А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Единственный сынок обеспеченных родителей. А в общем балбес балбесом. Этакий кобелек, уже научившийся шустрить. Когда его привел ко мне Серж, меня покоробил его самоуверенный вид, заговорщицкий взгляд — он чуть ли не подмигнул мне, — держался со мной на равных и совсем уже верх бесстыдства — протянул мне руку. Я едва не плюнул в нее, едва не закричал: «Пошел вон, сукин сын!», — но сдержался. Увы. И даже вяло пожал протянутую мне ладонь. В нем нуждались, он уже считал себя моим сообщником. О, темпора, о морес!
— Ваши условия? — сухо обратился я к нему, когда Кирилл сел в кресло напротив меня. Как я ни нуждался в нем, он с самого начала был глубоко противен мне, и я не мог даже из вежливости скрыть это.
— Мы уже обо всем договорились! — торопливо сказал Серж. — Вам осталось только познакомиться. Кирилл очень способный человек и мечтает поступить в аспирантуру. Со своей стороны он готов пойти нам на встречу.
Я вопросительно посмотрел на этого прохвоста. Он с готовностью кивнул. На его пошлой, хорошенькой рожице откормленного кабанчика играла двусмысленная улыбочка.
— Разумеется, со временем мы поможем ему выбрать диссертабельную тему и защититься.
— Я от всей души благодарен вам, — проникновенно сказал молодой прохвост. — Честное слово, для меня будет большой честью работать под вашим научным руководством.
Ого, куда он метит, — подумал я, а вслух сухо сказал, поднимаясь со стула:
— Поживем — увидим. Ну что ж, будем считать, что договорились. — И я первый, поморщившись, протянул Кириллу свою руку. Он почтительно пожал ее. Очевидно, он заметил промелькнувшую на моем лице брезгливую гримасу — мне показалось, что в его глазах блеснула насмешка.
В ловких руках Сержа быстро все сладилось. Мне не пришлось долго уговаривать Леру. Когда я сказал ей о фиктивном браке, она кивнула:
— Согласна обвенчаться хоть с чертом! Слава богу, я смогу выбрать работу по вкусу.
Из загса Серж в своей машине повез нас в ресторан. Как же было не отметить такое замечательное событие! Я вначале почему-то все время нервничал и как воришка беспокойно оглядывался по сторонам. Лера, напротив, была сверх меры оживлена, то и дело пересматривалась с «мужем» и фыркала. Кирилл держался с подчеркнутой любезностью. Он вполне серьезно исполнял сначала роль жениха, затем мужа — хоть это меня немного успокаивало — церемонно вел под руку Леру, усаживал за стол, наливал шампанское, подавал закуски. Оказывается, он умел вполне сносно поддерживать «светский» разговор. Со стороны было немного забавно наблюдать за тем, как пыжится этот молодой прохвост, стремясь не уронить свое достоинство и пытаясь держаться со мной и Сержем «на равных». Мы с приятелем чуть-чуть подыгрывали ему — пусть потешится.
Впервые за многие дни у Леры было такое хорошее настроение — она напропалую кокетничала с «мужем», Сержем и даже со мной, то и дело смеялась. Не пропускала ни одного танца — по очереди вытаскивая каждого из нас из-за стола. Мы и не сопротивлялись. Общая атмосфера веселья, музыка, шампанское сделали свое дело — «свадьба» удалась на славу.
Вскоре после регистрации брака Кирилл прописал Леру к себе — в двадцатиметровую комнату. Вторую комнату этой двухкомнатной квартиры занимал какой-то пожилой пенс с женой. У нее было раскрашенное как у клоуна лицо — обрамленное свисающими с головы кудельками огненно-красного цвета. Ходила она прихрамывая — колени ее всегда были перебинтованы и похожи на диванные валики. Говорила скрипучим голосом и была чрезвычайно любопытна, хотя постоянно повторяла: «Меня ничего не касается».
«Соседи не опасны, — уверенно сказал мне Кирилл, — оба поклонники Бахуса. От них всегда можно откупиться бутылкой».
И все-таки мы решили, что хотя бы один раз в неделю Лера должна появляться у Кирилла — пусть соседи видят ее. Дескать, пока она временно живет у больной тетки, которая нуждается в уходе.
Сразу же после регистрации брака с Кириллом Лера ушла с работы и поступила на вечерние подготовительные курсы в полиграфический институт. Занятия там проводились три раза в неделю.
