А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вышел юноша — красивый? — не то слово, обворожительный, с первым росистым пушком на подбородке, с усиками мягче, чем у бедной старушки Парри, однако изломанный, извращенный, развратный, один из тех, кто навсегда потерян для женщин, — и представление началось.
О, Синтия!» — воскликнул красавчик, кланяясь направо и налево, но прежде всего — самой Синтии, как он именовал меня, богине Луны, царице Ночи — мне, облаченной в атлас цвета белейшей слоновой кости, в алмазы и жемчуга, блистающей в парадной зале Уайтхолла, словно луна в окружении звезд-придворных…
О, Синтия, я — Эндимион, влюбленный Эндимион, в моих очах ничто не ярко, кроме твоих очей, ничто не прекрасно, кроме твоего лика, ничто не достойно восхищения, кроме твоих добродетелей…»
Правда, красивая легенда, история Эндимиона, юноши, который влюбился в Луну и будет спать тысячу лет, пока она не разбудит его поцелуем?
А рядом с моим собственным Эндимионом, моим сладостным юным лордом, который, покуда шла пьеса, опирался на подлокотник моего кресла и отпускал скороспелые замечания по ходу действия, я и впрямь была Луной, воистину плывущей в облаках.
— Как Вашему Величеству пьеса?
Бедный старательный Хансдон, вечно-то он стремится угодить, доставить мне удовольствие.
Я улыбнулась, как моя маска, как милостивая королева, а не как глупая коровника в любовном забытьи.
— Мне понравилось. Скажите этому Лили, что он может рассчитывать… — Тут я вспомнила, как туго у нас с деньгами, и слегка поправилась, — на искреннее и должное признание с нашей стороны.
Старое лицо Хансдона просветлело.
— Мадам, ему скажут.
Сказать — дешево. Обнадежить и вовсе ничего не стоит. Собрать войско, начать войну — вот что дорого. А без войны никак.
Они все хотели воевать: Рели, и Дрейк, и мой лорд, и все мои юные ястребы, и этот глупец Норрис — впрочем, не совсем глупец, он успешно воевал в Нидерландах под началом Робина, — нет, поскольку время на исходе, скажем всю правду: сэр Жан» Норрис, как называли его голландцы, был опорой нашей армии и Робиновой правой рукой, опытным военачальником, нет, ведущим актером на театре военных действий. Он поднаторел и в морской войне, иначе я не включила бы его вместе с Рели в число тех немногих, кто тайно известили меня о нескольких уголках нашего маленького острова, где могли бросить якорь испанские галионы — глубокая осадка не позволяла им заходить в обычные бухты. Норрис знал все.
Так зачем же он — зачем же они в один голос настаивали на новом походе, зачем дали мне такой неудачный совет?
И если уж говорить правду — разве я слушалась не моего лорда, который поддерживал этот замысел с самого начала? Разве я, не хотела быть с ним заодно, в надежде сблизиться хоть так, раз иная близость между нами невозможна?
Если так, то я жестоко поплатилась! Чтобы снарядить флот, пришлось залезть в оба кармана, вывернуть их наизнанку, наскрести фунты и пенсы, которых требовали мои вояки. Пришлось одалживаться в Казначействе, занимать у чужеземных ростовщиков, вот до чего я дошла. Черт их всех побери, у меня сердце изошло кровью!
— Повторите, — говорила я Дрейку, — зачем нужна эта авантюра? И какую добычу вы с товарищами обещаете на этот раз?
— Ваше Величество, мне нечего добавить к тому, что сэр Джон Норрис и ваш собственный граф Эссекс говорили вам двадцать раз! — отвечал он скорее по-моряцки грубовато, нежели придворно-учтиво. — Мы плывем в Лиссабон, где укрываются последние уцелевшие после разгрома Армады крысы, и поджигаем их. Этим мы окончательно ставим крест на испанском военном флоте, после чего и вы, и вся Англия можете не опасаться Испании и Рима, Папы и всех попов-заговорщиков, вместе взятых! Оказавшись в Лиссабоне, мы поднимаем португальцев на восстание против испанского короля, напоминаем им об истинном короле, низложенном доне Антонио…
Дон Антонио — Господи, конечно! — жертва Филиппова властолюбия, он и сейчас, как докладывает Уолсингем, умоляет Англию помочь ему против испанского супостата…
— Да, да, продолжайте, я слушаю!
— Затем, Ваше Величество, мы направимся к Азорам, где надеемся поживиться богатой добычей…
— Да, да, богатой добычей.
Я алчно смаковала эти слова. Деньги, сокровища, средства, наличность — как они мне нужны!
