А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он весь как-то жестко выпрямлен, стальной козырек каски низко надвинут на глаза, затянутый ремешком острый подбородок вздернут, взгляд из-под каски нацелен в спину Мохнатова. И свой тяжелый ППД он держит в руке возле белесого кирзового голенища стволом вниз.
Ярик Галчевский перешагнул через мои вытянутые ноги, произнес:
- Лейтенант Мохнатов!..
Подбородок вздернут, узкие плечи расправлены, каблуки сдвинуты, руки по швам, кажется, закончит свое обращение по-уставному: "По вашему приказанию явился!" Только вот автомат в руке - стволом вниз.
- Вы срываете наступление, лейтенант Мохнатов!
Мохнатов молча уставился на Галчевского. Сейчас Ярик видит вблизи его глаза. Чистые глаза, опасно пустые!
- Вы не подчиняетесь приказам командования, лейтенант Мохнатов!
- Иди, дурак, в свой взвод, - устало, без злобы, как-то слишком по-взрослому произнес Мохнатов.
- Ради спасения своей шкуры вы...
- Младший лейтенант! Смир-рна!!!
Спина Галчевского, без того натянутая, вздрогнула.
- Кр-ру-гом!!!
С птичьим горловым клекотом выкрик в ответ:
- Вы трус, лейтенант Мохнатов! Я вас презираю! Локоть Мохнатова медленно, медленно отходит назад, кисть руки ползет по ремню к кобуре.
- Вы подлый трус! Вы шкурник! Вы изменник родины, Мохнатов!..
Синевой неба блеснул вороненый ствол пистолета в руке Мохнатова.
Галчевский передернулся, рванул автомат. Его узкую тощую спину лихорадило - грохот короткой очереди, запоздалый звон выплюнутой гильзы.
Мохнатов соскользнул со своего насеста, с неестественно серьезным и строгим выражением в широко распахнутых светлых глазах сделал шаг вперед и словно сломался, упал на колени, боднул головой глинистое крошево под кирзовыми сапогами Галчевского.
И тут я увидел связного Васю Зяблика, только что подбежавшего своей сутуловатой трусцой из глубины траншеи. Деревенское губастое лицо парня было сейчас каким-то непривычно чеканным; в глазах появилась мохнатовская родниковая пустота. Вася Зяблик спускал с плеча свой автомат.
Галчевский рывком нагнулся к Мохнатову и так же порывисто разогнулся, вскинул над каской широкоствольный пистолет-ракетницу.
А Вася Зяблик подымал на него автомат...
Галчевский выстрелил, выплеснулся тугой, перекрученный дым, в синеве неба повисла марганцево-прозрачная капля.
- Р-р-ро-та!! - закричал Галчевский рыдающе и, весь перекрутившись, выбросился наверх.
Вася Зяблик держал автомат на весу...
Подавились работавшие на флангах пулеметы, замерли окопы.
- Р-р-ро-та!!
Галчевский стоял на бруствере немыслимо долговязый - огромные кирзовые сапожищи рядом, дотянись рукой, а маленькая голова, упрятанная в каску, далеко в поднебесье. А еще дальше - в засасывающей синеве - вишневая переливчатая капля.
А из траншеи завороженно следил за ним Вася Зяблик с автоматом на изготовку, с чужим вдохновенным лицом.
- Слу-уша-ай мою команду! За-а р-ро-оди-ну! За-а Ста-али-и...
До поднебесья долговязая, нескладная фигура качнулась и исчезла.
- Ур-ра-а!!!
Не слухом, а всем телом, кожей, костями я ощутил через землю суету окопов - шевеление, сопение солдат, лезущих вверх из земли к небу.
- Р-ра-а-а!!
Вася Зяблик вдруг засуетился, губастое лицо сразу же утратило опасную чеканность, стало просто озабоченным. Он торопливо выскочил на бруствер, на какой-то миг закрыл от меня полнеба, сутуловатый, устремленный вперед, непривычно могучий... И словно провалился сквозь землю.
- Р-ра-а-а!!
Тускло-серая, ржавая степь, покатая, словно школьная карта. В ее неторопливом, упрямом устремлении к небу есть что-то щемяще жалкое, обожженная, неопрятная, тянется к непорочно чистому, недоступно высокому - нищета, мечтающая о величии.
Наверное, потому, что сама степь слишком уж велика и просторна, люди в ее бесконечности кажутся слишком вялыми, не спешат, устало бредут к синему небу. Бредут и подбадривают себя натужным, неуверенным криком:
- Р-раааа-а!
Среди паломников, бредущих к синему небу, возник грязно-желтый ватный ком...
- А-аааа!.. - И смолкло.