Таким образом все устроилось. Лера стала заметно лучше относиться ко мне… Хотя нет-нет в ее обращении со мной появлялся холодок, исчезавший после моего очередного подарка. И все же меня не покидало смутное, едва не сказал беспричинное беспокойство и тревога.
Скорей всего меня втайне мучила совесть, которую я пытался успокоить всякими доводами и отговорками. Ведь я лучше, чем кто-нибудь другой понимал, насколько чудовищна моя сделка, что она не только и не просто аморальна, но и противозаконна. Почему же я пошел на нее? Ведь я знал, что это плохо, что делать этого ни под каким видом нельзя. И все равно иначе поступить не мог. Я был как завороженный. Мной руководила, меня вела чужая воля.

* * *
А теперь настала пора поговорить о ревности. Можно, конечно, ее обругать, назвать ядовитой гадиной, незаметно вползающей в сердце и отравляющей жизнь. Можно назвать ее раковой опухолью любви, исподволь разрушающей самое себя. Все это так и не так. Ревность — верный страж любви, ее преданнейший сторожевой пес. Ревность — это страх потерять любимого человека. И неуверенность в нем. И отчаяние. И боль, боль, боль… Уже после того, как я переселился к Лере и стал жить с ней, как фактический муж, был короткий и яркий, как вспышка, миг счастья. Лера преобразилась — она стала прежней, такой, какой была вначале — веселой, беззаботной, счастливой, ласковой. Она то и дело нежно обнимала меня, садилась на колени, разглаживала своими мягкими пальчиками морщинки на моем лице, целовала меня в губы, глаза, нос….
Но это продолжалось недолго. На нее вновь и вновь накатывало плохое настроение. У нее было недовольное лицо, сердито поджатые губы, насупленный взгляд. Развеселить ее стоило большого труда. Она стала напропалую кокетничать с мужчинами, нарочито задирать моих приятелей, всячески, словно плохая провинциальная актриса привлекать к себе их внимание. Я терпеливо сносил все это. Особенно неприятен мне был ее флирт с Сержем. Они словно сообщники с насмешливым вызовом поглядывали на меня. А то вдруг, как по команде, поднимались и уходили на лестничную площадку или на кухню покурить. При моем появлении оба сразу замолкали. О чем они там шушукались. один бог знает. Спросить я не мог — это вызвало бы у нее приступ гнева. «Ты опутал меня с ног до головы — сделал своей рабыней, вещью, собственностью, ты и так контролируешь каждый мой шаг. Ты хочешь, чтобы я еще отчитывалась в каждом своем слове?» — зло сказала она мне, когда я довольно робко, стараясь говорить шутливо, поинтересовался, о чем они секретничают с Сержем.
Примерно раз в неделю — в субботу или воскресенье — она ходила к «мужу». Мне было запрещено там появляться. По ее словам, они с Кириллом обычно пили чай, играли в карты и трепались. Эти визиты не вызывали у меня подозрений. О нем она отзывалась пренебрежительно: «Пустой малый», «Нарцисс», «Босяк», «Хлюст». Иногда я даже заступался за него.
Три вечера в неделю Лера проводила на подготовительных курсах. Она относилась к занятиям очень серьезно — конспектировала лекции, аккуратно выполняла домашние занятия, писала контрольные, сочинения.
И все-таки меня не покидала странная неуверенность и беспокойство. Особенно стала тревожить меня ее крепнущая дружба с дочкой хозяйки квартиры — Эллой — высокой, красивой блондинкой, двигающейся с замедленной грацией, с очень изящной фигурой, красивым бюстом, с «загадочными» меланхоличными темно-серыми глазами. Элла любила выпить, и я боялся, что она заразит Леру этой пагубной, опустошающей душу страстью. Однажды в минуты откровения ее мать под строжайшим секретом рассказала о страшной драме, которая несколько лет назад разыгралась в их доме.
— Чье-то проклятие довлеет над нами, — грустно сказала она, вытирая белым платочком глаза. — Мы уже никогда не будем счастливы.
Об этой печальной истории я коротко расскажу. Мне кажется, она должна была стать для меня самого знаком беды, предупреждением. Но не стала. Меня мучила бессонница, дурные предчувствия.
