А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мы повенчались и переехали в Сердобск. Сняли квартиру у Лушниковых, стали оба работать. Сначала заработали кое-как на машину швейную, купили в рассрочку, а там дело пошло, стали брать и хорошие заказы.
На катке и около
Каток – это стол на козлах, на котором сидят и шьют, поджав под себя ноги, портные. При их сидячем ремесле портные большие охотники до всяких говорунов и рассказчиков. Посидеть с разговорами у катка приходили к нам разные люди, а чаще всех Пров Палоныч, маленький, чистенький старичок в поддевке и ладных сапожках на высоких каблуках для росту. Человек он досужий, бывалый, краснобай, большой знаток в церковной службе и любитель церковного пения.
Загадывает загадки, вроде: «Что стоит возле чаю?» или «Когда вознесенье бывает в воскресенье?» Выслушав всякие вздорные ответы, изобличающие портновское невежество, назидательно объясняет, что праздник вознесения бывает в сороковой день после пасхи и поэтому никогда не приходится на воскресенье, а всегда на четверг, д возле «чаю» стоит «воскресения мертвых», ибо в «Символе веры» сказано: «Чаю воскресения мертвых».
Придет и озадачит вопросом:
– Читал, Вася, в газетах про новость?
– Насчет чего, Пров Палоныч?
– Да вот пишут: объявился за границей в городе Лионе аптекарь или, лучше сказать, химик – выдумал состав такой, якобы сильно укрепляющий память. Распубликовал во всех газетах анонс: кто выпьет три бутылки того состава, тот настолько сильно окрепнет памятью, что не забудет ничего, пока жив. Всякую книгу стоит только прочитать один раз, чтобы запомнить от слова до слова. Или, например: двенадцать иностранных языков можно выучить за полгода – только не ленись да принимай капли нового изобретения! Купцам не будет надобности заводить бухгалтерские книги, музыкантам глядеть в ноты, актерам долбить роли – все будет сидеть в башке крепко, как гвоздем вбито!
– Ну, это хоть бы и мне бутылочку! А то намедни пришел богдановский кучер, а я и забыл его имя-отчество. Ну никак не вспомню, хоть убей! А как ушел он, вспомнилось – Сосипатр Захарыч.
– То-то и оно! Посуди сам, какая выгода – ученикам, скажем. Иной лоботряс сидит над книжкой, долбит, долбит – только время теряет без толку. Или тем же попам да дьяконам: сколько годов они учатся, чтобы вытвердить свои «паки и паки»! А тут лишь знай вкладывай в мозги, как в казначейство, – все будет в целости.
Так вот-с, начал этот химик торговать своим эликсиром, раздул дело, дальше – больше, пятое-десятое, рыбное-грибное, нет от людей отбою…

– Вошел, значит, в славу…
– Да-с: процвел яко жезл ааронов! Вот один богатый господин посылает ему из Парижа деньги и заказ: так и так, прошу выслать дюжину бутылок по вашему прейскуранту, адрес такой-то…
Хорошо-с, но только ждет-пождет тот заказчик – никакого ответа! Он шлет второе письмо, с сомнением: как же так, деньги посланы, а товару нет, получена ли вами посланная сумма? Опять никаких последствий. Тогда он ему, этому химику, пишет уже сердито и с амбицией: что же, мол, мил человек, выходит это с твоей стороны сплошное надувательство, а коли так – деньги обратно, а не то – в кутузку!
И уж после этого приходит от химика ответ: «Уважаемый клиент, посылаю вам дюжину бутылок моего состава для укрепления памяти, а за задержку извините великодушно: заказ ваш я давно получил, да отложил куда-то адрес и совсем о нем позабыл!»
– Вот так химик: другим память укрепляет, а свою растерял!
– Известно: сапожник без сапог!
– Он, дурак, хоть не писал бы, что позабыл-то, не срамил бы свою фирму!
– Это все ихняя реклама, – заключает Пров Палоныч глубокомысленно.
– То есть это в каком же смысле?
– А вот дай сюда для примера хоть эту шпульку с нитками. Гляди, что на ней написано: «К. Коатс. Гарантировано двести ярд». Ну-с, так: Коатс, фабрикант, англичанин, – это нам известно. А как ты соображаешь насчет «гарантировано двести ярд»?
– Что-нибудь насчет капиталу, Пров Палоныч?

– Не туда метишь. Это означает: «Ручаюсь за двести ярд». Он, англичанин, не желает на русские аршины мерить, он тебе заявляет: «На шпульке намотано двести ярд нитки». Поди его учти, если мы ихним ярдам не обучены! Выходит, что и написано это для форсу, для рекламы!