Тугой взрыв мягко ударил мне в лицо. Ватный ком распался, поплыл над рыжей, тусклой землей, задевая рассыпанных людей нечистой дымной бородой. Далекое небо, перекрывающее неопрятную степь, в нескольких местах треснуло, из него полилось: тррат-тат-та-та-та! В степи началось кружение, столь же дремотно-вялое, бестолковое... Еще взрыв, еще! Грязно-серые бороды...
И колыхнулся окоп, и вспучилась дыбом земля, закрыла от меня степь, людей, дымчатые бороды. Траншею залихорадило. Седой дым, жирный дым, живой, свивающийся, пухнущий, и сквозь него острыми потоками текущая вверх земля. Солнце начало играть в прятки - то скрывалось в дыму, то весело выглядывало. Тягуче запели вокруг осколки. Черствый град глинистых комьев забарабанил по брустверу, по пыльным кустикам жалкой полыни, по моим плечам...
Меня тянули сзади за ногу:
- Младший сержант!.. Младший...
На землистом лице Небабы распахнутые, выбеленные небом глаза. Только на дне траншеи я осознал, что случилось: немецкая артиллерия перекрыла путь тем, кто пытался бежать обратно. Стена напичканного осколками дыма, стена вздыбленной земли - не пробьешься...
А солнце играло в прятки, то светило, то скрывалось.
Комья земли еще продолжали падать - редкий, усталый град со знойного безоблачного неба. В воздухе раздался то ли назойливый звон, то ли вкрадчивый свист. Я не сразу понял, что это звенит у меня в ушах. От тишины.
Вспомнил о телефоне - заземление-то выдернуто! Всадил привязанный к проводу ржавый штык.
- "Клевер"! "Клевер"!
Немота, незримое четвертое измерение, где помещались "Клевер", "Колос", "Лютик", "Ландыш", исчезло - глухая стенка.
И Небаба деловито натянул на голову каску. Он всегда надевал каску, прежде чем выбраться из окопа на линию. Его очередь "гулять".
Мелькнули надо мной в небе ботинки с обмотками. В ушах серебряный тонкий звон, тоскуют летящие в высоте пули, где-то ухнул взрыв, сухой, трескучий, - значит, мина, не снаряд. Тишина. Боже мой, какая тишина!
Только тут я вдруг осознал, что я один... Совсем один во всех окопах. Минут десять тому назад здесь было сто с лишним человек, может, даже двести... Лежат в степи, далеко от меня. Один на все окопы, один перед лицом немцев. Я - маленький, слабый, еще никогда ни в кого не выстреливший, никого не убивший, умеющий лишь сматывать и разматывать катушки с кабелем, кричать в телефонную трубку. И до чего это странно, что я, мирный и слабый, один перед грозным противником, запугавшим всю незнакомую мне Европу. Я даже не испытывал от этого ужаса, только коченеющую, мертвящую тоску. Один...
Есть еще рядом он... Я успел забыть о нем. Он лежит в своем командирском тупичке, на дне, скрючившись, подтянув под живот колени, уткнувшись спутанными волосами в землю, правая рука неестественно выломлена, на боку зияет расстегнутая кобура, а вороненый пистолет валяется сзади, возле его нечищеных сапог. Так давно он упал под автоматной очередью, что я уже успел забыть о его смерти.
Тишина. Звон серебряных колокольчиков, кожей ощущаю тянущиеся во все стороны пустые, бессмысленные, мертвые ямы.
- "Клевер"! "Клевер"!..
Молчит "Клевер", нет надежды избавиться от одиночества. И я люто позавидовал Небабе. Опять ему повезло! Он тоже один, но не в пустых окопах - в привычной обстановке. Телефонист, выскочивший на неисправную линию, всегда один на один с войной. Нормально.
И раздался звук шагов, шорох одежды. Я ужаленно обернулся: расползшаяся пилотка, пряжка брезентового ремня на боку, полосатое от грязи лицо, утомленное и бесконечно унылое, - пулеметчик Гаврилов.
Господи! Какой он родной!
Я не могу прийти в себя, а он скребет небритую щеку, морщится, буднично спрашивает:
- Может, нам всем в одно место стянуться?
- Ты... Ты не ходил в атаку?
Гаврилов поглядел на меня с тусклым удивлением, скривил спеченные губы.
- А ты?
- Я ж привязан... к телефону.
- А я к станковому... С "максимкой" не побежишь... А ручные пулеметчики - те все... - Гаврилов горестно высморкался. - На левом фланге у Дежкина тоже станковый пулемет. Как и мы - два человека.
Как мало надо для счастья. Я не один - и я ликую, в душе, разумеется.
- От всей роты - пятеро...
- Шестеро, - бодро поправляю я.- Небаба мой выскочил на порыв.
- Прощупай давай, может, он уже того...
- "Клевер"! "Клевер"! Нету. А что-то долго. Далеко, видно, обрыв.