Их дружба началась с невинного, казалось бы, увлечения яркими заграничными журналами мод, которые во множестве приносила Элла — она работала где-то художником-модельером. Вначале меня даже радовала эта дружба. Элла производила впечатление вполне серьезной, добропорядочной женщины. Она была разведена — ее маленькая дочь жила у родителей бывшего мужа. Однажды, когда я пришел из института, я застал Эллу и Леру на кухне весело болтающих, с разгоряченными лицами и блестевшими глазами. На столе стояла бутылка вина, пустая сковородка, две тарелки с огрызками мяса и пепельница, полная окурков. А надо заметить — я органически не выношу табачного дыма. Я поморщился и довольно кисло поинтересовался, по какому поводу пиршество.
— По поводу царства божьего внутри нас, — рассмеявшись, сказала низким хрипловатым голосом Элла. Лера переводила взгляд с Эллы на меня.
— То есть? — поморщив лоб, спросил я.
— Я собрала в нашем сквере шампиньоны, — с вызовом сказала Лера. — Мы пожарили их и решили отметить событие. Чем ты не доволен?
— Я всем доволен, — сухо сказал я и направился в нашу комнату.
Спустя какое-то время туда пришла Лера. Вид у нее был решительный.
— Вот что, — сказала она, прохаживаясь по комнате. Глаза ее сузились, кулачки были сжаты. — Мне это до чертиков надоело. Давай расстанемся.
— Лера, что с тобой?! Успокойся!
— Хватит! С меня довольно! — выкрикнула она — Еще немного и ты будешь как тряпкой вытирать мной ноги. Не думай, что ты меня купил. Слишком дешево это тебе стоило. Я перестаю уважать себя.
Честное слово, я искренне считал, что она права, было жаль ее, и в то же время я безумно любил ее такую — независимую, дерзкую, грубую.
В конце концов у нее началась истерика. Я приписал все это действию алкоголя.
— Ты привез меня сюда, вырвал из моей среды, сделал послушной игрушкой, вернее своей постельной принадлежностью, удобно, дешево и сердито!
В этих словах я вдруг уловил интонации Сержа, вспылил, не смог сдержаться — с силой ударил ее по щеке. Она завизжала на весь дом, как будто ее резали. В комнату тотчас ворвалась Элла и закричала мне:
— Прекратите издеваться над ней, иначе я сейчас же вызову милицию.
Лера продолжала визжать. Ее высокий, резкий голос сверлил мне уши, был просто невыносим. Если бы в комнате не было Эллы — я бы заставил Леру замолчать — зажал бы ей рот ладонью или повалил на тахту и накрыл ее голову подушкой. К счастью, этого не пришлось делать. Я поспешил уйти.
Вернулся я спустя два или три часа с тонким золотым колечком с симпатичным голубым камешком. Лера по-царски небрежно приняла мою взятку и на короткое время успокоилась. На следующее утро она безо всякого повода рассмеялась, ее негромкий смех прошелестел, будто прочирикала стайка воробьев.
Они с Эллой все чаще стали устраивать «посиделки» то на кухне, то у нас в комнате, то у Эллы — режим работы у нее был свободный, и большую часть дня она находилась дома. Не обходилось, разумеется, и без бутылки, которую, как я заметил, при моем появлении они стали прятать. От Леры все чаще попахивало вином. Я понимал, что криком и угрозами ее не проймёшь. Нужен другой подход. Купил ее любимую крымскую мадеру, хорошей баранины, фруктов, овощей, устроил маленькую пирушку. Это Лера любила. Когда Лера вошла в настроение, я осторожно завел разговор о дружбе с Эллой.
— Что тебя все-таки в ней привлекает? — спросил я. — Мне казалось, что у вас разные интересы, разные взгляды на жизнь.
— А ты против? — в упор спросила Лера, нахмурившись. — Если против — купи для меня клетку.
— Нет, конечно, — поспешно сказал я. — Ради бога, дружи с ней. Твое право — выбирать друзей по вкусу.
— Она несчастна, — пожав плечами, сказала Лера — Этим мы с ней похожи.
— Она не производит впечатления несчастной женщины, — заметил я.
— О, да! Конечно! — с иронией согласилась Лера — Она улыбается, неплохо зарабатывает, имеет любовника Даже двоих, — выразительно глянув на меня, добавила она — Что же еще надо? Верно? Ты посмотри на ее голову — ей еще нет тридцати, а она уже почти вся седая. А загляни в ее душу — она сплошная рана, вся кровоточит. — На глазах Леры показались слезы. — Пожалуйста, ничего не говори о ней плохого. Как вы, мужчины, бесчувственны, как совершенно не понимаете нас, — Лера расплакалась. Вот тебе и душевный разговор за стопкой вина
Я сидел истукан истуканом и не знал, что говорить, что делать, боялся липшим словом и движением окончательно все испортить. Однако Лера быстро успокоилась — как небо после короткой летней грозы вновь становится солнечным и ясным. Она тоже поведала о драме, разыгравшейся несколько лет назад в этой квартире. История эта оказалась действительно трагической и, возможно, заслуживает отдельного подробного рассказа. Я же сейчас ограничусь лишь кратким изложением фактов.