– А в Кирсанове я у одного портного видел вывеску – два льва тащат в разные стороны брюки, и надпись: «Хотя и разорвали, однако не по швам»! Вот реклама!
– Реклама – для барана, а для свиньи и так сойдет, – сочиняет тут же Тимоша Цыбулов, наш доморощенный острослов и балагур. – А вот я вам расскажу тоже историю про одного такого же вот профессора кислых щей, составителя ваксы. Было это, – заводит Тимоша, – когда ничего еще не было. Не было ни неба, ни земли, ни воды, ни лесу. Только стоял посередке один плетень, а у плетня сидел сапожник и тачал сапоги. Заказ был спешный: всем большим богам по сапогам, а малым богам по котам…
Неожиданно из-под катка раздается пьяное мычание
– Кто сей, яко скимен обитаяй в тайных? – спрашивает Пров Палоныч, ничуть, впрочем, не удивившись.
– Аким-печник запил.
Аким, чинивший в доме печи, пришел с утра пьяный и завалился в темном углу под катком на ворохе старых лоскутов и кромок. Как проснется, вылезет из-под катка, оборванный и грязный, зеленолицый и лохматый, и будет канючить пятачок на опохмелку.
Запой! Сколько их, запойных пьяниц, прошло перед глазами моего детства! Вот картузник Серков стоит, шатаясь, у катка, глядит, ничего не видя, мутными красными глазами, не говорит ни слова, только зубами скрипит. Широкая его морда в ссадинах и кровоподтеках, он рван и бос: жена спрятала сапоги и одежонку, а сама убежала к соседям. А ведь каким щеголем заявляется он в трезвом виде: хозяин, мещанский староста! Рубашка бордовая сатиновая, вышитая цветами, картуз с матерчатым козырьком надвинут до самых ушей, а из-под картуза завиваются кудри. Держится он хмуро, степенно, все молчит – слова не дощупаешься, только на щеках все время ходят желваки от туго стиснутых зубов.
Сейчас его мучит жгучая жажда опохмелиться, он будет стоять и скрипеть зубами, пока отец не сжалится и не даст меди на шкалик.
…Сапожник Стулов, здоровенный, бородатый, топорной выделки мужик, стоит и молит: «Вася, дай двугривенный!» Отец молчит. «Дай, Вася, эх!» – «Шкаликом обойдешься!» – «Что мне по моему росту шкалик – однова глотнуть! Дай, бога ради, на полдиковинки!» После запоя он появится почерневший и мрачный и буркнет: «Давай, какую обувку починить надо», – томится стыдом за свою «слабость», торопится отработать занятый двугривенный.
…Балагур Тимоша Цыбулов тоже запивает, но этот и во хмелю ласков, мил, забавен – то сыплет без умолку прибаутками, то пляшет, приговаривая:
Разгулялися заплаты,
Расплясались лоскуты!
А как одолеет его хмель, лезет тихонько под каток отсыпаться. А вот портной Мишка Губонин – во хмелю нехорош: глядит злыми глазами исподлобья, кривит рот в ядовитой усмешке, задирается, лезет на скандал.
– Я вас всех наскрозь вижу! Ты, Василь Васильевич, тоже, поди, не без шмуку кроишь. Я все-е знаю! На Зайцева, купца, серый пиджачный костюм ты шил? Обузил, явно! Я у обедни был, стоял близко, все в подробности обсмотрел!
– Шел бы ты, Михаил Семеныч, проспался»!
– Ты думаешь, я пьяный? Не-ет, брат, я поумнее иного трезвого.
Приходит заказчик, и разговоры прерываются. Мишка тихонько исчезает. Он сам человек мастеровой и даже во хмелю помнит, что барин-заказчик – это вещь сурьезная.
Отец уходит за перегородку на примерку. Слышен его голос
– Сию минутую-с… Будьте покойны-с… Не теснит-с? Проймочку вынем. Морщит-с? Это ничего-с, отгладится… Под лацканчики – сорочку, волос, петли – гарусом… Все по фасону, останетесь довольны…
Разговаривает он с заказчиками каким-то особенным, ласковым голосом, чуть сюсюкая, как разговаривают с малыми детьми. От кого он перенял эти приемы обхождения? От своего прежнего хозяина, верно.
Заказчики были хорошие и плохие. Хороший заказчик – это такой, который из себя важную особу не корчит, не придирается зря, ежели что малость и не так; получив заказ, платит деньги сразу, а если заказ пришлют ему на дом, то и мальчику даст двугривенный.
Плохой заказчик любит капризничать – то ему широко, то узко, здесь жмет, там морщит, заставляет по пять раз переделывать, вгонит всех в пот, в спешку, а потом прикажет:
– Заказ пришлите с мальчиком!