Гаврилов уселся возле меня, но сразу же поспешно встал, перешел на другое место. Он увидел в тупичке лейтенанта Мохнатова, бодающего простоволосой головой землю.
- У меня Петька Губин, второй номер, тоже с ума помаленьку сходит. Молитвы вслух читает: "Спаси, господи, люди твоя..." А может, все люди на земле сбесились, Петька-то из нас самый нормальный? - Гаврилов помолчал, подолбил каблуком ямку. - "Спаси, господи, люди твоя..." А из пулемета играет. Там тоже ведь не чурки падают. - Снова помолчал и с тоскливым, злым убеждением закончил: - Смирным жить на земле нельзя!
В стороне в траншею посыпалась земля, донесся влажный всхлип, и кто-то черный, взлохмаченный бескостно свалился вниз, дернулся, поерзал и затих. Доносилось только тяжелое, со всхлипами дыхание.
Гаврилов медленно-медленно поднялся, вздохнул:
- Оттуда.
Поднялся и я.
Он натужно, со всхлипами дышал, лопатки двигались под бурой гимнастеркой, немолодая, в морщинах коричневая шея.
- Эй, милок, ты ранен? - спросил Гаврилов.
Гость о т т у д а с усилием пошевелился, сел - черное лицо, яркие, почти обжигающие белки глаз, синие бескровные губы. Разлепив губы, сказал с влажным хрипом:
- Не знаю.
- Кто еще остался там живой?
- Не знаю.
- Может, ранен кто - вытащить?
- Не знаю.
Однако мучительно задумался, на пятнистом лбу проступила тугая вена, заговорил:
- Взводного нашего видел... Дежкина... Ползет, а ног-то нету. Ползет, а в лице-то ни кровиночки... Дайте пить, братцы.
Но тут я увидел еще одного - вынырнул в глубине траншеи из-за поворота, захромал к нам. По сутуловатой осаночке узнал - Вася Зяблик. Он вел себя очень странно - пробежит с прихрамыванием пять шагов и, судорожно барахтаясь, вылезает наверх, вглядывается куда-то в даль, спрыгивает вниз, а через пять шагов снова лезет... Весь какой-то скомканный, перекошенный, штанина брюк разорвана, без каски, без автомата, недоуменно торчат уши на пыльной плюшевой голове.
- Это ж он, сволочь! Это ж - он! - заговорил изумленным речитативом. Жив, сука!
И тут же полез наверх, вытянул шею, раскрыл рот, насторожил торчащие уши.
- Так и есть! Он!.. Идет себе... Глядите! Глядите! Он!..
И мы с Гавриловым тоже полезли вверх.
Степь. Она все та же, тусклая, ржавая, пустынная, устремленная к небу. Она нисколько не изменилась. Отсюда не видно на ней воронок, не видно и трупов.
По этой запредельной степи шел одинокий человек... во весь рост. По нему стреляли, видно было - то там, то тут пылили очереди. Он не пригибался, вышагивал какой-то путаной, неровной карусельной походкой, нескладно долговязый, очень мне знакомый.
- Жи-ив! Надо же - жив!.. Всех на смерть, а сам - жив! - изумлялся Вася Зяблик лязгающей скороговорочкой.
- Заговорен он, что ли? - спросил Гаврилов.
- Дерьмо не тонет... Но ничего, ничего! Немцы не шлепнут, я его. За милую душу... Небось...
- Брось, парень, не кипятись. Покипятился вон - и роты как не бывало.
- Он лейтенанта шлепнул! За лейтенанта я его... Небось...
- Жив останется - для него же хуже.
Перед нашим бруствером, жгуче всхлипывая, срубая кустики полыни, заплясали пули. Мы дружно скатились на дно траншеи. Это приближался младший лейтенант Галчевский, нес с собой огонь.
Он неожиданно вырос над нами, маленькая голова в просторной каске где-то в поднебесье. Визжали пули, с треском, в лохмотья рвали воздух, а он маячил, перерезая весь голубой мир, смотрел на нас, прячущихся под землю, отрешенно и грустно. Серенькое костлявое лицо в глубине недоступной вселенной казалось значительным, как лицо бога. Затем он согнулся и бережно сел на край траншеи, спустил к нам свои кирзовые сапоги.
Мы стояли по обе стороны его свесившихся сапог и тупо таращились вверх.
- Вот я... - сказал он и вдруг закричал рыдающе, тем же голосом, каким звал роту в атаку: - Убейте меня! Убейте его!.. Кто ставил "Если завтра война"!.. Убейте его!!
Мы завороженно глядели снизу вверх, ничего не понимали, а он сидел, свесив к нам сапоги, рыдающе вопил:
- Уб-бей-те!!
Вася Зяблик схватил его за сапог, рванул вниз:
- Будя!..
- "Клевер"! "Клевер"!.. - склонился я над телефоном.
