означала движение. А движение и было для Бугаева жизнью.
Когда Семен вышел из дому, старик все еще копался в земле. У него и удобрение было приготовлено - два больших пакета аммофоски лежали рядом с лейкой и граблями.
- Не рано сад сажаете, дедушка? - спросил Бугаев.
- Рано никогда не бывает - только поздно, - буркнул дед. Выглядел он не таким уж и дряхлым, как показалось Бугаеву с балкона. Высокий, костистый, с загорелым лицом, старик "тянул" лет на семьдесят, не больше.
- Кусты-то не приживутся, - подзадорил его Семен.
Старик промолчал.
- Или вы секрет какой знаете? Тогда мы тут под вашим руководством такой сад засадим! - мечтательно сказал Бугаев, словно бы и впрямь стал одним из жильцов этого светлого дома на заливе.
- Как же, засадите! - откликнулся дед. - Шпанят своих понавезете, они тут дадут шороху вашему саду.
- Да ведь вы-то сажаете? - удивился Семен. - Не боитесь? Лиха беда начало!
- Сажаю у себя под окнами. Вона они, на первом этаже. И буду стеречь, на солнышке посиживать. Мне хватит. А вы можете хоть розы до самого залива садить. С фонтанами. - Он вдруг хихикнул и, посмотрев на капроновую авоську, в которой бугрились пустые бутылки, добавил: - Ты небось не в молочный магазин собрался, сажальщик. Садочки, цветочки... Стол будете ставить, так подальше от моих окон. Рядом все равно не дам играть!
- Какой стол? - с недоумением спросил Бугаев.
- Для костяшек. Таких, как ты, забойщиков уже вселилось несколько. Через пару дней снюхаетесь.
- Эх ты, дед, садовая голова! - только и нашел что ответить Семен и, вздохнув, пошел по неровной тропинке через пустырь. К торговому центру. Бутылки позвякивали в сумке, и он, чувствуя, что дед провожает его насмешливым взглядом, готов был запустить их куда-нибудь подальше. Но только, качая головой, шептал со смешанным чувством разочарования и злости: "Ну дед! Не дед, а куркуль!"
17
Осокин выглядел подавленным. Застывшие голубые глаза смотрели безучастно, лицо было плохо выбрито. Да и костюм он надел помятый. У Корнилова, понимавшего, что Борису Дмитриевичу сейчас не до своей внешности, мелькнула все-таки мысль - а не играет ли Осокин чуточку "на публику"?
Перечитав свои показания, Осокин подписал их и вздохнул:
- Ну вот, подписал себе приговор.
- До приговора еще далеко, Борис Дмитриевич, - сказал Корнилов.
- А-а-а!.. - отмахнулся Осокин. Этот приговор главный, - он пододвинул полковнику листок с показаниями.
- Придется еще все-таки съездить на место. В присутствии понятых показать, откуда выскочил человек, где вы остановились...
Борис Дмитриевич поморщился. Потом спросил:
- Что хоть это за мужчина? Я видел только, что не молодой...
- В мае пятьдесят лет исполнилось. Котлуков Лев Алексеевич, по кличке Бур.
- По кличке? - брови у Бориса Дмитриевича поползли вверх, и Корнилов впервые за время разговора увидел, что глаза у него ожили. В них появился огонек интереса. - Он что же, уголовник?
- Недавно вышел из заключения.
Осокин некоторое время сидел молча, сосредоточенно обдумывал услышанное. "Уж не надеется ли он, что за уголовника ему могут смягчить наказание? - подумал Корнилов. - А что скажет, когда узнает, что тело еще не найдено?! Да-а, юридический казус... Но скрывать от него мы ничего не имеем права".
- А у погибшего есть родители? - спросил наконец Осокин.
- Нет, Борис Дмитриевич. И детей тоже нет. Так что гражданского иска к вам не последует. И есть еще одно обстоятельство, о котором я должен поставить вас в известность: тело сбитого вами Котлукова пока еще не найдено.
- То есть как это "не найдено"?
- Когда приехала милиция и "скорая помощь", вызванная Колокольниковым, тела уже не было.
- Значит, он остался жив?! - В голосе Осокина смешались удивление и надежда.
- Колокольников, тот дачник, что наткнулся на тело, дал показания, что человек был мертв. Мы проверили все больницы и поликлиники. Никаких следов.
- Но куда-то он ведь делся?
- У нас есть предположение, - сказал Корнилов, - но это пока только предположение. Служебная версия.
- Так... - Борис Дмитриевич закрыл лицо ладонями и опять долго молчал, а когда отнял ладони, Корнилов поразился перемене, произошедшей с Осокиным. Перед ним был энергичный мужчина с пытливыми, требовательными глазами, и даже его плохо выбритые щеки уже не казались плохо выбритыми, а просто чуть отливали синевой.
- Та-а-к, - повторил Борис Дмитриевич, и в его голосе к горьким ноткам прибавились нотки плохо скрываемого возмущения. - Значит, весь этот сыр-бор из-за какого-то уголовника?! Допросы, психологический нажим...
- Какой же психологический нажим, товарищ Осокин? - спросил Корнилов, дивясь метаморфозе, только что совершившейся у него на глазах.
- Вы что же, не считаете психологическим нажимом ваше требование повторить мой маршрут?
- Все наши действия проводились в строгом соответствии с законом, очень спокойно сказал Корнилов, опасаясь, что выход из состояния апатии может вылиться у Осокина в истерику. Но Осокин его не слушал. Горько поджав губы, он продолжал:
- Боже мой, весь сыр-бор из-за уголовника! Уголовника который к тому же исчез! Товарищ Корнилов, вы понимаете, сколько нам пришлось пережить за эти дни? И мне, и жене с дочерью...
- Понимаю, - кивнул Корнилов. - Каждый на вашем месте чувствовал бы то же. Каждый честный человек.
Осокин метнул на него злой взгляд и тут же отвел глаза.
- И что, собственно, изменилось, Борис Дмитриевич? Почему вы так разволновались, узнав, что потерпевший - бывший уголовник? Преступление-то вы совершили.
- Преступление? Это еще надо доказать! Произошел несчастный случай. Где у вас доказательства, что человек умер? Погиб?
- Преступление уже в том, что, сбив человека, вы оставили его без помощи. Скрылись. Милиция потратила много времени и сил, чтобы разыскать вас. И вы сами признали это.
- Нет, я просто не в силах вас понять! - вскричал Осокин, глядя куда-то поверх головы Корнилова. Фраза прозвучала у него так патетически, так ненатурально, что Корнилов не сдержался и усмехнулся. Но Борис Дмитриевич не заметил его усмешки. Он уже видел и слышал только себя одного. - Я не могу понять того, что милиция, как вы говорите, тратит силы и время ради какого-то уголовника! Допросы, горы исписанной бумаги - и ради чего? - Он помолчал, смешно сложив губы в трубочку, а потом спокойно сказал, покачав головой: - Я отказываюсь от своих показаний. Отказываюсь от своего признания. И никакой суд не вынесет человеку приговор, если нет жертвы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22