Отец посылает сверток с Афоней:
– Смотри, без денег не отдавай!
Афоня возвращается смущенный.
– Отдал деньги?
– За деньгами велел завтра прийти.
– Ну, теперь будет целый год завтраками кормить. Тоже баре – на брюхе шелк, а в брюхе щелк.
А бывает, что в иной день в мастерскую никто и не заглянет с улицы. На катке тихо. Отец сидит шьет молча, вздохнет и скажет, будто про себя:
И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал.
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял.
Или еще:
Нет, я не Байрон (отец произносил БайрОн), другой,
Еще неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Это стихи нашего земляка – Чембарского уезда барина Михаила Юрьевича Лермонтова. Отец многие из них знает наизусть: из «Демона», из «Мцыри», из «Боярина Орши». Несколько разрозненных томов Лермонтова лежат в ларе на погребице: там сохраннее, а дома держать – растащат. Там же валяется тоненькая книжка сочинений местного поэта Степана Грачева.
Ну, этот, конечно, пожиже будет, хотя и его стишки про спор нюхательного табака с табаком листовым тоже складно сложены:
Расскажу я вам рассказ,
Он довольно новый.
Так случилось как-то раз
В лавочке торговой.
Весь товар-то был пустяк:
Иглы да булавки.
Главный торг имел табак,
Даже тесно в лавке…
Или еще стихи про то, как все семейство купца Четверикова в Саратове зарезал разбойник:
И разбойник не чужой –
Свой же был работник!
По праздничным дням в мастерской совсем пусто. На катке прибрано: колодочки и утюги задвинуты в угол, просечки, наперстки, крючки, пуговицы и всякая мелочь сложены в ящик, коричневые паленые «отпарки» – тряпки, через которые гладят утюгом, – развешаны над катком на веревочке.

Все разбрелись кто куда. Остался один Афоня. Он из дальней деревни, идти ему некуда. Приятелей он не завел, ребята на улице дразнили его «косоруким». Он был робок, выражался по-деревенски, его поднимали на смех. Он вздумал похвастать: «А у нас на селе девки тоже ходят нарядно. Платки носят по рублю, а то и боле». – «Эх ты, деревня: „А то и боле“! Двинь его, Петька, наотмашь, как чертей лупят!» Афоня пришел домой, утирая слезы не столько от боли, сколько от обиды. Пробовал Афоня и сестрам Зеленцовым «подкашлянуть» вечерком, но в ответ получал презрительное: «И без сопливых обойдемся». А чего нос задирают? Про них парни на улице поют: «Зеленцовы девки модны, по три дня сидят голодны».
Скучно Афонюшке да на чужой сторонушке.
Он растянулся на катке брюхом вниз и громко читает вслух, водя пальцем по строчкам, «Новейший песенник»:
Вот приехали два брата
Из деревни в Петербург.
Одного зовут Ерема,
А другого-то – Фома.
Ах, дербень-дербень Калуга,
Дербень – Ладога моя…

Круг царя Соломона
Младший сын бабушки – дядя Вася – служил приказчиком в магазине купца В. П. Попова «Бакалейные, галантерейные и проч. товары». Дядя Вася был молод, зелен, горяч и неуживчив: не прослужив и года, он поссорился с хозяином. Попов его выгнал и в отместку за строптивость пустил слух, что выгнал Ваську за воровство. Худая слава хуже волчьего билета. К кому ни ткнется дядя Вася наниматься – везде ему отказ.
Наступили для дяди черные дни. Он старался уйти из дома куда-нибудь с утра пораньше, чтобы никому не мозолить глаза. Бабушка щуняла его беспрестанно:
– Ну куда снарядился? Диви бы за делом каким, а то опять шалберничать, опять слонов продавать!
Дядя Вася угрюмо молчит, только хмурит свои густые, сросшиеся на переносице брови.
– Да ты не надувай губы-то! Сердит да не силен – дерьму брат! Шел бы ты лучше к Василь Петровичу, поклонился бы ему, он тебя расказнил, он тебя и помилует. С богатым, гляди-ка ты, не перетянешься!
– Куда я пойду, мамаша? – говорит дядя плачущим голосом. – Помилует он, черт толстопузый, как же, дожидайся! Я ему под горячую руку такого напел, что он век будет помнить! Нет уж, видно, не миновать мне куда ни на есть подаваться…
– Куда тебя шут понесет, омежной! Ох, парень, горюшко мое! Видно, не учила я тебя смолоду. Правду говорили старые люди: учи, пока чадушко поперек лавки ложится, а как вдоль протянется – тогда уж поздно. Набаловался ты с ребятами в рюмочку глядеть да в колбаску вилочкой тыкать…
Дядя Вася, скрипнув зубами, хватает фуражку и убегает на базар пытать счастья.