Немота. Я положил трубку и полез наверх.
Небаба лежал всего в десяти шагах от траншеи, зарывшись лицом в пыльную полынь, отбросив левую руку на провод, пересекавший степь. Чуть дальше на спеченной земле была разбрызгана воронка - колючая, корявая звезда, воронка мины, не снаряда.
Ему везло... Братски близкий мне человек и совсем незнакомый. Познакомиться не успели...
Это было началом нашего отступления. До Волги, до Сталинграда...
Я видел переправу через Дон: горящие под берегом автомашины, занесенные приклады, оскаленные небритые физиономии, ожесточенный мат, выстрелы, падающие в мутную воду трупы - и раненые, лежащие на носилках, забытые всеми, никого не зовущие, не стонущие, обреченно молчаливые. Раненые люди молчали, а раненые лошади кричали жуткими, истеричными, почти женскими голосами.
Я видел на той стороне Дона полковников без полков в замызганных солдатских гимнастерках, в рваных ботинках с обмотками, видел майоров и капитанов в одних кальсонах. Возле нас какое-то время толкался молодец и вовсе в чем мать родила. Из жалости ему дали старую плащ-палатку. Он хватал за рукав наше начальство, со слезами уверял, что является личным адъютантом генерала Косматенко, умолял связаться со штабом армии. Никто из наших не имел представления ни о генерале Косматенко, ни о том, где сейчас штаб армии. И над вынырнувшим из мутной донской водицы адъютантом все смеялись с жестоким презрением, какое могут испытывать только одетые люди к голому. У нагого адъютанта из-под рваной плащ-палатки торчали легкие мускулистые ноги спортсмена...
"Наше дело правое..." Чудовищно неправый враг подошел вплотную к тихому Дону. И как жалко выглядели мы, правые. Обнаженная правота, облаченная в кальсоны...
Да всегда ли силен тот, кто прав? А может, наоборот? Правый всегда слабее, он чем-то ограничивает себя - не бей со спины, не подставляй недозволенную подножку, не трогай лежачего. Неправый не знает этих обессиливающих помех. Но тогда мир завоюют мрачные негодяи. Те, кто обижает, кто насилует, кто обманывает. Жестокость станет доблестью, доброта - пороком. Стоит ли жить в таком безобразном мире? Мир, оказывается, не разумен, справедливость не всесильна, жизнь не драгоценна, а святой лозунг "Наше дело правое, враг будет разбит..." - ненужная фраза.
Но даже общее пожарище не выжгло тогда из моей памяти Ярика Галчевского. Минутами я видел его сидящим на бруствере и внутренне содрогался от его крика: "Убейте его!"
Кого?.. Да того, кто ставил "Если завтра война". Странно.
Дева Света! Где ты, донна Анна?..
Ярик любил стихи, еще больше любил кинофильмы. Он знал по именам всех известных и малоизвестных актеров. "Если завтра война"... До войны был такой фильм. "Если завтра..." Война сейчас, война идет, враг на том берегу Дона. "Дева Света! Где ты, донна Анна?" "Убейте его!"
В те дни, оказывается, не я один помнил о Галчевском, кой-кто еще...
Над степью выполз чумацкий месяц - ясный и щербатый. Солдаты спали прямо на ходу, во сне налетали друг на друга, даже не ругались, не было сил.
Пятый день блуждал по степи наш сильно поредевший полк, спали по два часа в сутки, пытались набрести на какой-то таинственный Пункт Сбора. Этот Пункт каждый раз, как мы приближались к нему, оказывался перемещенным в другое место, глубже в тыл, подальше от накатывающегося противника. Береженого, конечно, бог бережет, а солдату накладно.
Выполз месяц, значит, скоро разрешат привал - самый большой, ночной. И действительно, головной отряд свернул с пыльного тракта. Обгоняя нас, прыгая по неровностям, прокатила крытая машина.
Мутная при свете луны, отдыхающая степь. Где-то далеко-далеко раскаты. Далеко-далеко, чуть слышна война. Но все-таки слышна, хотя мы, колеся, и уходим от нее, спешим выматываемся, спим только по два часа в сутки.
Нас подвели к остановившейся посреди степи машине как могли, выстроили в шеренги, почему-то не разрешили садиться.
Майор Саночкин, заместитель комполка по строевой, досадовал и покрикивал на людей возле машины:
- Давайте, но только быстрей! Быстрей, ради бога! Люди устали!
И тут вывели его... Под жидкий свет луны, к отупевшему от усталости полку...
- Только, ради бога, не тяните резину!
Не было расторопных ребят в твердых тыловых фуражках. Из гущи спутавшихся рядов вытащили шестерых солдат из комендантского взвода, таких же, как и все мы, шатающихся от усталости.
Шестеро солдат, слепо толкаясь, выстроились напротив него.
1 2 3 4