Мать Эллы — Алина Петровна вышла замуж, когда ей не было и восемнадцати лет. Родилась Элла. Но брак вскоре распался. Алина Петровна пылко влюбилась в молодого конструктора — Валентина, который и стал ее вторым отцом. Эта была вполне счастливая семья. Эллочка с малых лет привыкла относится к дяде Вале, как к родному отцу. Она по-детски любила его, садилась ему на колени, обнимала, целовала Он баловал ее и в общем тоже относился к ней как к родной дочери. Но никогда не знаешь, с какой стороны подкараулит беда Сегодняшнее счастье завтра в один миг вдруг обернется несчастьем.
В 16 лет Элла была уже вполне сформировавшейся прелестной девушкой, красивой, брызжущей здоровьем. Но странное дело — ее не интересовали мальчики. Она ни с кем не хотела ни знакомиться, ни дружить. «Мне с ними просто не интересно», — объясняла она. Стоило ей показаться на улице, как тотчас же за ней увязывался «хвост». «Я не могу ходить по улице — то и дело пристают какие-то типы, — со смехом сетовала она дома. — Чего только они не предлагают. Поехать в Ялту, и в Ленинград, и в Прибалтику. Даже за границу. А послушали бы какие подарки обещают. Неужели ко всем девушкам так липнут?»
Она по-прежнему по-детски ласкалась к отчиму, любила вспрыгнуть ему на колени, потереться о его щеку своей нежной шелковистой щечкой. Но странное дело, дядя Валя — такой веселый, родной и близкий — сторонился и даже чуждался ее. В ее присутствии у него становилось замкнутым, а то и сердитым лицом, он спешил ретироваться. Может быть, это объяснялось тем, что теперь он стал главным конструктором крупного проектного института. Они купили машину, дачу, обставили квартиру дорогой мебелью.
Так прошло еще два года, Элла все больше хорошела и была похожа, да простит нас читатель за такое избитое сравнение, на цветущую бело-розовую яблоньку. Она поступила учиться на художника-модельера. Все складывалось как нельзя лучше. Однажды, когда мамы не было дома, Элла приняла душ, вышла из ванной в махровом белом халатике и обратилась с каким-то пустячным вопросом к отчиму, он что-то буркнул в ответ. Элла в самом благодушном, приподнятом настроении подошла к нему, обвила его шею руками, безотчетно прижалась к нему своим молодым, горячим, непроизвольно вздрагивающим телом и капризно протянула:
— Дядя Валя, ну почему вы всегда так грубо говорите со мной? Чем я перед вами провинилась? — И тогда он, не отстраняя ее от себя, не снимая ее рук со своей шеи, в упор глядя в ее такие близкие сверкающие глаза своим затуманенным взглядом, глухо, прерывисто сказал:
— Я больше не могу с собой бороться, Элла. Я люблю тебя.
Она явственно ощущала, как в каждом произнесенном им слове билось его сердце.
Вместо ответа она порывисто притянула к себе его голову и сама поцеловала в губы долгим, неожиданно страстным поцелуем. То, что должно было свершиться, свершилось.
«Я сама не знаю, почему я это сделала, — объяснила она Лере. — Я не отдавала себе отчета в том, что делаю. Я ведь тоже его любила как женщина. Только не понимала».
С этого все и началось. Им удавалось скрывать свои отношения довольно продолжительное время — что-то около трех лет. А затем все неожиданно открылось. Рассказывать подробности бессмысленно. Счастье стало горем. Ситуация казалась запутанной, безвыходной, а сами они были настолько потрясены, что уже не могли контролировать ни своих, ни чужих действий.
Короче, Валентин в отчаянии выбросился из окна девятого этажа. Он успел оставить записку: «Я благодарен судьбе за то, что она мне дала. Большего мне не надо. Не вижу другого выхода. Простите меня». Им удалось скрыть от родных и знакомых причину гибели Валентина. Придумали какой-то другой, довольно нелепый повод, связанный с неприятностями на работе. Вот такая неординарная история. Признаться, она произвела и на меня сильное впечатление, и я от души посочувствовал Элле и ее матери.
1 2 3 4 5 6