Страсть к золоту мучила меня ничуть не меньше, чем страсть к моему лорду, и почти так же сильно, как несчастные гнилые зубы…
Мои кошельки пусты! Военная казна пущена на борьбу с Испанией, потрачена, истощена, — золота! золота! Я нуждаюсь в нем, мы нуждаемся, Англии нужно…
Мне, нам, Англии? Я и мы — одно, я — это Англия, и Англия — это я, родимая страна, страна, которую я родила, мое единственное дитя…
А что говорит Дрейк?
— ..в это время года в Испанию приходит караван с золотом и серебром, добытыми на рудниках Перу, — если вы захотите, мы их перехватим, целые корабли, груженные слитками и самородками, сокровищами и самоцветами, какие вы видели в прошлый раз…
О да, я видела, я обладала огромными изумрудными распятиями, алмазными коронами, рубиновыми, сапфировыми, агатовыми, аметистовыми реликвиями — разумеется, грубыми, аляповатыми, — истинным протестантам ничего другого не оставалось, кроме как сломать их, камни похуже продать, получше — оправить заново к вящей славе Елизаветы, Англии, нашего Бога.
Да! Золото, драгоценности, богатая добыча, да!
Большой, обрамленный сапфирами алмаз одобрительно подмигнул, когда я протянула Дрейку унизанные перстнями пальцы.
— Отправляйтесь, сэр Фрэнсис! И, как в былые времена, покажите себя истинным драконом!
Однако, предупреждаю, в этот раз я не удовлетворюсь одной подпаленной бородой — извольте зажарить их и прокоптить, потушить и хорошенько подрумянить с обеих сторон!
Коротышка поклонился, венчик редеющих волос весело заколыхался.
— Милостивая государыня, я отвечу, как старый охотник: покажите ловчим дичь, покажите гончим оленя, и кровь вам обеспечена — считайте, что желанный ливер уже шипит на вертеле и охота на испанцев будет продолжаться, пока сама Англия не воскликнет: Довольно, я сыта, уже в горло не лезет!»
И так, стараясь убедить меня, говорили все, кроме Берли и его сына, — а мой лорд громче всех.
Зачем я их слушалась, зачем слушалась кого-либо, кроме Берли и маленького Роберта, слушала эти хвастливые бредни?
Не говорите, не отвечайте, знать ничего не желаю.
А покуда они готовили свой грандиозный поход — воистину грандиозный, если судить по затраченным деньгам! Сперва у меня просили всего пять тысяч фунтов, и этого хватило бы за глаза! Потом всякими но» и если», ложью и экивоками, уловками и увертками сумма увеличилась до восьми, потом до двенадцати тысяч, — пока разворачивалась эта суматоха, мой синеглазый Рели (все такой же синеглазый, но давно не мальчик по сравнению с моим лордом) обнаружил себя на вторых ролях и впал в приступ ревности.
— Вынужден просить вашего дозволения покинуть двор, — натянуто объявил он как-то весенним утром, когда хмурая погода, казалось, просочилась в присутствие — такими мы все выглядели серыми, — и поехать в Шерборн, Ваше Величество, в свои земли, а затем в Ирландию, где мои поместья приходят без меня в запустение.
У него хватало забот и с заморскими прожектами.
— Выдумал какую-то собачью чушь — сажать в Ирландии корнеплоды, которые его люди вывезли из Нового Света, — громко потешался мой лорд. — Я их видел и вареными, и жареными — белые, мучнистые, в бурой кожуре, называются чудно — картошка». Хуже репы, люди эту гадость есть не станут, даже деревенские, одним словом, на наших островах это не привьется!
— Гм! Значит, самая подходящая пища для ирландцев, желаю Рели успеха!
Итак, Рели покинул двор, и я тут же его позабыла за новой суматохой.
— Мадам, гонец из Шотландии, от короля Якова.
Вот и он, низкорослый, веснушчатый, белобрысый, скуластый, — не успел открыть рот, как я перенеслась во времена кузины Марии Шотландской, когда то она, то ее посланцы одолевали меня своими грубыми притязаниями. Господи, что за выговор! Как же я ненавижу шотландцев! Интересно, правду ли говорила Кэт, что волосы у них растут даже между пальцами ног? Откуда она узнала?
Что он говорит?
— ..мой король и повелитель надеется, что вы, дражайшая миледи, дадите ему совет… …вы, дра… Выдра? Точнее не скажешь. Впрочем, ладно, незачем выискивать обидные каламбуры там, где они возникают ненамеренно.
— Мой повелитель король Яков хочет вступить в брак, как заповедал нам Господь, и его взор устремлен на принцессу Датскую, юную Анну Сканденборг, дочь короля Фридриха.