Бабушка тяжело вздыхает, оставляет коклюшки и раскрывает свой сундучок. Крышка от сундука оклеена изнутри пестрыми этикетками от чая, а среди прочего бабушкина добра в нем хранится ветхий листок с картинкой и надписью: «Гадательный круг царя Соломона, или Предсказатель будущего в 150 ответах». На картинке изображен голый старик с повязанным под брюхом полотенцем. Он, согнувшись, держит на плечах большой круг с цифрами. Из середки круга глядит солнечный лик, а цифры идут от солнца как лучи. Наставление к гаданию гласит: «Кто желает узнать будущее, то взять зерно и бросить в середину круга и под тем числом узнать судьбу, упадет зерно, искать ответ на задуманное».

Бабушка расправляет листок на столе и бросает зерно на покрытый цифрами «Круг царя Соломона». Она неграмотна; ответ по таблице нахожу ей я. Ответ оракула таков: «Баба бредит, да только никто не верит, без хлопот зажми свой рот, а на чужой каравай рот не разевай». Непонятно, а если подумать да разобраться, так и совсем нехорошо. Еще пуще тоска от этого оракула.
Чтобы пристроить дядю Васю к какому-нибудь делу, отец решил снять на лето фруктовый сад за городом, верстах в трех от дома, а дядю посадить в нем караульщиком.
– Задаром сдаю, истинно! – уверял мещанин в поддевке, хозяин сада. – Да ты, Василь Васильич, одним сеном эти деньги оправдаешь! А ягоды? А яблоки? Пойди погляди, какой цвет в этом году – сила!

Ходили глядеть всем семейством, как цветут яблони. Сад расположен был по склону горы: наверху за садом – мелколесье, внизу – озеро, справа и слева за плетнями – садовые участки других владельцев. Среди сада стояла крытая камышом изба, а на горе – шалаш из хвороста. На озере у поросшего ольхой берега был привязан челнок. Чудесный сад! Великолепный сад!
– Рыбы в озере не перетаскаешь! – нахваливал хозяин. – Карасики, линьки: хочешь – уху, хочешь – поджарить.
Сад цвел хорошо, слов нет. Но теперь тревожили новые заботы. А какова будет завязь? А ну как хватит утренний мороз? Иль червь нападет? Цыплят по осени считают. Было решено, что дядя Вася переберется в сад немедленно. Я поохотился жить вместе с ним, как только кончатся занятия в школе.
И вот мы живем в саду, одни, на приволье. Только по воскресеньям приходит в сад все наше семейство «блаженствовать» на целый день. Изредка после работы прибегает отец ловить с дядей рыбу бреднем.
Дяде Васе в саду скучно: что за занятие, в самом деле, для молодого малого жениховских лет – сидеть сторожем! Это дело стариковское. Он слоняется по саду, посвистывает, томится, то над озером посидит, то, глядишь, спит под кустом, натянув на голову драную ватолу. Я не скучаю: у меня свое занятие – глотаю запоем в «Ниве» исторические романы Всеволода Соловьева и Салиаса.
Хожу я за «Нивой» в город к барину Дроздову, который сиднем сидит в кресле у окошка и с утра до вечера глядит на улицу Калгановку. Мой приход для него – истинное развлечение: он с утра иззевался от скуки и с жадностью принимается меня расспрашивать про разные разности: много ли яблок уродилось в саду? А кто соседи, кто слева, кто справа, кто у них сторожем? Какая рыба ловится в озере? Не поступил ли на должность дядя Вася? (Дядины беды ему досконально известны.) Оглянувшись на дверь, он понижает голос и спрашивает, ходят ли к дяде Васе бабенки в шалаш. До всего ему дело.
Я отвечаю кое-как; мне не терпится добраться до книжного шкафа, битком набитого переплетенными томами старых иллюстрированных журналов. Наконец я вырываюсь от Дроздова с вожделенной добычей. От жадности я забираю сразу два годовых тома «Нивы» и, обливаясь потом, мученически тащу их по солнцу три версты до сада. Зато развлечения мне на всю неделю. Дядя Вася до чтения не охотник, разве посмотрит картинки. Он бродит по саду, постреливает из шомпольного ружьишка в ворон; придет время обеда или ужина – разведет костер, варит в котелке кашицу.
Иногда на дым придет к костру глухой старик – сторож из соседнего сада – и спросит всегда одно и то же:
– Скольки время, Василь Михалыч?
Дядя Вася крикнет сперва ему в ухо: «Целое беремя» или «Без четверти пять минут», потом взглянет на свои серебряные карманные и ответит по-настоящему.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16