Прежде чем посвататься, он смиренно просит вашу милость высказать свое мнение.
Так вот, значит, как? — радостно фыркнула я про себя. — И правильно! Еще бы ему не спрашивать моего совета, еще бы не рассыпаться в горячих благодарностях! Разбив Армаду, я укрепила и его притязания на английский престол, вопреки усилиям дуры-матери завещать этот трон Филиппу. А как дела пойдут дальше, зависит уже от его почтения ко мне — своей крестной, кузине и — пусть и дальней — тетке!»
Я нахмурила брови и сделала вид, что советуюсь со стоящими возле трона Берли и Уолсингемом.
— Жениться на датской принцессе? Нам следует это обдумать.
На самом деле предполагаемый брак меня вполне устраивал. Он означал, что Яков, невзирая на все Мариины козни, на все усилия католических дядьев Гизов, намерен крепко держаться протестантской веры: ведь, подобно Англии, Дания — одна из немногих протестантских держав мира. Датчане!
Я рассмеялась. Они сватались ко мне еще до моего восшествия на престол, в те времена, когда меня так рьяно домогался Эрик Шведский, — сейчас я вполне могла бы быть датской королевой, величайшей из датчан…
Я кивнула шотландцу и улыбкой показала, что аудиенция закончена.
— Я подумаю. Приходите завтра и отвезете королю наш ответ. Мне многое нужно ему сказать, многое посоветовать. По-прежнему ли его осаждают оголтелые ковенантеры вроде Нокса?
Нам с ним надо остерегаться мерзких пуритан, пресвитериан, как бы они себя ни называли, ибо эти гусеницы вредят содружеству не меньше католических слизняков! Что до его брака — ладно, об этом завтра.
Я повернулась, чтобы уйти, и тут заметила, что Бесс Трокмортон украдкой всхлипывает.
Что на нее нашло?
— Бога ради, милая, неужто одно упоминание о браке вызывает у вас слезы?
И вдруг меня осенило. Она сдуру вообразила, будто Рели в нее влюблен, а он тем временем доказал свою верность мне — предпочел скорее покинуть двор, чем лицезреть возвышение соперника, — и Бесс посчитала себя обманутой! А теперь, когда разговор зашел о браке, наверное испугалась, что вместо Уолтера ее силком выдадут за какое-нибудь постылое чудовище, о котором я и слыхом не слыхивала.
После смерти отца бедняжка осталась на попечении брата и в полной его власти. Однако, пока я — ее хозяйка, никто не посмеет принуждать мою фрейлину к ненавистному браку! Я взяла ее за руку, грубовато похлопала:
— Поверьте, милочка, вы не пойдете замуж против своей воли, обещаю вам. Можете не бояться — вместе со мной вы останетесь девственницей, пока не высохнет Северное море.
Она потупила взор и прошептала:
— Благослови вас Бог, мэм.
Лживая потаскушка! Ей было с чего прятать глаза! А я-то пребывала в полной невинности, или меня очень ловко провели. Круглая дура — я так ничего и не заподозрила.
Как и тогда, когда мой сладостный лорд крутился вокруг трона, ловил каждое мое слово, будто все его мысли со мной, возле меня, а на самом деле улетал в своих мечтах далеко-далеко…
Я не могла отпустить его с Дрейком — тут и говорить было не о чем. Однако он вынудил меня произнести это вслух. Да еще как вынудил — одолевал неотступно, пока я не завопила в голос, не завизжала ему прямо в лицо:
— Не разрешаю!
— Клянусь Божьим телом, кровью и костями, мадам, — вскричал мой лорд (и откуда он узнал, что это было любимое отцовское ругательство?), — на коленях молю не унижать меня так!
Вы лишаете меня мужественности, когда не дозволяете сражаться! Зачем вы удерживаете меня здесь, когда я мог бы стяжать славу и вам, и Англии?
— Вы слишком уверены в победе! — рявкнула я. — Быть может, я удерживаю вас здесь, чтобы мне не пришлось расхлебывать ваши поражения и потери?
Однако, говоря потери», я имела в виду не деньги — я боялась потерять его или даже одну секунду, проведенную в его обществе…
И вот однажды я просыпаюсь, швыряю в голову служанке принесенный хлеб — ибо, видит Бог, он был тверже, чем ее дубовая башка, — и спрашиваю:
— Какие сегодня вести о милорде?
— О милорде? Об Эссексе?
По окнам хлестал дождь — я и сейчас отчетливо вижу ее лицо в сером утреннем свете.
— О ком же еще, дура? Сию же минуту пошли за ним!
Она не двинулась с места, только захлопала ресницами, широко открыв рот, заламывая руки, принялась лепетать какую-то чушь. Я кликнула фрейлин, но ни одна не посмела сказать что-нибудь путное. Господи, после смерти Кэт ни на кого нельзя положиться! Я рыдала, вопила, выла:
— Где он?!
И снова неблагодарную роль вестника взвалил на себя Берли — один взгляд на него, и я снова забилась в истерике. Господи Боже милостивый, как я буду обходиться без этого человека, когда он умрет?
Разжиревший, скрюченный, постоянно страдающий одышкой, он тем не менее слез с носилок и отвесил положенный поклон, прежде чем печально сообщить:
— Мадам, его нет.
Глава 2

О, западный ветер, новей ты вновь,
И маленький дождик пролей,
Была бы со мною моя любовь,
А я — в постели моей.
— Как… почему… нет?
Старческие глаза Берли были тоскливы, как дождливая весна за окном. Вспоминает ли он прошлые случаи, когда вынужден был сообщать другие скорбные новости? Он чуть слышно вздохнул:
— Лорд Эссекс уехал, мадам, дабы присоединиться к флоту — к походу против Испании — и стяжать вам и Англии славу.
— Себе! — рыдала я. — Он хочет славы для себя! Плевать ему на меня и тем более на Англию!
О, совершенно ясно, что он обо мне не думал.
Любил бы — не бросил. Надо забыть его, выкинуть из головы эту жестокую и бесплодную любовь, немедленно, ради спокойствия моей души! Но разве словами рассудка уймешь расходившееся сердце, укротишь своевольную любовь? Я любила его тем больше (если это возможно), чем меньше его интересовала, — история, ведомая каждой женщине…
— Дайте перо, чернила, велите оседлать самого резвого коня, и пусть гонец ждет!
Берли поклонился:
— Сию минуту, мадам.
Дышащим яростью пером я выводила огненные буквы — требование немедленно возвращаться. Однако корабль уже вышел в Ла-Манш, его было не вернуть.
Недели тянулись нескончаемо; я жила по-вдовьи. Фрейлины пытались меня развеселить, все, кроме самой вдовы, Фрэнсис Сидни. Ее лицо стало желтее отцовского, пуританское благочестие сделалось еще более истовым, в церкви она молилась за успех нашего флота дольше и ревностнее, чем последняя дура-горничная. С чего бы это? Такая набожность у фрейлины неуместна.
Надо подыскать ей мужа.
Как все, кто никогда не засыпает простым сном невинного изнеможения, кто ночи напролет зовет божество забвения и не получает ответа на свои мольбы, я ненавижу утро. Ворочаясь с боку на бок в последней ускользающей полудреме, я услышала за опущенным балдахином щебет, нет, немелодичное чириканье:
Говорят, что черноват,
А по мне, так всем хорош.
О мой славный, мой забавный,
Лучше Джонни не найдешь.
— Кто там? — сварливо осведомилась я.
Слуги еще не вынесли ночную посуду, в комнате омерзительно воняло нужником. Я сердито повернулась на другой бок. Зубы в эти дни болели нестерпимо, не отпускали, пока Радклифф не смазала их клеверным маслом и Анна Уорвик не прополоскала мне рот aqua vitae. Занавеси раздвинулись, появилась раскрасневшаяся сияющая физиономия Бесс Трокмортон.
— Я, мадам, с приятным сообщением. Сэр Уолтер Рели прибыл ко двору с вестями из Ирландии, Америки, о своих людях и плантациях…
— Придержи язык! — резко оборвала я. — И не будь дурой! Он тебя не любит, иначе бы не уехал.
Она подняла брови и сделала круглые глаза.
Меня захлестнула ярость — она что, смеет думать то же самое обо мне? — и от злобы я заговорила резко:
— Прикажите немедленно подавать завтрак — хлеб и крепкий эль, никакого жидкого пива! И выбросьте сэра Уолтера из своей дурацкой башки! Он не женится, покуда вынужден покупать мою любовь, дабы расплачиваться с кредиторами, — а тем более на нищей бесприданнице вроде вас, без отца и семейства! А теперь задерните балдахин и дайте мне отдохнуть!
Лежа на подушке и тщетно пытаясь снова заснуть, я слышала, как она ходит по комнате и тихонько хлюпает носом. И не ей одной пришлось плакать в этот день.
Наутро снова пришел Берли, дай ему Бог здоровья, — ночные свечи уже догорели, взошло солнце, пригожая английская заря разбудила крапивника и малиновку, голубку и скворца, когда запоздалый соловей еще оглашал мокрые леса своими тягучими трелями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15